Влюблён безнадёжно.

Рано или поздно наступает момент, когда приходится переступить через себя. Вывернуться наизнанку, к чёртовой матери изорвать в клочья и без того потрёпанные нервы, растоптать свою гордость, бесцеремонно брошенную к ногам в истерическом припадке. Прийти в себя, подняться. Жалеть. Жалеть о сказанном и несказанном, о правде и неправде. О сорванном голосе, заплаканном лице и разбитых в кровь кулаках. И о том, что было сказано слишком поздно. . . . Ваня ставит на пол в коридоре пакет с бутылкой молока, говорит матери о том, чтобы она не ждала его слишком рано, и, хлопнув дверью, бегом спускается на улицу. Он нервно дёргает молнию на куртке до самого подбородка, почти прищемив его, и прячет глаза под длинной русой чёлкой, примятой большим черным капюшоном толстовки. Вечерний морозец слегка пощипывает щеки, и парень зябко втягивает голову в плечи. Беспокойно сжимает холодные руки в карманах и сам не замечает, как замедляет шаг, увидев вдалеке знакомую подъездную дверь. Он будто не видит больше ничего и никого кроме неё и окон без штор, в которых приветливо горит свет, а высокая темная фигура замирает напротив. И ноги непослушно прекращают шаг. Не идут. А в голове набатом бьёт одно единственное тревожное «НЕТ». Назад. Прочь. Но Бессмертных до боли стискивает зубы и несгибающимися пальцами нажимает на ледяные кнопки домофона. Кажется, дорога до нужной двери заняла целую вечность, пока парень то и дело останавливался, по семь раз прокручивая в голове почти забытые, но так тщательно отрепетированные реплики. И наступает момент, когда ему приходится толкнуть дверь в квартиру, и в нос тут же ударяет слабый запах мужского одеколона. Дыхание перехватывает. Через секунду Ваня видит перед собой непривычно осунувшееся лицо Пешкова на уровне своего и замирает, не в состоянии сказать ни единого слова. Большие карие глаза Сергея, внимательно вглядывающиеся в лицо напротив, в темноте коридора кажутся совсем чёрными. Глубокие, почти бездонные и будто бы видящие больше, чем хочется показывать. Парень бросается в холодные объятия Бессмертных. В груди Вани болезненно щемит от, оказывается, такой долгожданной близости, и он крепко жмется к плечу Пешкова, прячет замерзший нос в теплую одежду и прижимает его крепкое, но, кажется, ставшее таким маленьким, тело к себе так сильно, как только может. — Прости, — проговаривает Серёжа и очень скоро отстраняется. — слишком давно тебя не видел. Проходи. Ваня мысленно ругает себя за свой внезапный порыв и, когда остаётся за спиной уходящего друга, зло чертыхается и больно впивается ногтями в ладони. — Задам, по-моему, неебически тупой вопрос, но который обычно задают гостям: ты будешь чай или кофе?