Реабилитация

Хршшшт, хррршт, хррршт. Женя с удовольствием слушала, как хрустит под ногами свежий слой снега. Она пошевелила босыми пальцами в стареньких, тщательно залатанных валенках и в который раз удивилась, что ногам очень тепло. Возле поленницы намело изрядно, видно, ветер вчера дул прямо в этот закуток, так что ей пришлось вернуться к домику за лопатой и разгрести сугроб. Набирая поленца и всё время поправляя сшитые из старой фуфайки рабочие рукавицы, она впервые после приезда обратила внимание на возвышавшийся изрядно поодаль от старенького штакетника, окружавшего дворик бабы Лены, солидный дощатый забор, не глухой, а с затейливыми коваными вставками. – Баб Лен! – Женя сложила аккуратно обметённые полешки в ящик. – Баб Лен, а кто у вас это за таким красивым забором живёт? – Только заметила? – усмехнулась баба Лена. – Это городские приехали года четыре назад. Нет, шесть уже. Фермерствовать захотели. Наше престарелое царство, конечно, кряхтело и посмеивалось, но они упрямые оказались. Кредитов понабрали, всю родню подтянули, первые два года убивались, а потом – раз-раз, и пошло у них. И сеять стали – овёс, ячмень, рожь, скотину завели – коров, бычков мясных, овец – породу какую-то привезли из Ростова что ли, с юга, в общем. В прошлом году за Матвеевкой заброшенные колхозные земли взяли – под картошку и свёклу кормовую. Это что! – баба Лена достала из буфета жестяную баночку и принялась открывать. – Два года назад к этим ребятам их друзья приехали. Из Питера, кстати. – Тоже фермеры? – Женя подошла к печке, открыла заслонку и подкинула пару сухих, ещё вчерашних полешек, терпко и сладко пахнувших смолой и летом. – Фермеры, но не такие. Они тут всех бабок наших чуть с ума не свели расспросами! Травки они выращивают у себя – лекарственные и приправы всякие, и дикие собирают, а ещё ягоды, грибы, сушат, потом пакуют красиво и рассылают через компьютер. – Через интернет? – Ну да, через него! Так вот они бабок наших-то и мучали на предмет лекарственных трав – какие в лесу растут, какие из них можно выращивать, чтобы силу при этом не теряли лечебную. Так довели наших травниц, что впору было их этими травками отпаивать – литрами, – баба Лена усмехнулась и наконец выудила из банки искомый пакетик. – Ты, Нюся, вот что, не раздевайся, сходи к бабе Люде – это вон тот дом, позади моего сарая. Где синий забор, да. Они в Тотьму собираются, отнеси вот деньги ей, попроси лекарство мне купить, она знает какое, сама такие же таблетки пьёт. И продуктов пусть купит, как обычно. – Баб Лен, давайте я денег дам! – Женя хотела было метнуться к сумке. – Ты глупости, дочка, оставь! Не обижай меня! Я же говорила тебе, Валюша мне помогает, Тася с Тёмкой, да и пенсия у меня хоть и небольшая, но мне много не надо. Я их деньги и не трачу почти! Так что брось! – она сердито насупилась и сухоньким кулачком слегка пихнула Олю в плечо. – На, иди! И не забудь Людке сказать, чтобы она муку ржаную не забыла, как в прошлый раз!. Женя снова нырнула в ставшие уже привычными валенки, поверх городского пуховика натянула данную бабой Любой меховую душегрейку, которую та выписала Жене в первый же день, скептически оглядев её лёгкий и хлипкий по местным меркам наряд. К душегрейке прибавился шерстяной платок и пухлые серо-голубые варежки из пушистой шерсти. Варежки были неимоверно тёплыми и такими уютными, что их хотелось обнимать, а не носить. Она вышла вдоль штакетника на узенькую тропинку, ведущую к синему забору. Пришлось обойти немаленький участок, прежде чем в заборе обнаружилась калитка. Она осторожно постучала, ожидая услышать собачий лай. И услышала – звонкий переливчатый брёх, а следом сквозь доски забора просунулся лисий нос владельца лая – небольшой и, как показалось Жене, слегка вздёрнутый. Затем нос исчез обратно, а лай возобновился. – Стрелка, замолчи, подлючая, кому говорят, пшла! – калитка приоткрылась, и в проёме появилось обветренное мужское лицо, преимущественно состоявшее из бороды. То, что не было скрыто бородой, приобрело недоумевающее выражение: «Ты кто?». – Я к бабе Люде. Я от Елены Алексеевны, – не встретив понимания, Женя поправилась. – От бабы Лены, она денег дала на покупки, я – передать. – А, ну заходи! Заткнись ты, холера рыжая! – прикрикнул владелец бороды на владелицу курносого носа и звонкого лая, которая на безопасном расстоянии от хозяина клубилась рыжей кубышкой по снегу и всячески изображала служебное рвение. Он открыл перед Женей старенькую обитую дерматином дверь, пропустил, а потом прошел вперёд и крикнул: «Мать, к тебе от тёть Лены». Из дверей, переваливаясь уточкой, шустро выкатилась старушка, на вид одних с бабой Леной лет, только круглее и приземистей. – Здравствуй! Это ты, что ли, Валькина подружка из Ленинграда на эту, как её ребял… ребля...реблитацию к Ленке приехала?. – На реабилитацию, – автоматически поправила Женя и закашлялась, когда до неё дошёл смысл сказанного бабой Людой. – Я не… Я просто в гости. В отпуск, Валя там сказала, что… – Да ладно, не мельтеши, зачем приехала, тебе лучше знать. Чего там Лена Лексевна мне наказала? Женя передала деньги и повторила просьбу бабы Лены, не забыв про ржаную муку. – Да помню я про неё, помню, сама ж потом Ленкиным пряникам, как малая, радуюсь, – баба Люда споро надела растоптанные и обрезанные до щиколоток валенки и пошла провожать Женю, ограждая ту от попыток шустрой Стрелки цапнуть гостью за пятку. – Давай, детонька, иди, Ленке передай, что завтра вернёмся. И что на пряники приду! Если и правда муку не забуду, надо бы записать, – и покряхтывая, засеменила к дому. Женя вышла за калитку и медленно побрела вдоль забора обратно. «Зачем. Зачем я приехала? Реабилитация…Я просто сбежала». Евгения вспомнила, как после очередной ссоры с мужем едва добралась до кровати, как потеряла сознание от дикой головной боли, вспомнила солёную алую волну, накрывшую её с головой. Вспомнила дикий страх, когда очнулась уже под утро и в первые минуты не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, ни даже губами. Вспомнила, как хрипело внутри неё: «Инсульт? Парализовало? Дети! Катя… Марго... увидят! Господи! Что делать? Господи, пожалуйста! ПОЖАЛУЙСТА!!!». И как с трудом начала возвращаться способность двигаться, как она еле-еле перевалилась на правый бок и попыталась снять ноги с кровати. А когда спустя миллион лет это удалось, понадобилось ещё пару тысячелетий, чтобы попытаться сесть. Когда удалось и это, когда разлепились губы, чтобы выдавить полузадушенный всхлип, она поняла, что то, что она сейчас встанет – будет чудом. Что она очнулась вообще – это чудо. Чудо, которого могло бы и не быть. Встала, одну за одной переставляя ноги, по стенке дошла до кухни, набрала воды и пила, стуча зубами о край стакана. Как она досидела на кухне до пробуждения девчонок, как покормила их завтраком, как отправила в школу – Женя помнила смутно. Хорошо ещё, что Боря ушёл, не дожидаясь её пробуждения. Как всегда, когда он после ссоры уходил спать на диван в кухне. И всегда закрывал за собой дверь. Так что её ночных приключений он не слышал. Да даже если бы и слышал, в очередной раз посчитал бы, что это она им так манипулирует. По-настоящему Женя очнулась тогда, когда позвонила Вале и, описав симптомы, спросила, стоит ли ей идти в больницу и в связи с этим попросить Валю предупредить шефа, что она чуть опоздает. В ответ суперсдержанная коллега, не особо стесняясь в выражениях, высказала Евгении всё, что она думает про таких вот идиоток, которые своей идиотской упёртостью, идиотскими правилами и идиотским чувством долга загоняют себя в грёбанную могилу. На фоне всего «идиотского» «грёбанная» звучало приятным разнообразием. Коллега и подруга долго уговаривала Женю пойти к врачу. Но единственное, на что получила согласие это обещание посидеть дома денёк, благо, что впереди – выходные. Женя легла на незаправленную постель, и на неё снова нахлынули воспоминания о прошедшей ночи, а следом – и вечерней ссоры. Женя быстренько накормила семейство ужином, благо Марго успела к маминому приходу сварить бульон и даже почистить овощи для супа. Наскоро поинтересовавшись у старшей, как у той дела в школе, Женя одновременно села с младшей за примеры, в очередной раз удивившись тому, как сильно отличается учебник по математике за второй класс не только от того, по которому училась она сама, но и от того, по которому всего семь лет назад училась Маргарита. Победив непослушные примеры и отправив Катюшку учить очередной стих, Женя поспешила за компьютер. Шабашка должна была быть готова к понедельнику, и она уже несколько дней после работы по три-четыре часа проводила за компьютером, верстая таблицы с данными, сводя их в формулы и вычерчивая графики. Работа, в общем-то, была несложная, но муторная и много её. Зато и заплатят неплохо – целых двенадцать тысяч за неделю работы. Правда, от этой работы ломило уже какой день всю правую сторону и жгучим колом отдавало в правый висок. Но деньги нужны ох как – у Марго впереди два выпускных года, нужны репетиторы по химии и биологии, иначе сложно будет попасть в престижный вуз. А Катю нужно продолжать водить на плавание, иначе вернутся проблемы с лёгкими, с которыми они борются с самого Катюшкиного рождения. Всё это вихрями носилось в Жениной голове, пока она верстала таблицы, и цифры то и дело вспыхивали алыми всполохами боли. Она даже не слышала, как Боря долго с кем-то разговаривал по телефону. – Жень! Женёк! – когда муж называл её так, она заранее готовилась к худшему – сейчас будут нелицеприятные новости. Не ошиблась и в этот раз. – Мама звонила. Там это… Привет тебе передаёт. И это… У Иры. Ну, в общем, она опять с работы ушла… И за Гришку надо в садик и вообще. В общем, я возьму двадцать тысяч из нашего фонда. Это был не вопрос. И не просьба. Это был свершившийся факт. Не первый. И, как отчётливо понимала Женя, далеко не последний. Свекровь растила Борю и его сестру Иру одна. И очень умело вложила в голову старшего сына идею о том, что она пожертвовала всем, чтобы поднять их на ноги. И это несмотря на то, что Боря с 17 лет пошёл работать в ремонтную мастерскую и благодаря своим золотым рукам уже к 23 годам открыл собственную крохотную конторку по ремонту бытовой техники, а потом через три года и ещё одну. Свекровь, не дожидаясь пенсии, оставила свою, не особо пыльную работу завхоза в детском саду и засела дома по предлогом того, что у Бориной сестры Ирины – сложности в учёбой, и ей требуется больше внимания, чем обычному ребёнку. По мнению Жени Ире требовался ремень, поскольку девица хоть и была квёлая и туповатая, но по-житейски шустрая, и быстро сообразила, как разыгрывать из себя непонятого и сложного подростка, чтобы вить верёвки из матери и брата. Как следствие – ранние загулы и беременности, логично завершавшиеся непременными абортами, неоконченное образование – впихнутая даже в совсем уж гуманитарный вуз на платной основе Ира была отчислена за патологическое отставание и прогулы после второго курса. Потом было пристраивание на не требующие особого ума работы, в котором поначалу принимала участие и сама Женя, подыскивая для нерадивой золовки работу попроще. Но потом перестала, когда знакомые, через которых Женя устраивала Иру на работу, метко и почти синхронно выдавали характеристику – тупая горластая хабалка. Апофеозом жизненного пути мужниной сестры стала влюбленность в какого-то типа, якобы то ли режиссёра, то ли художника, и одержимость желанием подарить ему наследника. Когда Ирина забеременела, то ли режиссёр, то ли художник стал тихо, но эффективно растворяться в тумане. А когда растворился окончательно, что бы то ни было предпринимать было уже поздно, и на свет появился Гриша – болезненный и хрупкий мальчишка, к которому Женя испытывала жалость, поскольку под присмотром бабушки и горе-мамаши из пока неплохого и вдумчиво-мечтательного мальчугана вряд ли могло вырасти что-то путное. Она даже поощряла Борю к тому, чтобы он хоть какое-то время проводил с племянником и показывал ему образец мужского поведения. Женя не возражала и против финансовой помощи свекрови и золовке. Но когда это превратилось в обязанность, более того – в повинность, несмотря на любые финансовые обстоятельства в их собственной семье, она попыталась объяснить мужу, что всё-таки он прежде всего – её муж и отец двух быстро растущих дочерей, а уже потом сын и брат. Несколько лет эти попытки носили крайне деликатный характер, выражаясь в тонких намёках и недосказанностях. Но в последние пару лет остро стал вопрос о том, что их крохотную двушку, за которую они наконец-то ценой строжайшей экономии выплатили последний взнос, хорошо бы поменять на что-то более просторное. Да и девчонкам помимо насущных одежды и учебников требовались курсы, кружки и многое другое. И Женя, с трудом преодолевая брезгливость к любого рода выяснению отношений, от намёков перешла к сути. Без толку. Не было у неё таланта к скандалам и шантажу. Чаще всего всё заканчивалось слезами, молчанием, иногда длившимся несколько дней, и ночевкой мужа на диванчике в кухне Вот и вчера… – Борь, мы же с тобой договаривались, что ничего не будем брать из этих денег. Нам осталось чуть-чуть подкопить, и можно будет первый взнос осилить! – Жень, я понимаю, но и ты должна меня понять. Я же не могу… Мама тоже, у неё пенсия маленькая, как она с этим всем, Гришке надо в логопедический. Женя с трудом подавила рвущееся наружу замечание о том, что пенсия у мамы была бы больше, если бы она доработала до этой самой пенсии, а Ире уже четвёртый десяток пошёл, и пора бы включить, наконец, мозг. – Борь, я всё время должна. Тебе, твоей маме, твоей сестре. Но я детям своим должна! У Риты через два года выпуск. Куда дальше? Чтобы вуз, ты же знаешь, надо деньги в любом случае, если не платно, то репетиторов. А у Кати... – она потёрла висок, где пульсировала ноющая ломота. – Её вообще на море надо, все врачи говорят. И мы планировали в этом году, Борь! Мы четыре года назад были, зато они потом всю зиму без соплей жили, даже мелкую к врачам не водила тогда практически! Ты же видишь, сколько я сижу, да и ты по выходным дома не бываешь, торчишь на этой «Юноне». Сколько можно, Боря? Вспоминать дальнейший маловразумительный диалог не хотелось. Он повторялся много раз и заканчивался одним и тем же. Безысходностью. Звонок в домофон пропиликал совершенно неожиданно. Девчонкам из школы рано, да и ключи у Марго есть. Муж?