Влюблён безнадёжно.

— Не пью кофе вечером, — Врёт. Знает что врёт, ведь уже давно не ложится раньше четырех часов. — И так сна нихера. — Я понял. Пешков читает Бессмертных как открытую книгу. Прячет за плечом свой слишком заметно обеспокоенный взгляд. Ваня никогда не умел качественно врать. Чётко отрепетированные фразы, большие паузы, сделанные с целью скрыть выдумывание на ходу, бегающий взгляд широко раскрытых зеленых глаз, беспокойные руки и губы, изжёванные в кровь. В общем-то, кажется, нет в мире ничего более очевидного чем его ложь. Серёжа ставит перед парнем на стол кружку с горячим чаем, к которой он тут же пристраивает холодные руки. Тихо, молчаливо, рассеянно. А в голове бардак такой, что самому не разобрать. Парень опускается на стул рядом. И нет места для шуток, глупых подкатов и смелых прикосновений, даже для взгляда. Едва хватает только для того, чтобы аккуратно позвать по имени. Кудрявый ругает себя за нерешительность. — Как ты? Спрашивает самое банальное из того, что собирался спросить, а на языке столько вопросов. — Да нормально. А ты? — Тоже. Сегодня морозно. — Да. — Ваня молчит. — Завтра тоже. Будет. Говорит настолько уверенно, насколько ему только хватает сил. Исподтишка смотрит на опущенные ресницы Пешкова, пока тот задумчиво разглядывает свои руки. И эта их встреча выглядит так несуразно и странно, будто они оказались на этой кухне вдвоём совершенно случайно как незнакомые люди, сидящие на соседних креслах в общественном транспорте. Парень осознает глупость ситуации, и Серёжа с облегчением замечает улыбку на его лице. И будоражащий разум его растрепанный, усталый и привлекательный образ как и раньше вдруг заставляет сердце бешено трепыхаться в груди, передавать дрожь по всему телу — это почти больно. Почти нестерпимо больно. Ваня нервно хохочет во весь голос. Закрывает лицо руками, откидывает назад волосы, трёт пальцами виски, и это будто бы даёт разрядку, потому что Серёжа тоже становится менее серьёзным. — Ты, блин, так напугал меня, дурак. — Парень изо всех сил пытается показать, как сильно он злится, но получается лишь мягко журить Бессмертных, словно ребёнка. — Игнорирует чуть ли не целый месяц, отвечает отстранённо, ведет себя странно. А сейчас сидит и хохочет. Улыбка на лице Вани погасла так же быстро как появилась, и он тревожно забегал глазами по комнате. Пешков заметил это. — Ты расскажешь, что у тебя произошло? — В ответ упрямая тишина. Сергей выжидает ещё пару секунд. — Если не хочешь, можешь не говорить. Я не принуждаю. Ваня притягивает за загривок свое внутреннее убегающее в такой важный момент желание все рассказать, разобраться и покончить с этим. Он не знает, где нашёл на это силы, но говорит тихим голосом: — Нет, я хочу. И внутри что-то лопается с глухим треском, в носу неприятно щиплет, и парень прячет раскрасневшееся лицо в ладонях. Вытирает мокрые щеки рукавом. Он так устал. Он чертовски устал обманываться. Слезы больно жгут свежие ранки на губах. Нет больше сил сдерживать рыдания, отрывисто вырывающиеся наружу и так по-детски содрогающие широкие мужские плечи. Он разбит. «Я больше не могу. Мне плохо. Я ничего не вижу.» Напуганные карие глаза напротив и большие крепкие руки, обхватывающие заплаканное лицо. Серёжа после третьей попытки заставляет парня посмотреть на себя и, ему кажется, он все понимает. — Я думал, — Бессмертных неконтролируемо всхлипывает между фразами, не заканчивая их. — я боялся. Это так…ты и я… Он оказывается перебит и заключён в нежные молчаливые обьятия. Позволяет себе открыться, во второй раз поддаться эмоциям, спрятаться в плече Пешкова, хватаясь за него словно за спасательный круг. Он побежден. Просто уничтожен собственными чувствами. . . . Тогда Ваня впервые задумался о том, чтобы полюбить раз и навсегда. Когда он поверхностно обсматривал эту мысль со всех сторон, ему она казалась такой обязывающе звучащей типа «ты должен до конца жизни заниматься одним делом» или «до конца жизни ходить в одной и той же одежде». Или тем, у чего обязательно будет конец, как у пребывания в школе одиннадцать лет подряд или жизни, например. У слова «навсегда» нет конца. Конец наступит только если ты того захочешь. Как луч, который даёт себе начало и уходит в бесконечность, а становится отрезком только потому что его ограничили точкой. «Навсегда» вневременно.