Реабилитация

Это был не муж. Дверной глазок продемонстрировал встревоженно-бодрый и чуть курносый профиль Валентины. – Привет! Ты как это с работы вырвалась? И зачем, Валь! Ну я ничего же, нормально уже всё. – Женька, не беси меня. С работы – я Симагину сказала, что «Арсенал» опять левую сверку прислал, и что я хочу лично в глаза их бухгалтеру взглянуть. Что, кстати, недалеко от истины. Только я в глаза их бухгалтеру через Ватсап уже посмотрела. Ладно, фиг с ней, с этой работой. Жень, ты же понимаешь, что ещё парочка таких вот приходов, и ты двинешь кони? – Да ничего я не двину… – Двинешь. А если не двинешь, то будешь валяться полудеревом. Оно тебе надо? – А что делать? Что? Разговоры? Толку от них никакого. Развод? А девчонки? Так оставить: я не могу уже так, Валь, сколько можно? – Жень, я тут подумала, ты только не это… Не отвергай сразу. Ты же про мою бабушку знаешь, ну которая под Вологдой? – Которая тебя вырастила? Конечно, ты рассказывала. – Так вот. У них там перестроили старую, ещё советских времён лесопилку под какое-то современное производство. Брикеты какие-то, что ли, будут делать. Я это к чему. Фабрику эту выкупил и перестроил Сашка Бурденко, мой бывший одноклассник. И он меня уже какой месяц долбает, чтобы я приехала и наладила им прогу типа Меркадо, только в их области. Но, как ты понимаешь, я мелкого никак не могу оставить, у нас же, сама знаешь, неделя в саду, неделя с соплями дома. Да и Ксюха моя чего-то в пубертат так входит, что хочется лопатой пришибить иногда, прости, Господи. В общем, не могу. – Ты, Валь, к чему клонишь? – Не клоню, а прямо говорю – поезжай. Я бабу Лену предупрежу, она тебя как родную примет. А Сашке всё равно, по большому счёту. Симагин тебе пол-отпуска обещал за осенний аврал с этими идиотами из «Руна»? Вот и воспользуйся, пока он не забыл. Денег заработаешь заодно, Сашка нормально заплатит, не сомневайся. А работы там не сильно много. Но главное, ты из этой своей карусели хоть ненадолго, но выйдешь. Может, получится посмотреть на всё это со стороны. Иногда полезно бывает. Да и Борьке твоему подумать надо, хотя это вряд ли, конечно… В общем, давай, мать, пока тебя в очередной раз не жахнуло. – А девчонки? – А что девчонки? У тебя Марго твоя – уже, считай, хозяйка. Ты когда сутками при авралах на работе сидишь, сама же говоришь, что она у тебя – первая помощница. Катерина тоже уже не маленькая. Да и всего то дней на девять, десять. Как Женя вписалась в этот, как она его называла, блуд, она не понимала совсем. Не понимала, когда собирала чемодан и сбивчиво объясняла мужу, куда её несёт и зачем. Не понимала, когда делала с Марго заготовки, наставляла по хозяйству и отворачивалась от слишком уж пытливого взгляда дочери, которая будто чувствовала, что с мамой что-то не то. Не понимала, когда сидела в полупустом почти вагоне и тупо смотрела на бесконечную чересполосицу засыпанных снегом лесов и завьюженных полустанков. Не понимала, когда тряслась в стылом пазике, добираясь до села, где жила Валькина бабушка. Не понимала и сейчас, когда вот уже третий день жила у бабы Лены, в уютном старом домике, на удивление тёплом и ухоженном. На дворе раздалось густое и неторопливое «Гав-гав». Это Чапай, чёрный кудлатый кобель, стороживший двор, сигналил о том, что кто-то пришёл, и что этот кто-то хорошо Чапаю знаком и опасности не представляет. Баба Лена накинула кацавейку и поспешила во двор. Женя прислушалась к приглушённым женским голосам, к которым иногда прибавлялся какой-то басовитый низкий кашель. – Нюся, ну-ка сумки помоги. Людка приехала с города наконец-то. Я уж боялась, что не доедут, мести начинает. Но, говорит, повезло им, трактор до Матвеевки шёл, дорогу чистил. А здесь уж наши местные всё время туда-сюда шастают, раскатали. Ишь, не забыла муку то! Сейчас мы прянички затеем. Люблю я их, магазинные – дрянь редкая, особенно сейчас. То ли дело свои, домашние. У меня, тем более, секретный рецепт есть, – баба Лена хитро усмехнулась. – Валюха мне из компьютера распечатала, года четыре назад, ну я кой-чего от себя доработала, само собой. Баба Лена шустро засеменила по кухне, доставая какие-то плошки, баночки с сахаром и совсем уж крошечные бутылёчки с пряностями. Её руки мелькали ловко, затевая тесто, добавляя то муку, то воду, то содержимое загадочных бутыльков. – Баб Лен, вам помочь? – Нет, что ты, чего тут помогать, дело нехитрое. Хотя, вон в том пакете – лекарства мои, переложи в аптечку, вон она, в серой коробочке на буфете. Женя полезла в буфет за коробочкой и нечаянно зацепила какую-то папку, откуда посыпался целый ворох старых фотографий. – Ой, простите, пожалуйста, я не нарочно! – Да что ты, Нюсь, Господи! Я недавно эту папку достала с чердака, хотела перебрать, да всё никак руки не доходят. Сложи их обратно, да и всё. – А можно посмотреть? – Конечно, можно, только там старые совсем. Женя всматривалась в пожелтевшие, выцветшие фото, на которых были лица незнакомых ей людей, красивые и не очень, грустные, весёлые, серьёзные. Лица, на которых была печать пережитой жизни, и совсем ещё юные, которых ждала впереди жизнь – или смерть, ведь судя по времени, когда были сделаны эти фотографии, впереди была страшная война… Часть фото была более позднего времени, 70-е или 80-е годы, явно сделаны любительской камерой. На них Женя углядела даже свою подружку Вальку, совсем ещё кроху, которую узнала по характерному хитрому прищуру и озорной курносости. Последней Женя подняла с пола фотографию, на которой был запечатлён статный высокий молодой мужчина в лихо заломленной кепке, опиравшийся рукой на груду брёвен и смотревший в камеру с тем же, что у Вальки, прищуром. – Это ваш муж? Валин дедушка? – Он самый. 23 года ему тут. В первый год после нашей свадьбы, когда он только на лесопилку устроился. У нас тут работы не особо большое разнообразие. К сельскому хозяйству у него, у Лёшки моего, склонности не было. А кроме этого – только лесопилка. Там ему нравилось – свобода, говорил. Уедут на дальний участок, бывало, на дня два-три, ну и, конечно, там свобода, особенно до этого дела, – баба Лена выразительно постучала себя пальцами по горлу. – Но запойным он не был, да и опять же, работа тяжёлая, много будешь пить, не сдюжишь. Да только таких незапойных там раз-два, и обчёлся. Вот и получилось, что из-за приятеля его, Генки – этот с 15 лет не просыхал, мой Лёшка и покалечился. Придавило брёвнами. Я когда его в больнице увидела – чёрный весь, без памяти, думала всё, вдовой стану в 27 лет. Но нет, выжил. Бабка его, Валентина Семёновна, Царствие ей Небесное, сильная молитвенница была. Вымолила. Вальку – в честь неё назвали, между прочим. Ну вот, значит, вымолила, да. Очухался, выжил. Год с лишним лежал, вставать не мог, она за ним всё ходила. Родителей то что его, что моих в войну не стало. Вот она его и растила, как могла, и тут, хоть сама уже и совсем согбенная была, а его выходила. Я только-только Коленьку родила тогда, даже двух месяцев не было, а девчонкам – семь и три. Пришлось мне его в ясли отдавать и работать идти на ту же лесопилку, нормировщицей – жить то на что-то надо. Когда Коленьке до полгодика неделя оставалась, заболел он. Температура высокая, задыхаться начал, в районную повезли, там сутки пролежал и… Баба Лена отвернулась и, опустив голову, перекрестилась на икону. – Умер сыночек. Не пожил ничего. Она помолчала ещё, потом повернулась к плите, завозилась, доставая противень. Женя понимала, что надо что-то сказать, но слов почему-то не находилось. – А Лёшка таки встал, подняла его баба Валя, подняла. То ли молитвой, то ли травками и притирками всякими, но подняла. Больше года пролежал, да, а потом понемногу садиться начал сам, а потом и встал. Скособочило его чуть на левый бок, но ходил. Только мужская сила к нему никак не возвращалась. Мы тогда как чужие жили. Да мне после смерти Коленьки и не до этого было. Если б даже мог. Ходил неприкаянный, на работу у нас калеке трудно устроиться. Но тут опять Господь не оставил, я думаю. Открыли прессовочный цех, вот он туда и пошёл. Выпивать, правда, больше стал… Баба Лена споро подмесила тесто и начала отделять от него небольшие колобки, аккуратно укладывая их на противень. – Когда Коле четыре годика могло быть, я в тот день пораньше освободилась, подъезжаю на своей Нюрке – кобылку так звали, мое транспортное средство тогдашнее. Подъезжаю, а у конторы мой Алексей стоит, изрядно уже набравшийся, что-то мужикам рассказывает. Увидел меня и начал пальцем тыкать: «Это она, она сына моего не уберегла, наследника моего». И по матери меня… Дальше себя не помню. Уже потом мне рассказали, что я его по всему посёлку гнала, да нагайкой нахлёстывала до самого нашего дома. Вроде бы он успел в баню вбежать и заперся там. Иначе насмерть захлестала бы. А я не в себе была. Ничего не помню. Бабы говорили, что я Нюрку всё на дверь бани нашей пыталась науськать, тараном, значит. А потом вроде как в беспамятство впала, сознание потеряла. Нюрка меня такую и привезла к конторе, там уже меня в себя привели, откачали. Домой боялась идти. Думала, не простит Алексей мне такого позора. Хорошо ещё, что девчонки мои в школе в то время были, не видели этого всего… А он на несколько дней к бабе Вале ушёл, похлестала я его здорово, лечиться, значит, пошёл к ней. Спасибо ей, Валентине Семёновне, упокой, Господи, её душу! Не только тело, мозги она ему тоже вправила, видно. Пришёл тихий, хоть и смурной, прощения попросил. По кухне потянулся духовитый парок, в котором смешались терпкий запах ржаного теста, горьковатая медовая карамель и какой-то совсем уже непознаваемый, щемяще-томительный аромат пряностей. Баба Лена, чуть прикряхтывая, шустро вытащила противень и, развернув, отправила его обратно в духовку. – С одного боку сильнее печёт, зараза... – И что, он, муж ваш, так и простил вас? – Женя всё ещё переваривала услышанное от своей хозяйки. – Не знаю, Нюсенька, не знаю… Тут такое дело… Вскоре после этого случая к нему вернулась… Эта, в общем, супружеская возможность, значит, мужская к нему вернулась. Бабы потом шутили, что у меня нагайка волшебная оказалась. На селе то ничего не скроешь. А простил ли… Думаю, что нет. Когда старшая наша, Тася, уже в город уехала, на первом курсе училась, у него рак открылся. В позвоночнике. Сгорел за полгода. И когда уже совсем плохой лежал, не говорил со мной. Отворачивался и всё о чём-то своём думал. А может, и простил, да о чём-то другом сожалел. Один Господь Вседержитель знает… Женя легла спать. Но заснуть долго не получалось. В доме витал еле уловимый пряничный аромат. Он не успокаивал, напротив, снова и снова заставлял возвращаться к рассказу бабы Лены. Зачем? Зачем это всё? Зачем её жизнь?