В цвете олимпийских колец

Жизнь, штука такая, цикличная на самом деле. Стоит о чём-то задуматься, чего-то захотеть, выйти из какой-то точки, как однажды утром проснёшься и поймёшь, что вновь в эту же точку и вернулся. Иногда это промежуточное состояние длится годами, иногда день-два и ты снова встаёшь с кровати по будильнику, собираешься и едешь на другой конец Москвы в переполненном метро. Или не метро, конечно, но тут уже как кому повезло. Артуру не везло. Долго не везло, методично. Кто-то бы сказал, что судьба ненавидит его, раз так тщательно и долго выкручивает суставы и оставляет гематомы на коже, но не Артур. То ли дело было в дурной голове, то ли в неистраченном ещё оптимизме. В принципе, и то и другое вполне имели своё место, но только, видимо, в глазах других. В глазах кого угодно. Может быть и в глазах самого Артура это было тоже, но когда утром взгляд в ванной падал на своё отражение, так не казалось. Казалось, что он не выспался, не выпил кофе, может быть весело провёл предыдущую ночь, но… Нет. Скорее нет. В глазах отражения из ванной читалась дикая усталость. От однотонной протяжённости всех дней недели, исключая, разве что, воскресенье. Да и то не факт, потому что, честно попытавшись вспомнить, Артур не нашёл в своей памяти ни одного памятного воскресного дня или дня, когда он бы просто реально смог отдохнуть. Впрочем, жаловаться всё равно было не на что, и некому. Жизнь била фонтаном, рекой, ключом… Скорее правда гаечным и по голове, оглушая, ослепляя, оставляя дезориентированного на съедения химерам ночных снов и, неожиданно, адской влюблённости. Та разливалась под кожей вместе с тёплой кровью, грела, когда так отчаянно не хватало тепла и растворялась, когда дело доходило до действий. Уверенности, что ему ответят взаимностью не было. В общем-то, как и уверенности в том, что потом ему не дадут с кулака в нос или не придушат где-нибудь в чёрной подворотне тёмной-тёмной ночью. Хотя в некоторых, исключительно особенно драматичных сюжетах, когда его чувства оказались не только втоптаны в грязь, но и он сам был не хило унижен, это казалось лучшей идеей. Не всегда конечно. Есть же в конце концов страны, в которых люди более толерантны, чем в России, но… Конечно, это абсолютно точно было не то. И не так. В хорошие дни, когда в голове помимо надоевших песен появлялась ещё одна, а над головой по-весеннему пели птицы, по ночам расцветали и хорошие фантазии. О нежных руках, о счастливых вечерах вместе, о чистой, искренней и взаимной любви, что называется «до гроба». Артур вздыхал и засыпал спокойно, пока на следующее утро не возвращались морозы или ужасная наледь, или столпотворение народа в метро. Взбесить, ровно, как и уничтожить настроение могло всё что угодно, любая, даже самая незначительная мелочь или неаккуратно брошенное слово. Только не от него. В семь вечера, возле ледового, ровно и каждый день, Марк ждал его с кофе. Со сладким кофе с отвратительной корицей, которую Артур искренне ненавидел всей своей душой, однако принимал его и пил, потому что такой кофе нравился Марку, а Марк к тому же так улыбался… Сердце сходило с ума. Несколько первых минут, слушая неутомимого друга Артур просто старался успокоить сердцебиение, уговорить его начинать свои долгие беседы азбукой Морза, хотя бы не в непосредственной близости Марка. — Пожалуйста, перестань, — шептал он себе дома по вечерам, когда особенно невыносимо ныло и горело и обжигало всё вместе. Неозвученные чувства, влюблённость. — Пожалуйста, хватит, хватит, хватит… В такие моменты он сам казался себе сумасшедшим. Сам пытался себя разубедить, что не может так ломать по одному болезненно-прекрасному излому чужих бровей, линии губ. Не может! Не может! Нет! А потом сдавался. Под батареей зимой было не так тоскливо-одиноко, не так холодно и хотя бы озноб на время проходил. Артур как будто впадал в некоторое состояние анабиоза, выходя из него поздно ночью, чтобы вернуться в кровать и замкнуть начатую утром петлю. Вся его жизнь в какой-то момент превратилась в одну маленькую петельку, затягиваемую каждый вечер, только, к сожалению или к счастью, ещё не на шее. Утром всё вновь начиналось сначала, и так день за днём. Всё изменил чемпионат России. Хотя, может быть, это началось и раньше, может быть закончилось бы и позже, но, произошло всё именно так и никак иначе. Они оказались по разные стороны, совершенно — Марк стал первым, превзойдя всех и даже свои ожидания, Артур же тонул в посредственности и неточности. Что это было на прокатах, сказать было сложно, порой невозможно, горло так и норовило пережать и в конечном итоге Артур просто отказался говорить с кем-либо вообще на эту тему. Даже с Марком, как бы сильно не хотелось ощутить его руки и подставленное плечо, Артур не мог так подставляться. Не мог, не хотел и не стал. Чемпионат Европы, выигранный Марком, он смотрел тоже. Переживал, кусал губы, ногти и локти, даже черканул пару строк потом в пустующую уже примерно пару месяцев переписку в мессенджере. Артур перекрывал все входы и выходы, зашивал намертво все возможные поползновения и принятые решения всё ему рассказать, запирал их глубоко в сердце. Но в Пекин он всё равно полетел. В самый разгар событий, попав в самое пекло, когда на Марка таращились со всех углов, он махнул ему рукой, написал несколько сообщений и погас. Как-то выгорел, выдохнул, уснул случайно и проснулся в его номере, но так же без Марка и без каких-то его следов, кроме накинутого на плечи пледа. Сообщения так и остались непрочитанными, а в мусорную корзину полетела вся решимость. Первым обратным рейсом Артур вернулся в Москву. Влюблённость сжирала его изнутри и он нёс её как личный крест, не решаясь тревожить Марка, не решаясь рассказать ему. В свои восемнадцать, Артур чётко знал только одно — любовь ломает хуже всего. Гасит силы и надежду, выкручивает всё живое, перетирает, ломает кости. И остаётся в душе цветом глаз любимого человека.