Тайны Солнца

      Последний раз Призрачная гора хранила скорбное молчание столь долго, когда проводили панихиду по Джару, погибшему в реке Забвения богу. Ныне же было ощущение, будто следующая траурная процессия вновь не за горами, ибо каждое мгновение промедления и вязкой тишины отдавалось в голове Райана гулкими ударами гвоздей о крышку гроба.       Это он виноват в полувеке страданий, искорёживших полпантеона.       По его вине и несдержанности люди забыли о смерти и не могли покинуть опостылевшую землю.       Он, всегда он — причина и предвестник бед.       — Райан.       Оказывается, Аарон умел пугать и шёпотом. Всегда громовой голос, не услышать который было попросту невозможно, сейчас являлся пронизывающим душу скрежетом. Слишком въедливым и вкрадчивым, снедающим внутренности. Райан сжался, ссутулившись и пытаясь спрятать взгляд.       — Что там произошло? — будто в последней попытке смирения осведомился Аарон, крепко сжимая зубы, отчего по будто выкованной из камня челюсти заходили желваки. Он сдерживался. Чтобы не кричать, не крушить, не бить, не истерзать.       — Я… — услышав собственный голос, больше походивший на мышиный писк, Райан тут же захлопнул рот и попытался прочистить горло, что предательски ему не поддавалось. — Я сделал, как вы велели, отец.       Унизительно. Унизительно стоять забитой псиной пред ликом целого пантеона, измученного по его же вине. Оправдываться и чувствовать едкие и презрительные взгляды, стремившиеся прожечь в нём если не дыру, так шрам, что будет зудеть каждую свободную минуту, не давая покоя так же, как им — мольбы живых мертвецов.       — Попытался узнать о причине её действий, но… она начала оскорблять вас и ваши решения, я… я разозлился, но… я лишил её большей части силы, как вы и велели, ослабил.       — И она отправилась жаловаться папочке, — закончил за Райана Клеон, флегматично рассматривая неестественно яркую паутину сосудов на бледной ладони, будто трещины на морозном стекле. — А уже тот отомстил как мог. Болезненно, неправда ли?       Ему никто не ответил, однако и сам вопрос не предполагал подобного. Взгляды говорили куда лучше. Уставшие, истерзанные, полвека не знавшие ни сна, ни покоя. Злые. Желавшие отмщения.       — Я разочарован в тебе, Райан.       Такие простые слова упали полновесными скалами на хрупкие плечи, придавили к земле, не давая вдохнуть. Райан дрогнул и с широко распахнутыми глазами прижал дрожащие руки к судорожно дёргавшемуся горлу. Вздох. Он должен был вдохнуть, но не получалось.       Разочаровал.       Опять.       Снова.       Недостойный.       Глупый.       Ненужный.       Каждое движение — проблема.       Каждое слово — оскорбление.       Он разочаровал отца. Столько веков — и всё насмарку. Он остался таким же. Сопливым мальчишкой, доставлявшим лишь неприятности окружающим. Только в этот раз масштаб был поистине ужасающий.       — Простите, — едва слышно прошептал Райан, чувствуя сжигавшие веки слёзы, что всё никак не хотели покинуть его глаза солёными дорожками. Лишь жгли и жгли, будто солнце, стоявшее перед ним и смотревшее на него с зеркала.       В последней надежде Райан искал малейшую поддержку вокруг. Хоть кто-нибудь. Пожалуйста. Молю.       Однако его чаяниям не суждено было сбыться. Он сам возвёл стену между собой и остальными богами. Он ведь Бог Веры, зачем ему ещё кто-то, когда он заменяет всех? Ха, какая глупость. Никого он так и не смог заменить, как ни пытался. Ни достойного бога, ни достойного сына.       Его бросили так, как бросил он.       Его отринули так, как отринул он.       Его презирали так, как презирал он.       Элий был поглощён полуобморочным Лейном, Ману виновато отводила глаза, прячась за непримиримой Арилией, вытянувшейся как струна. В глазах Клеона, в этой вечной смеси из насмешки, скуки и тихой ярости, мелькнул отблеск жалости. А может, то был отсвет сияния Аарона совсем рядом? Не может же быть того, что совсем ещё недавно самый изгнанный и ненавидимый пантеоном бог испытывал сочувствие к Райану? О, это было бы оскорблением ещё большим, ведь когда жалеют даже те, кто побывал на дне — падать больше некуда.       — Я… простите меня, отец… Я… могу исправить это, — дрожащим голосом заверял Райан, не смея больше поднять глаза.       — Разве? — слова Аарона были пропитаны едкой горечью, насмешкой, что раньше слышалась лишь из уст Клеона, разочарованием и неверием. — Оставь, Райан, меня и нас.       Клеон дополнил его, проронив одно лишь слово без капли звука: «Уходи».       Собрав крохи той ещё не растоптанной гордости, Райан, трясясь как осиновый лист, кое-как выпрямился и, судорожно кивнув, исчез.       История так любила повторяться, и что удивительного в том, что Райан оказался в своей комнате? В баронском замке, затянутом туманом. На балконе, что никогда не видел занавесей. Когда-то отражавший все просторы их маленькой земли, аккуратные домики, чистые улочки и веселящийся народ, ныне — туман. Серый, мутный, как в тех кошмарах, после которых остаётся горькое послевкусие на кончике языка и ни единого воспоминания, кроме всепоглощающего страха и мерзкого удушливого тумана. И в нём — монстры.       Первыми их заметил Мёд, неаккуратно приземлившийся хозяину на макушку и закричавший диким воплем прямо в ухо.       Мгновение, и тело сковал первобытный страх. Как когда-то давно, казалось, ещё в другой жизни.       «Я должен доказать отцу… тому, кто воспитал меня, что тоже достоин считаться его сыном…»       «Я должен быть благодарен и показать, что достоин!»       У него вновь не было ни планов, ни стратегии. Это были чистые эмоции, без логики и осмысления. Райаном правило лишь одно желание, затмевавшее разум: доказать, что он вправе стать достойным, что он не ублюдок, но бог. И раз его здоровье — последнее, что у него осталось, стоит его использовать.       Опять.       Как тогда.       Опять убежал ради отца.       Опять бросил брата.       Опять красные глаза напротив.       Только в Райане больше нет крови де Литтера. Нет защиты, дарованной ему с рождения, от оскаленной вонючей морды. Он ведь сам её выжег. Ради отца забыл о матери. И разочаровал обоих.       Осталась лишь его вера, какая насмешка судьбы. Но как можно верить, если жуткая морда прямо напротив, припадает на передние лапы и дикими глазами выслеживает каждое движение?       Как можно вообще во что-то верить, когда Райан и в себя толком не верит? Не верил. Никогда.       Монстр ринулся вперёд, и Райан бросился к балкону, перескакивая через покрытые толстым слоем пыли перила, прямо вниз, в острые коренья, стоявшие колом. В шипы и обглоданные кости неуспевших вовремя сбежать. Магия? Божественная сила? О нет, эмоции одинаковы для всех. И Райан, совсем как тот пятнадцатилетний мальчишка, по глупости бежал от монстров прочь, не замечая, как быстро сгнившая земля ломала ему ноги, а проросшие ветки выворачивали руки. Плевать. Только здоровье и восстановление у него и осталось, пусть он оставит в этой окровавленной бездне и свою частичку, пусть подавятся. Перед глазами мелькали старательно забытые моменты далёкого прошлого: всё тот же побег из дома, непонимание происходящего, тошнотворный запах совсем рядом и вера. Вера в то, что он отсюда выберется. Только в этот раз что-то мешало ему сконцентрироваться, будь то собственное затуманенное, не хуже местных деревень, сознание, а может, будь то иллюзорный сиплый смех где-то на краю мыслей? Истеричный, ядовитый, дикий и безумный. Живое разумное существо так смеяться не могло.       Крики.       Вопли.       Визги.       Скрежет.       Везде и отовсюду, разрывавшие голову и уши, заполнявшие душу, мешавшие получить хоть мгновение на осознание, попытку контроля, кои у Райана всегда вызывали проблемы. Он ничуть не изменился. Столько веков — и всё напрасно, одна и та же точка, одна и та же боль. В этот раз душевная. Оказывается, она ещё сильнее.       Почему монстры не догоняют? Почему не прекратят весь этот кошмар? Потому что они загоняют. Нечасто им в лапы попадает бог, тем более столь беззащитный. Плевать им на его дар и как он его изначально возвышал. Для монстров важно лишь его присутствие здесь и сейчас, это манящее, пышущее здоровьем и крепостью тело, в котором с бешеной скоростью сновала сладкая мерцающая кровь, что уже не могла его спасти.       Никто не мог его спасти. И не желал. Такие давно мертвы. Остался лишь Мёд, неразрывно связанный с хозяином, а значит, и попытки защитить Райана бессмысленны, ведь раны у них едины. И даже если сокол улетит, он всё равно уйдёт вслед за хозяином. Потому что Райан улететь не может. Не может поверить в эту возможность, не может сосредоточиться, когда в ушах звенит издевательский смех и хрипящий гогот монстров.       Изнанка запутывала ещё больше. Откуда он прибежал и куда направлялся? Сколько времени прошло? Неизвестно. Может, миг, и он бежит по кругу в который уже раз. А может, тысячелетия, и он у самого Разлома? Неизвестно. Ничего неизвестно и ничего нельзя изменить. Боги не испытывали усталости, а потому гонка могла длиться вечно. Монстров хватит на одного Райана с лихвой. Каждому достанется по кусочку, кому-то палец, никогда не примеривший родовой перстень, кому-то глаза, что так невыносимы и знакомы, а кому-то навек остывшее сердце.       Спину Райана прострелила ужасающая боль. Три глубоких рубленных следа едва не терялись в багровой ткани рубахи. Всё стихающий крик — и на руки Райана приземляется окровавленный сокол с тремя глубокими рытвинами на спине. Даже полёт на Границе не безопасен, в том числе и для быстрейшей птицы с острейшим зрением. Издав тихий полувсхлип, полубормотание, Мёд затих в дрожащих руках. Раны от монстров не затягиваются столь быстро. Карлитта пылала слишком сильной ненавистью и яростью, создавая столь чудовищных тварей, раз наделила их способностями, превосходившими всякого бога.       Последний бастион пал, и Райан грузно упал на землю, сдирая в мерцающую кровь и так истерзанные ноги. Может, гибель будет быстрой? А будет ли? Никогда не указывалось, что монстры могли убить бога. Ранить, покалечить, причинить неимоверные страдания, но не более того. А может, о монстрах просто не всё знали? А что будет с миром, если Райан умрёт? Без веры умрут боги, а без богов погибнет всё остальное.       Светлячок.       Прямо над головой, сиявший мерным белым светом, терявшимся в тумане. И отводившим внимание монстров. Позади его скудно заметной границы — разъярённые морды и полыхавшие непролитой кровью глаза, жадные и неистовые. Райан поднял к светлячку голову, не понимая, откуда тот взялся, и, будто в ответ на невысказанный вопрос, белоснежная точка куда-то направилась. Райан за ней. Куда? А была ли разница?       Шаг, другой, сотый. Остановка.       Неожиданный друг спустился вниз, приближаясь прямо к золотым глазам. Слишком быстро, слишком резко, и Райан сделал шаг назад. В пустоту.       Его падение где-то между мирами сопровождал уже опостылевший безумный смех.       Приземление было жёстким, и так исполосованной спиной на острые скалы. Из Райана за мгновение выбило дух, а всё тело содрогнулось от невыносимой боли, промелькнувшей яркой вспышкой.       А что, если друг оказался вдруг и не друг?       Однако то место было знакомым. Багровая луна, кровавые реки и сожжённые деревья забыть нельзя, стоит лишь раз их увидеть, и картина сожжённого драконьим пламенем мира останется перед глазами навечно. Изнанка. Оборотная сторона Сальдара.       Райан лежал на скале, чувствуя, как под спиной расплывалось кровавое пятно, а к груди прижимался едва дышащий сокол. Жизнь и смерть застыли в одном моменте. Как и сама Изнанка.       По которой так же гуляли монстры, разумеется. Только будто здесь они не так уж и нуждались в пище. Некоторые небольшие особи проходили недалеко от Райана и лишь слегка приподнимали голову в его сторону. А может, причина тому — светлячок над головой, что упорно не хотел покидать насиженного места? В глазах Райана он застыл чётко в центре кровавой луны, невольно добавляя ей хоть каплю чистого света. Какая ирония. Тот, по чьей вине Райан здесь оказался, являлся единственным оплотом привычного мира. Позволив себе хриплый смех над абсурдностью происходящего, Райан попытался представить более подходящее ему сейчас место. Храм? Пожалуй, уж там его никто не тронет. Однако… сил не было. Туман вновь высосал всё до последней капли. И, словно осознав его бессилие, светлячок мигнул в последний раз и испарился, будто его и не было, а совсем рядом раздался нечеловеческий вой.       — Да за что?! — раздосадованно крикнул Райан в небо.       Подниматься было крайне тяжело, настолько, что спекшаяся кровь болезненными гроздьями отрывалась от скалы, навсегда оставляя на ней след. Вновь бежать. Но куда? Для Райана больше не было в мире безопасного места, где его могли принять без сил. Он никому не нужен и всеми отринут. Кроме одного. Одной. Той, что всегда сохранит его тайну.       Райан помнил, где находилась Обитель Сиэль, будто она сама вела его сквозь изувеченные огнём и временем земли, мимо оскаленных морд и кровавых рек. Туда, где цветёт зелень и стоит неправильный в своей правильности особняк ушедшей богини. Совсем рядом, пусть его и не видно, однако стоит переступить границу, и происходит чудо.       На каменные ступени перед посеребрённой дверью опустилась изящная, но босая ступня в грязи, а светлое платье оказалось нещадно измятым в подоле. Откинув белоснежные волосы за покатые плечи, Богиня Звёзд и Путей скрестила тонкие руки на груди, с показным презрением наблюдая за незваным гостем.       — И что ты здесь забыл, пустокровка? — раздался её звонкий и высокий голос.       Райан взглянул на свою последнюю надежду сквозь слипшиеся от крови волосы и на последнем вдохе перед спасительным небытием прохрипел то, о чём вряд ли скоро вспомнит:       — Не знал, куда ещё пойти, принцесса.

***

      — Почему он меня не принимает?       Множество веков назад совсем ещё юный Терри проводил очень много времени с новоявленной мачехой, с любопытством перебирая её огромную библиотеку во дворце на Изнанке, где, спустя тысячелетия, будет прятаться дом подлунного пантеона. Вот и тогда, одной рукой поглаживая недавно обретённого ворона, что совсем как собака подставлял брюхо ласковой ладони, Терри зачитывался каким-то древним фолиантом о зарождении первых государств. Версия, находившаяся у Карлитты, довольно сильно разнилась с той, которую рассказывали учителя истории в его ещё человеческой жизни. Однако верить Терри предпочитал всё же тому, что получило одобрение мачехи. Вспоминая последнюю, Карлитта любила устроиться на подушках прямо на полу, разбросав во все стороны всевозможные резцы. Её любимая змея и вечная спутница тугими жгутами обвивалась вокруг, сверкая отсветами багровой луны в ониксовой чешуе. Длинные изящные пальцы двигались поразительно легко и изворотливо, так, что каждый резчик оставлял на небольшом деревянном обрубке настолько точную рану, что, казалось, будто она и была там изначально; вся упрятанная фигурка была только скрыта прочной корой, способной пасть лишь к рукам Карлитты.       — Потому что ему не нужна твоя надежда, милый, — её хриплый голос казался пробирающей колыбельной, успокаивающей всякие тревоги, дарящей покой. — Он переполнен своей.       — Как это? — отвлёкшись от книги, Терри положил на колени разомлевшего ворона и устроился совсем рядом с Карлиттой, слегка переживая, что какой-нибудь обрезок может прилететь ему в глаз.       — Он создан из надежд, — всё так же туманно продолжала Карлитта, не отрывая взгляда от всё более ясной тонкой фигуры, что прорисовывалась в её ловких пальцах. — Чужих. Моих. Неоправдавшихся, к сожалению.       — Может, он ещё исправится? — слегка скептично предположил Терри, совсем не замечая в тот момент, как и его сердце горело несбыточными надеждами. Подходящие чаяния для Бога Надежды.       — Нет, никогда, — Карлитта хмыкнула, сдувая тяжёлую угольную прядь со лба, в которой, казалось, отражались звёзды, никогда не являвшиеся Изнанке. — Уж мне ли не знать, каков он?       — И ничего нельзя изменить?       — А зачем? — Карлитта наконец обратила внимание на пасынка. Полускрытый за пышными ресницами взгляд, немного змеиный, таивший извечную мудрость и лёгкую безуминку, казалось, именно она сейчас заставляла отражаться в нём насмешку. Над Терри ли? Аароном? А может, всем миром?       — Я хочу его внимания, — тихо ответил Терри, понурив голову.       — Внимание бывает разным, — Карлитта пожала покатыми плечами, укутанными в вечный траур, и вернула внимание вырезке. — То, какое хочешь ты, от Аарона никогда не получишь. Ему не нужны твои надежды, милый. Он не может их принять, не научившись управлять своими. Ему нужна вера. Она не столь эфемерна и кажется ему более значимой.       — Бога Веры среди нас пока нет, — ревниво нахохлился Терри, став напоминать ворона больше него самого, всё ещё ластившегося на коленях.       — Пока, — тихо подметила Карлитта, на мгновение замерев и направив взгляд куда-то в пустоту, далеко от сюда. А после, встряхнувшись, взяла другой резец и продолжила: — Кровные родители могут не быть тебе близкими, милый. Родить детей, тем более мужчине, проблем особо не составит, однако воспитать их может кто-нибудь другой. Кто-нибудь, заменивший тебе и отца, и мать, но не имеющий кровной связи. И родной отец, никогда в тебе не заинтересованный. Кто будет для тебя важнее? Кровь или душа?       — Ты, — тихо ответил Терри спустя пару мгновений молчаливого разговора с самим собой под звуки режущегося дерева.       Карлитта вновь замерла, застыв одной из тех статуй, что сама же и создавала. Пусть сгорбленная в порыве, со склонённой головой и опустошённым взглядом, она всё ещё являлась прекрасной скульптурой. Чёрные пряди, будто живые, упали со спины, укрывая смоляным одеялом лицо, скрывая глаза с золотыми и лиловыми искрами.       — Из меня не самая лучшая мать, Терри. Я приношу своим детям боль.       — Разве намеренно? — в глазах Терри вечная надежда.       — Нет, никогда, — Карлитта истово замотала головой, проявляя такие редкие для неё яркие эмоции. — Но эта боль неизбежна. И я не хочу приносить её тебе.       — Могу я сам это решить? — упрямо настаивал Терри, пододвигаясь всё ближе и наконец кладя голову на горячее левое плечо мачехи.       — Наивное дитя, — тихо ответила она, а после, сдавшись, опустила уже свою голову, прижимаясь горячей щекой к его макушке. — Будь по-твоему.       — Кто это? — Терри кивнул на практически готовую деревянную фигуру мужчины в чуть дрожащей руке Карлитты.       — Главная жертва приносимой мною боли, — с горечью ответила она, едва касаясь, проходя по голове маленькой скульптуры тонкими пальцами.       — У него такие длинные ноги, должно быть, он был очень высок.       — И сейчас, полагаю, таков. На голову или полторы выше Аарона, — с промелькнувшей в голосе гордостью отвечала Карлитта. — Мой свет и дар…       — И что с ним сейчас? — всё так же чувствуя засевшую где-то в глубине ревность, поинтересовался Терри.       — Боль. Он живёт в ней. По моей вине.       И хрупкое дерево за один удар беспокойного сердца расщепилось на множество острых осколков в бледных руках Богини Тьмы. Больше в тот вечер она не проронила ни слова.       Гораздо позже, уже после ухода Карлитты из этого мира, Терри исследовал её замок, ставший пристанищем Дейла. И повсеместно, в мелких, едва заметных невооружённому глазу выемках, позади книг или вплетённых в сами стены — находил следы того неизвестного мужчины. Пусть в маленькой скульптуре и нельзя было разглядеть лицо, однако сомневаться в его обладателе не приходилось. Его черты угадывались везде, казалось, Карлитта вплетала в сам замок рисунок и память своей боли и его, неразрывно связанные, вечно тяготеющие, искавшие замену и так её не обретшие. Терри не говорил о своих находках Дейлу, не знал он о той неразрывной нити, которая и вела Карлитту куда-то далеко отсюда. В его мыслях был лишь образ прошлого, в то время как Терри представлял его живым. Может быть, он таковым и не являлся, однако вопреки детской ревности мачехе он желал искреннего счастья. И если она была способна обрести его только с тем высоким незнакомцем — пусть, он будет молчать и хранить её секрет, как мёртвые хранят тайны. Будет хранить, пока об этом не узнают другие.