Я не должен лгать

Если ты равнодушен к страданиям других, ты не заслуживаешь названия человека. Саади

Стоило двери класса закрыться за профессором зелий и пострадавшим, как в кабинете воцарилась зловещая тишина. То есть, ещё более зловещая и гулкая, чем, когда в кабинете находился рассерженный Снейп. А это что-то да значило. Драко невольно поёжился, даже не задумываясь о своём имидже. Интересно, а гриффиндорцы его линчуют сейчас или подождут до ужина? Нелепая мысль клещом впилась в мозг и старательно крутилась, надоедая. Хотя… если уж и у рохли Лонгботтома глаза горят неприкрытой жаждой убийства, то мысль, в общем-то, и не такая уж и нелепая. Что тогда говорить за Томаса с Финниганом – глаза оборотней в полнолунье ласковы по сравнению с их зверскими взглядами. Кроме того, давно забытое чувство раскаянья зудело, как прилипчивое насекомое. «Я-то тут причём, что ваш Герой на ногах не держится?!!» – так и тянуло прошипеть кровожадно скалящимся гриффиндорцам. Но, как понимал Малфой, это был бы последний поступок в его короткой и насыщенной событиями жизни – видно было невооружённым взглядом, что для полноценного суда Линча не хватало малюсенького повода. – До конца урока тридцать минут! – напомнила «кукушка» Грейнджер тоном глашатая, зачитывающего смертный приговор. И все будто бы очнулись: кто-то рванул с места, рассыпая по полу ингредиенты, кто-то тихим шёпотом спрашивал об интенсивности помешивания зелья, но взгляд Малфоя был прикован к первой парте и Уизли, который схватил со стола преподавателя его, Малфоевский, тест, и вчитывался в ответы, удерживая наготове своё порядком общипанное перо. Грейнджер что-то угрожающе зашипела, пытаясь выхватить пергамент из рук собственного друга. Драко уже и сам собрался возмутиться, когда Уизли швырнул его работу обратно на профессорский стол и обернулся к сидящим позади. В его широко распахнутых глазах цвела буйным цветом самая настоящая паника. – Люди! – панически шептал Уизли, обращая на рассерженную Гермиону столько же внимания, сколько на вчерашний сон об овсянке. – У кого второй вариант? Дайте списать… И Драко расхохотался, выплёскивая из себя всё скопившееся за это сумасшедшее утро напряжение. Даже для него самого этот смех звучал зловеще. Стоящий рядом Гойл отпрянул, роняя на пол колбу с варевом весьма сомнительного вида. Стекло алхимического сосуда, столкнувшись с камнем, раскололось на несколько частей, но не разлетелось по классу, а осталось лежать на плитах пола, куда и упало, склеенное чем-то, на редкость похожим на битум. Забини, стоявший рядом, торопливо отошёл, с ужасом глядя, как неизвестное науке вещество медленно растекается чёрной лужей и понемногу дымит, разъедая тысячелетние камни. Радовало, что Снейп ляжет костьми, но никогда не поставит Гойлу такую оценку, чтобы тому хватило на проходной балл на кафедру зельеварения. Но будущее тупоголового сокурсника было не настолько увлекательной вещью, чтобы Малфой, почуявший растерянность и беззащитность Уизли, отвлёкся и позволил тому спокойно искать помощника в написании контрольной. Он даже не замечал угрозы со стороны странного состава, который тихо и бесшумно пробирался к начищенным ботинкам Драко, сжигая всё на своём пути – он со всей широтой своей Малфоевской души травил зеленоватого Рона. – Ты ещё не понял, Уизли? Так не для кого ни секрет, что до тебя доходит туго… – Заткни пасть, Малфой! – Какие мы невежливые, – «поиграл» бровями Драко и с удовольствием заметил, как наливается нездоровой краснотой физиономия Уизли, и как некрасиво выделяются на общем фоне веснушки и испуганные голубые глаза. – Ты в «чёрном списке», нищеброд! Уизли бросил умоляющий взгляд на Грейнджер, но та демонстративно отвернулась, скрещивая руки на груди. Даже Драко с его места показалось, что порядок в классе сторожит женское подобие их «обожаемого» профессора. – Гермиона… – жалобно протянул Рон, но она только фыркнула и тряхнула копной буйных кудрей, не удостаивая заискивающего друга даже взглядом. Уизли тяжко вздохнул и потянулся за конспектом. Малфой, зелье в котле у которого проходило ту стадию, при которой лучше просто его не трогать, наблюдал, с какой обречённой тоской тот ищет ответы в неухоженных и изрисованных карикатурами пергаментах. Но уразумев, что без помощи подруги он всё равно ничего не напишет, снова сложил неаккуратные листы в кучку, утрамбовал в сумку и умоляюще уставился на Грейнджер. Так и застал их влетевший подобно торнадо профессор зельеварения: гордо стоящая Гермиона и страждущий Уизли с маской вселенской скорби на веснушчатом лице. *** Остальное время до конца занятий пролетело, как одно мгновение. И как только ледяной голос Снейпа позволил покинуть класс, Драко вылетел в числе первых. Но никакие силы не могли вернуть Малфоя на честный путь учения – все его мысли занимало предполагаемое убийство им Поттера. И только здраво рассудив, что за такое злодеяние он давно бы уже сидел в кабинете директора и оправдывался перед аврорами в непреднамеренности своего поступка, он смог сконцентрироваться на практическом задании. Правда, не настолько, чтобы успешно его выполнить, но, по крайней мере, Драко записал тему увеличенного задания, которое предназначалось таким же неудачникам, как и он. На обеде Поттер не появился, а вместе с ним не появился и аппетит Малфоя. Крэбб и Гойл наминали свиные отбивные, а Драко только завидовал такой толстокожести своих однокурсников. Хоть война, хоть потоп, а этих двоих аппетита может лишить только отсутствие еды. Так что подвергнув кусочек свинины, взятой под влиянием смачно чавкающих соседей, тотальному расчленению и не съев ни крошки, Малфой гордо поднялся из-за стола и продефилировал к классу. Но все его мысли витали немного западнее, где тяжёлая двустворчатая дверь скрывала ряды кроватей Больничного Крыла. Как пролетел день, Драко даже не заметил – всё смазалось в одну бесконечную череду. Если бы не Блейз, он бы даже не вспомнил о приближающемся ужине. Уроки закончились как-то сами собой, и Драко забрёл в библиотеку в попытке сделать домашнее задание, когда его слух зацепился за знакомую фамилию. «Кто-то сказал «Поттер»?!» Малфой насторожился и подкрался поближе к говорившим. За двумя стеллажами с книгами по Трансфигурации, подальше от глаз мадам Пинс, шептались две девочки. Драко осторожно выглянул, рассматривая беседующих. Судя по мантиям, одна из них училась на Пуффендуе, а вторая – на вороньем факультете, курсах этак на четвёртых-пятых. – … на полу возле Больничного Крыла была целая кровавая дорожка… – Не может быть! – выдохнула вторая, и её кукольное личико побледнело от ужаса. А первая продолжала, озираясь, нет ли поблизости строгой библиотекарши: – … и Снейп, который притащил Поттера в лазарет, тоже с ног до головы был покрыт свежей кровью. Ну… – пуффендуйка задумалась, как преподнести это посенсационней, – … прям, не дать – ни взять, всамделишный вампир!.. – Минус двадцать баллов с Пуффендуя и Когтеврана за распространение сплетен, – прервал буйство детской фантазии Снейп, появившийся, как чёртик из табакерки, неизвестно откуда. Девочек будто корова языком слизала. А Драко, подмечая усталый и озабоченный вид профессора, снова почувствовал уколы совести. Не хотел он вредить Поттеру. Просто так получилось. Ещё с самой первой встречи, когда малолетний Герой не захотел пожать руку самого распрекрасного Малфоя на свете, Драко сделал всё, чтобы Поттер не забывал об этой своей «ошибке». Драко выбирал себе друзей сам, но вот аналогичную привилегию другим предоставлять не собирался: Мальчик-Который-Выжил должен был стать жемчужиной его коллекции. Уже гораздо позже, когда на смену детской заносчивости пришла подростковая рассудительность, Драко понял, почему всё получилось именно так. Но остановить набирающую обороты вражду оказалось невозможно, да и те, кто их окружал, вносили посильную лепту в подливание масла в это Мерлиноугодное дело. Ни за что на свете Драко не признался бы, что почти беспокоится не о своём благополучии, а о пострадавшем Поттере, хоть это и было из разряда невероятного. Но подойти и спросить о состоянии гриффиндорца у профессора… это вообще из раздела фантастики. С чего вдруг Малфою интересоваться состоянием здоровья Поттера, если у них постоянные конфликты на пустом месте? Да и вряд ли Снейп станет распространяться на эту тему – что и кто бы ни говорил, а Драко не раз замечал, как тот озабочен, когда с Поттером что-то приключалось. Никто другой, может быть, этого и не замечал, но только не Малфой – уж он-то своего второго отца знал на «превосходно». На лбу профессора залегла глубокая морщина, у рта обозначились глубокие складки, лучше всего говорящие, что теперь именно такой момент. И Драко решил не беспокоить Снейпа своими глупостями. Он уже почти вышел из тупичка, образованного книжными стеллажами, как профессорский голос остановил его на полушаге: – Мистер Малфой, директор просил зайти вас к нему в кабинет. По поводу случившегося сегодня на уроке. Драко показалось, что ему за шиворот вылили полный котёл холодной воды. А потом ещё и льда добавили для закрепления эффекта. Сердце сразу заколотилось, как сумасшедшее. «Неужели помер?» – пронеслось в голове. В ушах зашумело, а ноги словно налились свинцом. – Да, профессор, – выдавил Малфой, едва расслышав пароль к директорскому кабинету. Но отказать в беседе Дамблдору он не мог: каким бы он ни был Малфоем, а всё же оставался учеником Хогвартса, и даже будь его отец хоть сто раз членом Попечительского Совета – откуда его на самом деле выдворили ещё на втором курсе Драко – помочь своему сыну он бы не смог. И, сдерживая дрожь, Малфой поплёлся к двум горгульям. «Снейп», уже давно лишившийся потёков чернил на гладкой голове благодаря стараниям студентов, попавших на отработку, и переставший напоминать своего живого тёзку, проскрежетал: – Пароль? – Желатиновые червячки! – и горгульи отодвинулись, открывая движущуюся винтовую лестницу за своими спинами. Шаг на первую ступеньку был одним из самых тяжёлых шагов в жизни наследника Малфоев. Но сделать его пришлось, и лестница полетела наверх со скоростью шального бладжера. Хотя это, наверняка, только казалось. Драко скромно поскрёбся в тёмную филёнку и, заслышав заветное: «войдите», дёрнул бронзовую ручку на себя. Дамблдор стоял у распахнутой двери книжного шкафа, и лицо его, на которые пускал голубоватые отблески какой-то предмет внутри, при виде посетителя нахмурилось, что, в общем-то, было странно для улыбчивого и почти всегда умиротворённого директора. – Ааа, мистер Малфой, – он склонил голову, приветствуя гостя. – Чаю? – Нет, спасибо, – пролепетал Драко, присаживаясь на край предложенного кресла. – Вы меня вызывали?.. Разговор с директором не принёс покоя, на который так надеялся Драко. Ибо давно известно: ничто так не усмиряет бунтующую совесть, как назначенное наказание. Но Дамблдор не спешил с обвинениями и отработками. Казалось, его вообще больше интересует мнение младшего Малфоя на счёт необходимости ремонта в квиддичных душевых, шансов на победу Слизерина в следующем матче и занимательности уроков Прорицания. С одной стороны, такое положение дел не могло не радовать – не к лицу отпрыску чистокровного рода драить ступеньки, а с другой, не к месту проснувшаяся совесть подкидывала странные мыслишки, да и время, за которое Драко успел бы проникнуть в Больничное Крыло на вполне легальных основаниях, прошло. До отбоя после разговора с Дамблдором оставалось ровно столько, чтобы дойти до подземелий, не рискуя баллами факультета. А так хотелось полюбоваться на бледного, но дышащего Поттера, смирно лежащего в койке Больничного Крыла! И, может быть, даже чуточку позлорадствовать. В гостиную факультета Драко возвращался в задумчивости: он так и не понял, зачем понадобился директору. Нет, его, конечно, убеждали под прекрасно заваренный чай, что любая вражда, а тем более, между лидерами факультетов, несёт дурной пример младшим товарищам. Не забыли надавить и на «больной мозоль» – ему, как ребёнку из семьи, глава которой под подозрением в не толерантном отношении к магглам, нужно быть благодарным за избрание старостой, и поэтому стоит постараться и оправдать оказанное доверие. Но всё это говорилось мягко и ненавязчиво, и от этого складывалось впечатление, что сам говорящий не очень-то и верит в свои душещипательные беседы. Что тогда говорить о слушателе? И всё же… зачем его вызывали? Удостовериться, что в порыве раскаянья он не сиганёт с башни или не утопится в унитазе? Так это вряд ли – Малфои не так воспитаны, чтобы, подобно грязнокровкам, укорачивать себе жизнь. Тогда что? В полной растерянности Драко вошёл в гостиную, не сразу заметив лица своих однокурсников. А стоило бы взглянуть… Гойл, например, сильно смахивал на панду двумя симметричными сине-фиолетовыми синяками вокруг глаз, Забини, казалось, был обижен на весь мир из-за разбитой и опухшей нижней губы, а Крэбб тёр нос, размазывая вокруг ноздрей кровь. – И что это должно значить? – Драко приподнял бровь жестом, подсмотренным у Снейпа. – С какими Хогвартскими стенами вы воевали? – Гриффиндорцы, – буркнул Гойл, шумно шмыгнув носом. Даже не верилось, что кто-то из гриффов мог обладать такими прочными кулаками, чтобы немного «подкрасить» носорожьи глазки Грегори. – Тебя искали, – точно скопировав интонации Грега, продолжил Забини. – Ну, мы и вступились… – О, да, – язвительно воскликнул позади всех «разукрашенных» абсолютно невредимый Нотт, – они дрались, как львы, а вот гриффы уползали, как змеи. Факультетом не ошиблись? – Чего тебе, Нотт? – нахмурился Малфой, на всякий случай сжимая в руке рукоять палочки. – Каждый уважающий себя волшебник сразу хватается за палочку, а не по-маггловски кулаками машет, – едко кинул Теодор, исчезая в мальчишечьей комнате пятого курса, рассудительно предположив, что его однокурсники вполне могут рассчитаться за поражение с гриффиндорцами с ним, как с провокатором. А ощутить на себе всю злость пострадавших у Нотта желания как-то не возникло. Драко не мог возразить – в словах однокурсника был резон, но и осуждать своих сподвижников тоже не хотелось. – У меня в комнате аптечка – приберите следы вашей «доблести» с лиц. Не хватало, чтобы завтра вы тешили Хогвартс своими «боевыми» отметинами! – отдав в руки ответственного Забини сразу весь ящик с зельями первой помощи, Драко рухнул на не расстеленную постель и тут же уснул. Но и во сне его преследовали Поттеры. Размножившись до неисчисляемой толпы, они так и норовили попасть в какую-то неприятность и, что странно для постоянно выживающего мальчика, тут же умереть, заставляя единственного на весь сон Малфоя вздрагивать и стонать от ужаса. Так что совершенно неудивительно, что проснулся Драко с ощущением, что он и не спал вовсе – уставшим и разбитым. Но положение обязывало подняться ещё до обеда, чтобы почтить своим вниманием стены Большого зала и продемонстрировать своим врагам, что наследник Малфоев ещё жив и вполне здоров. На их зависть. Так что субботнее утро не стало принципиально отличным от будничных: маскировка на «фасад» лица и завтрак в Большом зале. А дальше блаженное ничегонеделанье. Квиддич отменялся из-за тренировки гриффиндорцев, уроки были сделаны ещё накануне, а общаться с однокурсниками было недосуг. Тем более что тема для разговоров была одна: вчерашнее сражение в подробностях, плавно перетекающая в разбор стратегических и тактических ошибок, допущенных бравыми вояками-слизеринцами. Поскольку Драко считал, что вся эта драка была одной сплошной ошибкой, участвовать в дискуссии он не захотел и отправился побродить по коридорам Хогвартса. Это оказалось не ахти каким занятием для деятельного парня и посему, помучавшись где-то около часа, он, за неимением других вариантов, отправился к себе в комнату. Он совсем забыл, что до злополучного урока получил письмо от отца, и теперь было бы неплохо на него ответить. Не хватало, чтобы Люциус Малфой решил, что с его единственным сыном что-то приключилось. *** Утро наступило и в Больничном Крыле. Но, в отличие от Драко, который мог пойти, куда его поведёт жажда приключений, Гарри приходилось лежать в койке и тихо вздыхать, глотая горькие зелья и терпеть повышенное внимание к своим «тылам». Мадам Помфри долго причитала, что шрамы на его спине не спешат затягиваться, а температура, вызванная воспалением ран, – спадать. Однако это оказалось не самым страшным. Гарри терпеливо ждал, пока школьная Помфри намажет его многострадальную спину, когда в Больничное Крыло, распугивая прилёгшую на полки пыль, влетел профессор Снейп с новой порцией зелий в большой картонной коробке. Гриффиндорец как раз поднял глаза, чтобы увидеть шок, явно проступивший на привычном «покер-фейсе» профессора. Гарри уже ожидал, что сейчас Снейп отставит подальше коробку (чтобы ненароком не испортить свой многодневный труд) и без вступлений начнёт допытываться, не скрывая злости и источая яд, как раненная вишня – смолу: «Во что вы опять вляпались, Поттер? Или наша местная знаменитость не может не привлекать к себе излишнего внимания?!» И всё это, естественно, не дожидаясь ответа. Впрочем, чтобы излить весь запас личной отравы, профессору ответы никогда не требовались. Но Снейп, на удивление, промолчал и, поудобнее перехватив свой груз, понёс его в кабинет к мадам Помфри. Мантия за его спиной вздулась, как парус фрегата, да и телосложение словно само наводило на мысль о мачте, а худые плечи – о рее, над которой крепилась корзина «вперёдсмотрящего» с остреньким «флажком», развевающимся почему-то против движения «корабля». К своим почти сорока Снейп так и не удосужился обзавестись в жизни многими вещами – выпирающий живот был в их числе. Напряжение покинуло Гарри, как только вслед за Снейпом в кабинет школьной целительницы просочилась и мадам Помфри, на ходу обтирая руки от заживляющей мази. От того, что ничего не болело, Поттера снова потянуло в сон – вот уже второй день он вообще будто бы и не просыпался – поэтому у него даже не мелькнула мысль подобраться поближе и послушать, о чём говорят эти двое в кабинете. Наоборот, Гарри умостился удобнее и прикрыл глаза, проваливаясь в мир грёз, где не оставалось местечка, даже самого крошечного, злобной повседневности. Между тем, не успела мадам Помфри закрыть за собою дверь, как на неё посыпался град вопросов. Профессор забывал вдохнуть, отчего с каждым предложением его голос звучал всё более сдавленным. – Остановись, Северус! – прервала поток нескончаемого словоблудия целительница. – Я сама не знаю, что произошло. Могу рассказать только то, что видела и диагностировала. И, глубоко вдохнув, как перед погружением, она перечислила то, что резало её саму, как наиострейший маггловский скальпель: – Раны нанесены маггловским способом. Чем – мне установить не удалось, но предполагаю, что это плеть. Однако, судя по тому, что раны плохо заживают, периодически открываются даже в покое и причиняют боль мальчику, оружие было обработано деструктивными чарами… Она проигнорировала шумный вздох Снейпа и продолжила, поёжившись под его пристальным взглядом, об который, казалось, можно было порезаться. – Время нанесения – вчера… ну, может быть, два дня назад, но точнее сказать не могу – чары сильно искажены достаточно сильным полем самого пациента. Помфри едва сдержала смешок, наблюдая, как профессор, нахмурившись, уставился пустым взглядом в стену и неосознанно теребит мочку уха. Это был первый признак того, что он в глубокой задумчивости. Целительница усмехнулась – странные существа эти люди. Они что-то и кому-то доказывают, играют придуманные ими же самими роли, но правду скрыть всё равно никому не удаётся. Она, конечно, у каждого своя, но только не в этом случае. Пусть Снейп сколько хочет, говорит о нелюбви и презрении к Гарри Поттеру, но то, что он чувствует ответственность за мальчика, невольно принимая на себя функции его погибшего отца защищать и оберегать, в данном случае не изменить. – Поппи, я даже не хочу знать, что означает эта улыбка на твоём лице, – Помфри улыбнулась шире, но, вспомнив предмет разговора, тут же нахмурилась. – Северус, я, правда, не знаю, кто мог так повредить мальчику – сам он не захотел говорить… – она заступила путь вскипевшему Снейпу. – Ты же сам знаешь, какой он скрытный. Словно я на двадцать лет назад вернулась. Краска чуть-чуть расцветила бледные профессорские скулы. Помфри стиснула ладонями предплечья Снейпа: – Северус, я боюсь, это нападение не последнее… всё слишком странно... – Я подумаю над этим… что-то ещё? – Снейп приподнял бровь фирменным движением, которое безуспешно пыталось повторить не одно поколение студентов. – Да… – мадам замялась, – у Поттера множество старых травм. Если бы я не знала, кто его опекуны, я бы решила, что он приютовский. – Почему? – Снейп искренне удивился. – Откуда такие выводы? – Залеченные травмы похожи на следы избиения… – выдохнула Помфри в испуге – лицо профессора резко побледнело, будто бы он собирается упасть в обморок, а губы сжались в тонкую полоску, больше напоминающую шрам, чем контуры человеческого рта. – Поппи! Ты пытаешься меня разжалобить? – но мадам прекрасно знала, почему эта фраза сорвалась с языка Северуса. Именно так воспринял правду декан Слизерина Слизнотт, когда узнал о регулярных побоях своего подопечного, Северуса Снейпа, учившегося тогда на втором курсе. Вот только не прошло и месяца, как история повторилась. Целительница собиралась вмешаться и выложить всё директору, но Северус, едва пришедши в сознание, умолял никому не рассказывать об его трудностях. Мадам Помфри пошла у него на поводу, о чём после не раз пожалела – может быть, достучавшись до взрослых, она смогла бы предотвратить то, что повзрослевший Снейп стал таким неуживчивым и скрытным. Но, как известно, история не знает сослагательного наклонения. И исправить то, что получилось, уже не удастся никому и никогда. Ну, может быть, мальчику, в котором многие видят лишь героя без страха и упрёка и забывают, что перед ними дитя, лишённое родительской ласки. Обычный сирота. – Нет, Северус, не пытаюсь – я просто делюсь своими наблюдениями. Снейп сухо кивнул. Вряд ли он мог сейчас сказать что-то мадам Помфри – больше всего ему хотелось спросить призрак Лили Поттер, о чём она думала, когда оставила своего сына полностью беззащитным перед суровой действительностью. «Ах, Лили, Лили, идиотизм Поттера оказался слишком для тебя заразен. Но от него никто ничего хорошего и не ждал. А вот ты…» – однако, мысленная обличительная речь к погибшей подруге оборвалась, как только Северус понял, куда принесли его ноги. К единственной занятой кровати Больничного Крыла. Тот, кто для Помфри был и останется мальчиком ещё на долгие-долгие годы, мирно спал, уткнувшись носом в казённую наволочку, украшенную вышитым букетиком фиалок. Не задумываясь над тем, что он делает, Снейп откинул прядь волос, щекочущих щеку Гарри, и легонько дотронулся до кожи, ещё по-детски бархатистой, кончиками пальцев. – Предположим, ты уже не ребёнок, – пробормотал он, наблюдая, как поднимается и опадает узкая спина в такт спокойному дыханию спящего. – Но и до взрослого тебе ещё очень далеко… – и как можно бесшумнее покинул Больничное Крыло. *** Горгульи у входа в директорский кабинет открыли проход сразу, не спрашивая пароля – будь они живыми существами, то наверняка, ещё бы и отшатнулись в сторону от угрюмого, как зимнее утро, Снейпа. – Северус? Чаю? – профессор зельеварения ждал, когда Дамблдор будет готов его выслушать, но директор будто оттягивал момент неприятного разговора, то наливая чай, то нарочито громко ковыряясь в недрах шкафа, где хранил, как помнил Снейп, свой запас сластей. Но вот чай налит, сладости киснут под острым взглядом Северуса, а Дамблдор не спешит задать заветное: «что тебя ко мне привело?». Наоборот, он словно витал между небом и землёй. Не будь директор так стар, Снейп бы заподозрил, что какая-то ведьмочка похитила сердце и покой Альбуса. Но, к счастью, Дамблдор уже перешёл рубеж, когда такое было бы возможно. – Альбус? – Северус вопросительно смотрел на рассеянного начальника. – Ты не находишь, Северус, что во всей этой осени, постепенном замирании природы есть своя романтика? – наивные глаза Дамблдора, наконец, сфокусировались на собеседнике. Снейп скептически хмыкнул: – Я не вижу романтики ни в весне, ни в осени. И даже ваша манера облекать банальные вещи в красивости не может исправить этого. Но боюсь, что вынужден развеять, Альбус, ваш столь поэтический настрой – я хотел бы поговорить с вами о более приземлённых вещах… – Северус, мы говорим о приземлённых вещах каждый день и не по одному разу. Может, хоть сегодня обойдёмся без этого?.. «Похоже, что искать того, кто напал на Поттера, придётся самому, – Снейп застывшим взглядом смотрел на жестикулирующего и блаженно улыбающегося Дамблдора, мало вслушиваясь в философско-поэтические сравнения осени с этапами становления личности в частности и жизни человека в целом. – Вот только хотелось бы знать, он завёл этот бессмысленный разговор, потому что ему нечего сказать? Или потому что уже знает, кто злоумышленник, но, как обычно ждёт, что Поттер сам разберётся со своими «демонами»?» Впрочем, неудивительно, что Поттер пытается всё сделать сам: и влипнуть куда-нибудь, и выбраться. Наверняка, один раз попросив помощи у взрослых, он получил вагон сластей и общие ободряющие фразы, и был оставлен со своим горем один на один. И после этого даже на помощь не надеется – всё, что ему перепадёт, лишь кариес. Отсюда и скрытность, которая распространяется и на его верных друзей. Хотя назвать другом Уизли Снейп не спешил – сам бы он никогда не выбрал такого. И дело тут вовсе не в умственных способностях, которых на младшенького явно не хватило, а в отсутствии обычного человеческого сочувствия, так необходимого людям, которые выросли без родительской заботы. Так и не определившись ни с версией о дружбе Уизли, ни с вариантом поведения Дамблдора, Снейп поспешил откланяться – разговор приобретал всё более фривольные формы, дойдя до любимой темы директора – любви. А тут у Северуса было весьма определённое мнение – любовь бывает только одна, и на служение ей нужно положить все свои силы, а не расплёскивать драгоценное чувство на всё живое. Как только речь заходила о «всеобщем благе», Снейп почему-то видел скрюченного Петтигрю, в предвкушении потирающего свои крысиные ручки, а потом с наслаждением, написанном на слюняво-обожающем лице, пытающего магглов. И от этого вида становилось понятно, как никогда – невозможно любить всех! О любви к Волдеморту Северус предпочитал даже не думать, чтобы не испортить себе не только настроение, а и пищеварение, да и попасть под проявление любви оного – это пролежать не одну неделю в госпитале имени Святого Мунго. Вот только аргументов Снейпа Дамблдор почему-то не принимал. – Зря ты не попробовал сладостей… – настиг Севевруса голос директора уже на пороге кабинета, – нет ничего действенней от депрессии… Отвечать на такое невинное замечание не хотелось. За все годы службы в Хогвартсе Северус успел трижды разлюбить сладкое и десять раз возненавидеть общие с директором чаепития. А для того, чтобы выйти из депрессии, по рецепту Северуса Снейпа, не было ничего действенней тишины и мерно булькающего котла. На этой ноте Снейп и поспешил попрощаться. *** Родные подземелья на то и были родными, что внушали покой и сосредоточенность одними только своими стенами. Прохладный воздух ещё хранил тонкие ароматы парфюмов его учеников и миазмы постоянно готовящихся зелий, но ничего привычней этих запахов для профессора зельеварения не было. Хорошо, что сегодня была суббота и даже не его очередь присматривать за малолетними оболтусами в Хогсмиде, а значит, можно потратить день на неспешные раздумья. Снейп достал из ящика письменного стола свиток пергамента, расчертил его одному ему известным образом и принялся заполнять быстрым почерком. Складывая, таким образом, факт к факту, он часто и приходил к выводам, восхищавшим его коллег и начальника. На этот раз выводы были неутешительны и вели только к одной особе: главному инспектору Амбридж. Доказательства своей версии профессор видел и в странном поведении Дамблдора, который, при всей своей влиятельности, не мог избавиться от совершенно бесполезного преподавателя; и в молчании Скитер, до этого не дававшей никому покоя, но против министра, конечно, не говорившей ни слова. И так становилось понятным, как опасное зелье проникло за границы полного контроля студентов. Никто из них не провозил столь опасного вещества, а преподавателей никто не проверял, надеясь на их порядочность и преданность собственной миссии вкладывать в юные души вечное и светлое. Да, в общем-то, и порядочность тут была не совсем к месту – как только приказ о зачислении в штат зачитывался на педсовете и растворялся в пыльном воздухе учительской, чтобы материализоваться в архиве Хогвартса, недоступном никому, кроме действующего директора, новоиспечённый преподаватель приносил клятву. А по ней он обязывался защищать и оберегать учеников ценой своей жизни. Этот факт и поставил жирную точку в требованиях Тёмного Лорда привести к нему Гарри Поттера: Снейп никогда не смог бы этого сделать – чары убили бы его гораздо раньше. А вот Амбридж сия чаша миновала – каким-то непостижимым образом приказ о её назначении даже не появился, словно древняя школа всеми магическими силами противилась присутствию «розовой Жабы» в своих стенах. О чём Снейп уже жалел – ни применение зелья, ни физические наказания не прошли бы для госпожи главного инспектора даром. От этих выводов Снейпу не стало легче. Наоборот, сделалось ещё гаже: мало того, что из Поттера делали козла отпущения все, кому ни лень, так теперь к травле бесправного подростка присоединились и преподаватели. Даже если Снейп считал, что назвать профессором такое ничтожество – это лично плюнуть ему в лицо. Испепелив исчёрканный пергамент, Северус долго вертел ненужное перо в пальцах, погрузившись в тяжкие думы, но здравая мысль, как разрешить эту проблему, на ум всё не приходила. И профессор не нашёл лучшего варианта, как сесть проверять ученические эссе. «Решение придёт, если на нём не зацикливаться», – любил говорить Дамблдор учителю зельеварения Снейпу, тогда ещё молодому и «зелёному», и, как ни странно, этот постулат оказался истинным, проверившись в сотне, если не тысяче, разных неразрешимых, казалось бы, ситуаций. *** Гарри ещё несколько раз просыпался, чтобы поесть, немного пройтись по лазарету, держась за идеально чистые стены, но слабость не давала ему возможности покинуть, наконец, приевшееся Больничное Крыло. Единственное, что смогло немного исправить ситуацию, случилось ближе к вечеру, когда в лазарет вломились Рон с Гермионой, гружённые, точно мулы, сладостями из «Сладкого Королевства». Чего тут только не было: и драже «Берти-Боттс», и тыквенные кексы, и лакричные конфеты, и шоколадные лягушки, и ещё великое множество других маленьких радостей студентов. Гарри даже опешил от такого сладкого «дождя», засыпавшего его постель разноцветными каплями. И уже и не вспомнил ни об обиде на Рона, ни о своих испорченных выходных. Они весело принялись поглощать конфеты, пересмеиваясь и перешучиваясь. Правда, Гарри заметил, что Гермиона периодически укоризненно поглядывает на Рона, а тот мнётся и краснеет, как маков цвет. – Рассказывайте, что у вас за тайны образовались, пока меня не было, – потребовал Поттер, разворачивая очередную шоколадную лягушку. Рон отмахнулся, напихав полный рот любимого драже, а Гермиона снова взглянула на Уизли фирменным взглядом. – Никаких тайн, – пролепетал тот, с трудом сглотнув пережёванное, когда заметил, что Гарри не сводит с него внимательных глаз. – Просто Гермиона не дала мне списать зелья, и того, что я написал, мне Снейп с роду не забудет… Гарри переглянулся с девушкой, про себя решая, что, в общем-то, поделом. А потом вспомнил, что сам не очень отстал от друга, и ободряюще похлопал того по плечу: – Ничего, Рон, пара отработок – ещё не повод для хандры. Нам ли, гриффиндорцам, их бояться… Гермиона промолчала, чтобы не затевать скандал у постели Гарри, но многозначительно хмыкнула, прерывая на корню обиженное нытьё Уизли, которого ей хватило с головой и после урока. – Обиднее всего то, что Малфою ничего не сделали за то, что он тебя покалечил! Мы с парнями хотели его поймать после урока, так он как сквозь землю провалился. Не иначе, как в своём змеюшнике отсиживался… – Ага, так вы решили устроить жуткую драку с теми, кто Гарри и пальцем не тронул, но учится с Малфоем на одном факультете, чтобы ваша совесть стала чиста?! – съязвила Гермиона, надкусывая тыквенный кекс. – Только появление кошки Филча не дало Гриффиндору возможности потерять все баллы из своей копилки. – Но зато как мы их! – восторгался Рон. – Теперь не скажут, что мы всем факультетом избиваем одного тощего Хорька. – А что Хорёк? – Не знаю, но на уроке сидел весь бледный, словно собирался отдать там же душу Богу, – хмыкнула Гермиона, отряхивая с пальцев прилипшие крошки на пол. – А мне он показался зелёным, – Рон довольно усмехнулся, – как настоящий и потомственный слизень. И друзья рассмеялись. Мадам Помфри, выглянувшая на шум, улыбнулась, но на всякий случай переставила поближе зелье для улучшения пищеварения – мало ли, сколько эти сорванцы проглотят сластей. *** В гостиной Слизерина было пусто: старшие ребята поголовно отправились в Хогсмид, а малышня покинула приевшуюся за неделю комнату, чтобы провести день возле озера, или изучая тайные ходы замка. Драко уселся в кресло возле камина и, притянув свечу ближе к себе, принялся за письмо. В кои веки Люциус не отделался от сына парой-тройкой дежурных фраз о величии семьи и долге перед ней. Наоборот, он спешил обрадовать Драко, что наконец-то его усилия увенчались успехом: десять членов Попечительского Совета из одиннадцати проголосовали за восстановление Люциуса в статусе Попечителя школы. Единственное, что пока не удалось старшему Малфою – это стать председателем Совета. Но ключевое слово «пока» было пару раз подчёркнуто, намекая, что это временно. В этом прилежный сын и не сомневался: зная дерзость отца и его умение выкручиваться из любых ситуаций, он бы не удивился, если бы Люциус победил в выборах на пост министра, а не просто какого-то председателя Попечительского Совета школы. Драко несколько раз перечитал отцовское послание, заряжаясь струящейся между фраз радостью – гадкое сосущее чувство вины понемногу притуплялось, давая возможность Малфою вздохнуть свободнее. Заканчивалось послание тоже не так, как обычно: отец несколько раз уточнял, всё ли в порядке у него в школе, и надеялся на скорую их встречу. Именно на этих словах Драко почувствовал, как груз последнего дня снова давит своим гранитным весом – как рассказать отцу о случившемся? Не то, чтобы Люциуса Малфоя волновало несчастье Поттера, но участие сына в членовредительстве Национального достояния – это очередная тень на всю их семью, чего её глава допустить никак не мог. «Может, написать, что это всё череда нелепых случайностей: шёл – не заметил – слегка толкнул, а дохлый очкарик взял и пропахал носом подземелье. Но с другой стороны оправдываться надо, когда точно знаешь текущее положение вещей. А состояние Поттера хранится в тайне строже, чем тёмные ритуалы на крови» Испортив несколько кусков пергамента и не продвинувшись дальше «дорогого отца», Драко спрятал писчие принадлежности и, накинув тёплую мантию, отправился в Хогсмид. Конечно, время уже было таковым, что все остальные должны вернуться оттуда, но ему хотелось прогуляться в тишине и подумать, а не обсуждать стратегические ошибки, допущенные при последней драке с гриффиндорцами. Хогсмид был привычен до тошноты: все лавки и таверны давно изучены до последней комнатёнки, а ассортимент магазинов – тем более. Только в книжном Драко немного отвлёкся от надоедливых мыслей, перебирая новые фолианты, полученные на этой неделе. Но ранние сумерки за окном напомнили, что замок и довольные прогулкой одноклассники ждут его в другом месте. Дорога обратно была ещё тоскливее, чем обычно, но в тишине, когда никто, вроде Панси, не пытается заполнить её глупостями, думалось гораздо лучше. И не нужно делать вид, подобающий наследнику семейства Малфоев, довлеющий над Драко с младых лет не хуже злого рока. Так что, оглядевшись по сторонам, Малфой поплотнее запахнул воротник мантии, натягивая его на уши и спасаясь от вечерней сырости, пробирающей до костей, засунул озябшие ладони поглубже в карманы и поплёлся к замку, поддевая мелкие веточки и камешки носками ботинок. Со стороны, если бы Малфой–младший мог себя увидеть, казалось, что он вдруг внезапно постарел на добрых полвека и передвигать ноги ему невероятно сложно. Да и книга, которую он выбрал в Хогсмиде, так и норовила выскользнуть из-под руки и шмякнуться в грязь, оставшуюся от недавнего дождя. И в какой-то момент, словно понимая, что её владелец задумался, она изловчилась и таки упала, раскрывая свою книжную душу где-то на самом глубоком месте. Драко помянул проклятого сына Артура и его мать недобрым словом и нагнулся поднять строптивое издание. Вот только все его негодование испарилось, когда он заметил, где открылось его новое приобретение. Заглавие, на которое, как назло, ляпнула буровато-красная жижа, появляющаяся только на дороге в Хогсмид после затяжного дождя, гласило: «Дезиллюминационные Чары». И картинка, демонстрирующая подопытного до и после применения этих Чар. Малфой улыбнулся – наконец-то нашёлся ответ на вопрос: «Как войти в Больничное Крыло незамеченным?». Остальной путь Драко проделал так, будто бы у него вдруг прорезались вейловские крылья – почти на бреющем полёте, только и того, что отчистил новую книгу от налипшей на неё пакости. Он едва ответил Блейзу на приветствие, некоторых не особо настаивавших вообще проигнорировал, пронёсся в комнату, чтобы сбросить верхнюю одежду прямо на пол и, не заботясь больше ни о чём, погрузиться в тайны нового колдовства. Однако везде есть маленькое «но» – студентов не учили этому чародейству не для того, чтобы облегчить себе жизнь на ночных дежурствах. Сколько бы Драко ни выводил нужную петлю, чтобы закончить её, хлопнув палочкой по трансфигурированной подопытной мышке, ничего у него не получалось: мелкий грызун оставался видимым вплоть до последней шерстинки. В какой-то момент Малфой хотел даже бросить своё бесполезное занятие, но на последней попытке взмахнув шире и резче огрев несчастное животное по голове полированной деревяшкой, он вскочил и запрыгал по комнате, как пущенный на свободу мячик – мышка растворилась в воздухе. От избытка счастья Драко триумфально пропел: «We are the champions», даже не подозревая, что в магическом мире тоже есть плагиат, и на самом деле это не гимн известной квиддичной команды, и принялся за себя любимого, выпуская из внимания, что невидимый грызун уже выбрался на свободу и принялся обустраивать себе жилище в сундуке младшего Малфоя. Закончил Драко далеко за полночь, когда вместо нужного заклинания изо рта вылетал лишь плохо скрываемый зевок. Но уснул он довольный собой – чары пусть и получались шатко-валко, но они всё же получались. *** Увы, у Поттера вечер закончился куда хуже. После ухода его друзей, а случилось это событие после поглощения всего, что было ими добыто в «Сладком королевстве», Гарри пришлось досрочно укладываться в постель, и всё потому, что мадам Помфри считала, что ничто так благотворно не сказывается на ослабленном организме, как раннее отхождение ко сну. И, вроде бы, постель мягкая и удобная, но не то, чтобы уснуть, а и комфортно улечься не удавалось. Гарри крутился, оглушительно пыхтел, как Хогвартс-экспресс, раздувающий пары перед отправкой, но принять какую-нибудь позу и расслабиться не получалось. Вышедшая на его возню мадам Помфри в халате и смешных тапочках с ушками мигом растеряла своё сонливое состояние – вся постель и светлая пижама её пациента была снова запятнана свежей кровью. Увы, тёмная магия не желала сдавать свои позиции так просто – раны на спине снова открылись. Уложив Гарри на живот и лишив его окровавленной одежды, целительница снова принялась бороться с подлой магией. Когда слой мази на спине пациента стал толщиной со слой джема на утреннем тосте Дамблдора, Поппи пожелала Гарри спокойной ночи и, оградив его Согревающими заклинаниями, чтобы не окочурился теперь уже от холода, ушла к себе, настроив Сигнальные чары на новое ухудшение его состояния. К удивлению Поттера, который предчувствовал бессонную ночь, стоило ему прилечь на живот и затолкать кулаки под подушку, как он широко зевнул и уже через минуту спал, как младенец. И, конечно, Гарри не мог видеть, как беззвучно отворилась дверь и высокий старец с белоснежной бородой, загадочно улыбаясь, появился на пороге. Всё так же неслышимо он скользнул к единственной занятой кровати. Несколько мгновений он полюбовался на безмятежно спящего ученика, который улыбался чему-то своему во сне, а дальше из кармана яркого стариковского одеяния был извлечён крошечный флакончик с какой-то прозрачной жидкостью почти на самом донышке. И гость уверенной рукой щедро окропил подставленную спину загадочным веществом. Там, где падали капли, кожа слабо светилась, но других изменений пока видно не было. Также тихо старик и покинул Больничное Крыло, умудрившись не побеспокоить ни одни наложенные чары и оставив в полнейшем неведенье мадам Помфри относительно своего посещения. *** Воскресное утро седьмого октября для всех остальных, кроме Гарри Поттера, если чем-то и отличалось от других воскресных утречек, то совсем на немного. Сонные ученики сползались в Большой зал, почёсывая лохматые макушки и широко зевая, а преподаватели, глядя на них, сами едва сдерживали челюсти от вывиха. Но доблестного гриффиндорца, покрытого, как утверждала пресса, золотом, среди них не было. В Больничном Крыле в воскресенье седьмого октября, как обычно, царила сонная тишина. Даже насекомые жужжали как-то приглушённо, чтобы не разозлить повелительницу этих мест, мадам Помфри. Гарри Поттер ушёл от мух в этом плане недалеко – проснувшись раньше, чем ещё окончательно рассвело, он послушно съел тарелку овсянки, хотя за обычным столом предпочитал всё остальное и ел кашу только, если всё уже было съедено до него. А после завтрака, с трудом впихнутого в себя под прицелом зорких глаз целительницы, мистера Поттера настойчиво попросили снова занять свою койку и до обеда не подниматься. Гарри, конечно, не спорил и подчинился, но его горестные вздохи ещё долго будоражили сонную идиллию этого странного места. А дальше, словно Больничное Крыло обладало своей собственной умиротворяющей магией, Гарри погрузился в полудрёму, качаясь на лёгких волнах между сном и явью. Спина всё ещё немного саднила, и он устроился удобнее больным местом вверх, демонстрируя жестокому миру оставленные им отметины. *** Как назло, младший из славного рода Малфоев в это воскресное утро проснулся ни свет, ни заря. Почему, он и сам сказать не мог – просто в какой-то момент он раскрыл глаза и больше сомкнуть их не смог. Казалось, странная тревога витает в воздухе, в котором уже чувствовалась горечь осени. Драко взглянул на часы – до того времени, когда проснутся его сокурсники ещё, как минимум, часа три. Это и радовало, и огорчало. Радовало, потому что не надо толпиться в душевую, ждать своей очереди и спешить, чтобы и другие могли принять душ. А огорчало – в голове нет ни одного стоящего оправдания, чтобы написать отцу, а больше до завтрака заняться и нечем. Но вдруг Драко осенило: пока все спят, лучшее время посмотреть, что же случилось с Поттером. Дезиллюминационные Чары получились раза с третьего, но всё-таки недаром Малфой потратил вчера остаток вечера на обучение. Пустынные коридоры звонко отражали звук его шагов, но, к счастью, ни Пивза, ни преподавателей в них не было. Не успев оглянуться, Драко оказался у дверей Больничного Крыла. Входить просто так было страшновато. Мало ли, может, как раз сейчас мадам Помфри хлопочет около Поттера, а уж она не пропустит в своё царство даже невидимки. Но, всё же, стоило рискнуть, и Драко, кляня заскрипевшую дверь, заглянул в лазарет. Пусто. И только одну из кроватей заграждала белая больничная ширма. Драко по возможности тихо прикрыл дверь и на цыпочках прокрался к заграждению, которое, словно указатель, направляло, куда нужно идти. За ширмой не было слышно ни звука. «Ещё спит», – решил Драко, прислушавшись к окружающим звукам, и, не заметив ничего подозрительного, шагнул в загороженное пространство. И застыл… застыл на месте, хватая воздух открытым ртом. Узкую спину его извечного врага, блестевшую в утреннем свете жирным блеском заживляющей мази, покрывала целая сеть отвратно выглядящих рубцов, кое-какие из них были всё ещё воспалены. Наверное, для человека, не один раз врачующего такие повреждения, или для того, кто находится по ту, воспитательную, сторону педагогического процесса, в этом зрелище не было ничего шокирующего. Но, увы, не для Драко. Единственный и горячо любимый сын, к которому и прикасались-то только для того, чтобы обнять или ласково погладить по плечу, никогда не ощущал даже шлепка пониже спины. И для него эта картина была похожей на оживший ночной кошмар. Уже не вспоминая о конспирации и о неприятностях, которые у него будут, если его сейчас поймают, младший Малфой рванул прочь из Больничного Крыла. Добраться до своей комнаты дыхания не хватило, и Драко, тяжело привалившись к стене, пытался отдышаться. «А что, если я расскажу всё отцу? В конце концов, он состоит в Попечительском Совете, и благополучие всех студентов – наипервейшая его задача». От быстрого бега в боку кололо, и Драко привалился к холодной стене, переводя дух. «Как вообще можно спокойно смотреть на такое? Даже если этот кто-то – очкарик Поттер?» Какое-то странное и доселе неизведанное чувство поселилось возле сердца. И Драко понял – впервые в жизни ему кого-то жаль. Более того, в первый раз он пожалел того, кого считал своим врагом. Это оказалось ещё более странным и даже слегка невероятным. Поттер с его вечно выпячиваемой храбростью всегда был для Драко похлеще красной тряпки для быка, а тут невольно хотелось им восхищаться: какой силой воли надо обладать, чтобы выдержать такую боль. А то, что боль была запредельной, Драко даже не сомневался. И, едва отдышавшись, он рванул к своей гостиной. У него появилось дело, которое не требовало отлагательств. В свою комнату он вломился взмокшим и запыхавшимся. Но, не обращая внимания на свой вид, Драко принялся за письмо. Буквы никак не хотели складываться в слова, чернила пятнали пергамент, а руки тряслись так, что строчки плясали канкан. Драко извёл несколько свитков пергамента, прежде чем взял себя в руки. Но всё равно письмо отцу получилось сумбурным – по крайней мере, оно отражало весь тот шквал чувств, что испытывал сейчас Малфой. В совятне тихо ворковали птицы, собираясь на заслуженный дневной сон. Драко озирался, выискивая среди серых и неприглядных школьных сов хотя бы одну работоспособную. Но совы, словно понимая, что они казённые, и их всё равно накормят, делали вид, что не видят человека, нуждающегося в их помощи. Малфой уже собирался подпалить хвост какой-нибудь из лентяек, когда в окно совятни влетела ещё одна сова, держа в клюве пойманную полёвку. Заметив человека, она приземлилась на нижнюю жёрдочку, вздохнула почти по-человечески и с явным неудовольствием протянула лапку. Драко быстро привязал пергамент и, сунув под клюв птице совиное печенье, погладил задорный вихор на её голове. Сова быстро склевала угощение, но и добычу не бросила, прихватив её с собой. И выпорхнула из совятни. Малфой струсил с пальцев прилипшие крошки, когда за спиной раздалось знакомое: – Кхе–кхе–кхе… а, мистер Малфой, – Драко обернулся – у самого входа в совятню стояла профессор Амбридж, в утренних лучах казавшаяся ещё более нелепой и некрасивой, чем когда-либо. – Доброе утро, профессор, – поздоровался Малфой, стараясь обойти инспекторшу по широкой дуге. – Доброе, – хихикнула она в ответ и жеманно захлопала ресницами. – Говорят, ваш отец восстановлен в Попечительском Совете школы? – Да, – Драко остановился, как того требовали приличия, и повернулся к говорящей. – Отец очень привязан к школе. – Тогда передайте ему, что не стоит ему так же сильно привязываться к Англии – в отличие от попечителя, ему никогда не стать министром! – пронзительный голосок вдруг приобрёл зловещие нотки. – Обязательно передам, – Драко чувствовал, как его колотит, но нашёл в себе силы учтиво поклониться и спросить с милой, как ему казалось, полуулыбкой: – я могу идти? – Конечно, мистер Малфой. Не смею вас задерживать… Драко незаметно выдохнул и, игнорируя пронзительный взгляд в спину, неторопливо стал спускаться в Большой Зал на завтрак. Вмешиваться в планы отца он не собирался. *** В тёмной-претёмной комнате старого особняка… сказка, конечно, вещь хорошая, но вот декорации к этой части истории, увы, не дотягивали до ужастика и в то же время были слишком мрачными для детей младшего дошкольного возраста. Комната, в которой стоял накрытый к завтраку стол, утопал в тенях. Тяжёлые шторы надёжно отрезали обитателей этого, несомненно, старинного особняка от лучей дневного светила, но это была не дань моде. С некоторых пор хозяин дома, которого все маги Британии знали, как Лорда Волдеморта, одолевало странное недомогание – непереносимость солнечного света. Сразу после возрождения было всё нормально, вот только желания любоваться собой в зеркале не возникало: новоявленная внешность годилась лишь для запугивания детей на Хэллоуин. Но дальше… стоило лучам солнца коснуться безволосой бледной кожи, кое-где покрытой мелкой чешуёй, как она тут же краснела, потом чесалась, а затем сходила щедрыми лоскутами, похожими на те, что сбрасывают с себя змеи во время линьки. Даже при всём при том, что Лорд не страдал тщеславием, он прекрасно понимал, что приятная внешность у некоторых его подчинённых ассоциируется с выдающейся магической силой сильнее, чем со страшной змееподобной рожей. Поэтому даже за завтраком бывший Том Реддл не отрывал глаза от книги, выискивая причины своего перерождения и болезни, столь нехарактерной для магов. Пока вся информация, которую по крупицам удалось собрать, говорила лишь об одном: делай, что хочешь со своими врагами, применяй какую угодно чёрную магию, но собственную душу не тронь. Увы, эту заповедь он нарушил уже давно. Впрочем, и пожалел почти сразу. Как только первый кусочек души с огромным трудом отделился от основной части, Том заметил, что мир вокруг стал выглядеть по-другому, как-то серо и безжизненно. Но разве это имеет значение, когда перед тобой простирается вечность, а об Смерть можно даже ноги вытереть? Второй кусочек откололся куда проще. Должно быть, душа – как хрустальная ваза: гораздо крепче, пока цела. И вскоре ощущение неполноценности ушло, подменённое другими, более важными вещами. Сначала война с Орденом Феникса. Ну, а потом родился Гарри Поттер… Вот только вряд ли расчленение души объясняет болезнь Волдеморта. В конце концов, это же случилось не вчера и даже не на прошлой неделе, а первые симптомы появились с месяц назад. И Том искал ответ. Чувствовал, что разгадка где-то совсем близко от него – ещё капельку, и станет всё предельно ясно – но пока не продвинулся ни на шаг. Все книги по тёмной и наитемнейшей магии прочитаны от корки до корки. И даже не только свои, но и соратников. В этой литературе не нашлось ничего ценного, кроме предостережения. А от него проку чуть, тем более, задним числом. Решив, что ответ кроется в более светлой магии, Лорд Волдеморт принялся за ритуальную магию. И теперь внимательно вчитывался в строки фолианта с многообещающим названием: «Магический брак от А до Я. Издание дополненное и иллюстрированное» и поглощал овсянку, запивая и книгу, и кашу чаем с цейлонских плантаций. *** Альбус Дамблдор всегда любил воскресенья. Во-первых, потому что не работало Министерство, а значит, никто не побеспокоит нежданным и срочным визитом; а во-вторых, детишки, которые приехали учиться в единственную и поэтому самую лучшую британскую школу магии, были заняты отдыхом и на глаза преподавателям старались не попадаться. Вопреки общественному мнению, директор не особо любил детей. Может, будь их меньше, ситуация оказалась бы иной, но работа отнимала и так много сил, а дети требовали к себе внимания всегда. В это утро Дамблдор выпустил феникса полетать, попросил у эльфов завтрак и розетку сливового джема к чаю, и только приступил к сладкому, как сработал камин. Потревоженному директору только и осталось, как возвести глаза к потолку и ответить тому, кто был по ту сторону сети. Мадам Помфри, которую Альбус очень уважал за профессионализм и ненавязчивость, просила о приватном разговоре, оглядываясь на своего пациента. Пациент пока пребывал в своём собственном мире грёз и не слышал никого и ничего. Со вздохом Дамблдор пригласил целительницу в кабинет. – Альбус, прости, что побеспокоила, но дело не терпит отлагательств. Я, конечно, поговорила и с Северусом, и с Минервой, но это несколько не в их компетенции. – Я тебя внимательно слушаю, Поппи. Чаю? – Поппи раздражённо мотнула головой, отказываясь. – Меня беспокоит мистер Поттер. Его раны – не то, от чего можно отмахнуться просто так. Они фонят Тёмной магией. Не мне тебе объяснять, как это воспримут попечители и официальные власти, если узнают, что магия такого рода была использована в школе! Дамблдор уже открыл рот, чтобы поставить на место мадам Помфри, прямыми обязанностями которой было следить за здоровьем учеников и персонала и только, как снова сработал камин. Поминая про себя это утро достаточно зло, директор опять подошёл к камину. Между прогоревших углей маячила голова министра. Судя по тому, что цвет лица у него был куда краснее теплящегося вокруг пламени, министр Фадж был зол. Мадам Помфри, заметив и личность, и состояние второго посетителя, поспешила прочь из кабинета, причём, по лестнице. Но, сделав пару шагов вниз по ступеням, она замерла и не без нотки удовольствия услышала недовольный визг Фаджа. «... с утра пораньше… председатель попечительского совета… проклятый Пожиратель…» В общем, тому, кто не знал, о чём шла речь ранее, мало что бы понял из прочувствованной речи гаранта магического мира. Поппи, вспомнив, что Гарри может проснуться в любой момент, а с его ранами оставлять его одного – верх неосмотрительности, поспешила обратно в Больничное Крыло. А министр, наоравшись вдоволь по каминной сети, решил, что для более конструктивного разговора нужен контакт с глазу на глаз и зашёл в кабинет директора. Дамблдор, несколько опешивший от выволочки Фаджа, который в обычные дни не гнушался подобострастно спрашивать совета у Наисветлейшего, не смог выдавить из себя ни слова, чтобы поставить зарвавшегося чиновника на причитающееся ему место символа стабильности и напомнить, что директор Хогвартса ему просто не подчиняется. Но Фадж, попав в привычное кресло, уже остыл и даже ужаснулся тому, что наговорил. Однако Хроноворот был недоступен и министру, а потому откашлявшись, он продолжил вполне миролюбиво: – Поймите, Альбус, на носу выборы. Мне ли говорить, что во время агитации наша пресса особенно придирчива. Поэтому такой, я бы сказал, вопиющий случай может быть неправильно истолкован. От этого в первую очередь можете пострадать вы. Ну, и я тоже. Поскольку оставляю такие происшествия, заметьте, в самом защищённом месте Британии, без внимания. – Простите, Корнелиус, а какое отношение к этому происшествию, которое, кстати, уже расследуется, имеете вы? Вы – не преподаватель, не директор и даже не попечитель школы. – Вы забываете, Альбус, что не далее, как в начале учебного года я пообещал, что в школе будет наведён образцовый порядок. И даже послал сюда своего заместителя… и вдруг такое! – Фадж стянул с головы зелёный котелок, достал из кармана сюртука большой платок в красно-синюю клетку и вытер потный лоб, пыхтя и отдуваясь. Но тут же сорвался с места: – Я должен дать Долорес новые указания! – и, прижав котелок к сердцу, мячиком поскакал прочь. *** Вы видели хоть когда-нибудь Люциуса Малфоя не при полном параде? Нет, ибо никто на белом свете по обе стороны кирпичной стены Косой Аллеи не мог этим похвастаться. Даже его жена, Нарцисса Малфой, в ответ на откровения подруг – тех же леди Крэбб или Лестрейндж – что их мужья превращают утренний секс в жуткое наказание из-за запаха изо рта и пробивающейся щетины, только пожимала плечами: её благоверный был выбрит и вымыт в каждую секунду их совместной жизни, а как он этого добивался, её не интересовало вовсе. Конечно, бритвенные принадлежности украшали полку мужа в их совместной ванне, но наблюдать, как он ими пользуется, Нарциссе не доводилось. Вот и сейчас, одетый с иголочки и причёсанный волосок к волоску Люциус, словно красуясь, дефилировал по коридорам Хогвартса с каменной миной породистого фейса. Такой статью и выдержкой могли похвастаться совсем немногие, и уж действующий министр, который влетел ощипанной совой к своему заместителю, точно таким шармом не обладал. Неизменный зелёный котелок был едва ли не самой особой приметой внешности низенького, нервно подпрыгивающего и невзрачного Фаджа. Несмотря на то, что на часах едва минуло десять, он уже был похож на лошадь, участвующую в скачках Аскот Ройал: потный и взбудораженный. – Корнелиус, вы не могли бы мне уделить пару минут, – Люциус подхватил скачущего министра под локоть, одарил Долорес Амбридж ухмылкой, от которой впечатлительные особы торопились упасть в обморок, и поволок свою жертву в нишу между двумя рыцарскими доспехами. О чём шёл разговор, мисс Амбридж не смогла услышать, но Малфой вернулся злым настолько, что, кажется, поднеси к нему пучок соломы – и тот загорится, а Фадж в полуобморочном состоянии попросил у помощницы капельку бренди для «поднятия тонуса старому джентльмену». Долорес пригласила министра в свои покои, где и вручила ему стакан с выпивкой почти на самом донышке. Фадж, с комфортом устроившись в кресле, задумчиво отхлебнул напиток и вдруг сказал, ни к кому не обращаясь: – Эти Пожиратели совсем распустились, надо бы приструнить и его самого, и его зарвавшегося сынка… А потом, словно очнувшись, допил бренди и, поблагодарив за поддержку, вышел. А мисс Амбридж коварно ухмыльнулась – министр может на неё положиться полностью. Уж она-то всегда славилась своей понятливостью и расторопностью. *** Мадам Помфри несколько раз смазывала рубцы на спине Поттера. Гарри горестно вздыхал и смотрел в окно, за которым догорал ещё один потерянный день, пока целительница обрабатывала его раны. Но странным оказалось то, что за весь день они не открылись ни разу, а наоборот – наконец-то спало воспаление, и повреждённая кожа стала срастаться. Причём, весьма активно. – Если так пойдёт и дальше, я выпишу вас, мистер Поттер, уже завтра, – чем вызвала у Гарри приглушённое: «ура-а-а!». *** А Драко весь день не находил себе места – кто-то из слизеринцев видел Люциуса Малфоя в коридоре неподалёку директорского кабинета. Не надо было обладать какой-то особенной догадливостью и наблюдательностью, чтобы понять, откуда он вышел и почему так зол. И почему-то у младшего Малфоя постоянно проскальзывала мысль, что где-то в этой истории он сильно напортачил. Только пока ещё не понимал – где, но обязательно об этом пожалеет. *** Воскресенье понемногу таяло, как леденец на языке. Малыши, умаявшись от своих исследований, уже мирно спали, а старшие пока не сдавались: позёвывая и ругая собственную лень, они срочно доделывали домашние задания, на которые всё не находилось времени раньше, а сдавать в понедельник. И, как назло, на первом уроке. Только один человек радовался тому, что завтра наступит новый день. Даже понедельник его не пугал так, как обычно. И этим человеком был Гарри Поттер. Мадам Помфри ещё раз придирчиво осмотрела раны перед тем, как уложить его спать, но поскольку все они успели не только зажить, но и побледнеть от её заботы, то она не видела причины держать ученика и дальше на больничной койке и разрешила с утра покинуть Больничное Крыло. *** Понедельник начался с кудрявой головы Гермионы, которая могла только порадоваться за выздоровление друга. Рона не было – накануне, как объяснила подруга, он так заигрался в волшебные шахматы с Симусом, что с утра пораньше спешно дописывал и так просроченное эссе по Трансфигурации. И, конечно, прийти просто не успевал. Гарри только пожал плечами: уж он, как никто, знал об этой раздражающей черте Ронового характера – оставлять всё на последний момент. Гермиона проводила Поттера до Большого зала на завтрак – на сегодня у него всё ещё было освобождение от уроков. Кроме того, она вручила ему скрупулёзно составленный ею список домашних заданий, чтобы помочь подготовиться к занятиям, которые он пропустил из-за своих ран. И даже оставила часть конспектов с пропущенными лекциями. Рон на такую заботу всегда ворчал – мол, у Гермионы только учёба на уме, но, в конце концов, разве не для этого они здесь находились? А переписанные лекции экономили массу времени при подготовке к экзаменам, которые для Рона вот уже пять лет были сплошным стрессом. Но вряд ли бы он признал, что только благодаря Гермиониным стараниям этот стресс не перерос в отчисление по неуспеваемости. Иначе была бы ему прямая дорога в дрессировщики троллей. – Спасибо, – Гарри солнечно улыбнулся подруге, которая зарделась от его благодарности – от Уизли ей обычно доставалось лишь ворчание. За столом в Зале уже сидел мрачный Рон, отчаянно уплетавший еду. Он и обычно не блистал манерами и выдержкой, но в это утро понедельника его скорость поглощения «топлива» зашкаливала. На то, что попадало к нему в рот, он даже не смотрел, поскольку его взгляд неотрывно скользил по строкам учебника Трансфигурации, обзаведшегося в процессе запоздалой любознательности хозяина парочкой соусных пятен. – Привет, Рон! – сдерживая смех, поприветствовал его Гарри. Уизли оторвался от книги и обвёл подошедших мутным взглядом ничего не понимающего человека. И внезапно просиял: – Привет. Тебя уже выпустили? – он широко улыбнулся, обнажая не только широкие крепкие зубы, но и петрушку, угнездившуюся между ними. – А почему я не знал? – Да ладно, ты читай, – Гарри сел на лавку рядом. – А то ты же знаешь, МакГонагалл обладает кошачьей интуицией: стоит только не выучить – тут же спросит. И неважно, что мы с её факультета… – Угу, – тяжко вздохнул Рон, снова утыкаясь в учебник. И Гарри внезапно понял, что его так царапнуло за их краткий диалог – друг полностью игнорировал Гермиону. Словно та была в чём-то виновата. Правда, Грейнджер лишь пожала плечами и спокойно села завтракать. Её совесть была чиста: до полуночи она, словно одержимая духом зубрёжки, уговаривала Рона бросить шахматы и прочесть маленький параграф, что задала МакГонагалл. При этом она трижды напомнила Уизли, что завтра с утра Гарри, наконец, возвращается из Больничного Крыла, поскольку она видела Помфри и та лично ей об этом сообщила. Но Рон, как обычно, умудрился всё прослушать, наговорить кучу малоприятных вещей и, конечно, теперь будет дуться за её, якобы, недружеское поведение. Но уж кому-кому, а Гермионе было плевать на все обиды неорганизованного Рона. Гарри же первым делом принялся за бекон, по которому скучал больше всего в Больничном Крыле, и не видел взглядов, направленных на него. Если бы Гермиона была не столь голодна, то, естественно, она обратила бы на это внимание, и насчитала бы их ровно четыре. Профессор Снейп в своём стиле угрюмо зыркал исподлобья, но в неприязненном взгляде застыл вопрос, не рано ли выпустили Поттера – всё-таки его повреждения нельзя залечить вот так быстро. А в Хогвартсе достаточно укромных мест, чтобы незаметно мог помереть и долго не находиться не только какой-то тщедушный подросток, но и взрослый дракон. За соседним столом с точно такими же мыслями завтракал Драко Малфой. Точнее, делал вид, что завтракает – сложно сосредоточиться на еде, если перед тобой, не спеша, ест человек, которого ты вчера видел чуть ли не при смерти. Третий взгляд принадлежал инспектору Амбридж и его, при общей доброжелательности её лика, сложно было назвать заботливым или ласковым. А уж её мысли и подавно – Амбридж размышляла на тему, как именно дискредитировать всеобщего любимца и живой символ победы над злом, чтобы, хотя бы, уменьшить его политический вес к тому времени, как она будет баллотироваться в министры. А в том, что это рано или поздно произойдет, она не сомневалась. Последний взгляд был по-отечески тёплым – директор Дамблдор усмехнулся в белую бороду: нет ничего действенней слёз феникса, когда дело доходит до тёмной магии. Драко оторвался от разглядывания Поттера и, взглянув на часы, выругался сквозь зубы – до урока ЗОТИ оставалось всего десять минут. Бросив недоеденный завтрак, он закинул сумку на плечо и влился в поток студентов, спешащих на урок. Общий поток увлёк Малфоя к лестничному маршу и, внеся его на середину, прижал к массивному поручню. Лестница тяжело тронулась с места и медленно начала разворот. Драко невероятно бесила вся эта ситуация: он не привык к такой толчее, потому что обычно предпочитал приходить на уроки заранее. А теперь приходилось терпеть неосторожные тычки теряющих равновесие учеников, судорожно хватающихся за поручни. Малфой старался не обращать внимания, уговаривал себя расслабиться, пока очередной сильный толчок в спину не отбросил его животом на перила. От этого его школьная сумка перелетела через плечо, зацепив своим боком его прилизанную голову, и ухнула вниз, на прощание мазнув пальцы Драко ремешком. Малфой в ярости ударил кулаком по камню перил и обернулся, чтобы разобраться с тем, кто его толкнул. Сразу за ним, округлив и без того испуганные глаза, стоял первокурсник. По нашивке на его мантии было заметно, что учился тот на факультете Когтевран. Откуда у мелкого первоклашки столько сил, Драко предпочитал не думать – руки чесались надрать паршивцу уши. Но стоит только попытаться, как Слизерин тут же лишится баллов – впереди маячила сухая фигура профессора МакГонагалл. Поэтому, отвернувшись и дождавшись, когда лестница причалит к пролёту второго этажа, Драко отделился от толпы и стал спускаться вниз за сумкой другим путём. На урок он всё равно опоздал, но что там с книгами? После шалостей Нотта на первом курсе свою сумку Драко снабдил защитными чарами, но после такого падения сомневался, что чары могли защитить книги или конспекты от разлившихся чернил. Свои вещи он нашёл быстро и даже застонал от собственной прозорливости. От удара об каменный пол сумка раскрылась, и все книги и конспекты, щедро политые чернилами, разлетелись в разные стороны неряшливыми страницами. Теперь половина урока уйдёт лишь на то, чтобы понять, откуда тот или иной лист. И по-другому никак. Можно было, конечно, поймать виновника падения сумки и заставить его восстанавливать конспекты и учебники, но никто не даст гарантии, что тот подчинится, вместо того, чтобы пожаловаться преподавателям. И тогда взамен справедливости Драко только уменьшит количество баллов в копилке своего факультета. Малфой вздохнул и принялся за работу, костеря про себя правила школы, по которым нельзя взять и позвать домовика, чтобы он расправился с этой неприятностью одним щелчком пальцев. Когда Драко закончил разбираться с последствиями падения сумки, урок уже благополучно перевалил за свою половину. Драко понимал, что появиться сейчас пред светлые жабьи глаза Амбридж – это, опять же, отобрать у собственного факультета баллы, добываемые с большим трудом, и поэтому, утеплив каменный парапет чарами, сел на него и принялся ждать окончания урока. Вряд ли на нём будет что-то полезное – программа Министерства напоминала речи политиков: много слов, но рациональное зерно за всем этим потоком разглядеть очень и очень сложно. Он даже успел задремать, когда звучный металлический звон возвестил об окончании первого на этой неделе мучения. Дождавшись торопливого топота ног, Драко отряхнулся и приготовился влиться в толпу спешащих на следующую пытку, по недоразумению названную уроком. Он сделал несколько шагов по лестнице и вдруг… – Кхе-кхе, кхе-кхе! – Малфой поднял голову и обмер. Жаба Амбридж не просто усмехалась – она по-акульи скалилась, выставляя напоказ мелкие, как бисер, зубки. – Мистер Малфой, я что-то не заметила вас на своём уроке, хотя вы просто обязаны были там находиться?.. – Простите, профессор Амбридж, у меня случились непредвиденные обстоятельства. – Для любых обстоятельств, предвиденных или нежданных, есть суббота и воскресенье, а в остальные дни вы должны быть на занятиях согласно вашему расписанию. Поэтому сегодня вечером вы выучите это правило на отработке… в семь, в моём кабинете! И минус двадцать баллов со Слизерина! – и она, лучезарно улыбнувшись проходящему мимо Флитвику, бодро зашагала по коридору. Даже не зашагала, а почти провальсировала, как было всегда, по наблюдениям Драко, когда она ругала или наказывала Поттера. «Что ж… кажется, у нас намного больше общего, чем мне казалось раньше...» – и Малфой поспешил на следующий урок. Трансфигурация стояла вторым уроком и была, мало того, что спаренной, так ещё и совместно с гриффиндорцами. Непонятно, чем руководствовался директор, когда составлял расписание, но общие уроки с Гриффиндором появлялись в нём гораздо чаще, чем с другими факультетами. Собственно, только Гербологию слизеринцы изучали с когтевранцами да Уход за магическими существами – с Пуффендуем. На урок он успел вовремя, невзирая на задержку Амбридж. МакГонагалл ещё не было, и ученики занимались, кто чем. Кто-то готовился к занятию, кто-то просто разговаривал или повторял заданное на дом. – Ты где был? – прошипел Забини плюхнувшемуся рядом Малфою. Но несмотря на его пониженный тон, пара гриффиндорцев неподалёку навострила уши. – Амбридж меня чуть своими глазками не испепелила! Будто бы это я отвечаю за твоё посещение! – Для испепелённого ты удивительно свежо выглядишь, – отрезал Драко, спокойно готовясь к уроку. Блейз, конечно, был его приятелем, но его склонность к театральным эффектам немного раздражала. Особенно сегодня. А ещё раздражала Грейнджер, которая слишком внимательно присматривалась к нему, будто стараясь рассмотреть что-то невидимое остальным. И отсутствие Поттера – Драко вдруг показалось, что он лишился самого лучшего друга – тоже раздражало безмерно. В класс, дробно стуча каблуками, вошла профессор трансфигурации, и все поспешили занять свои места. Урок начался. Странное дело – это наше восприятие времени. То нам кажется, что стрелки прилипли к циферблату, до того медленно текут секунды, а то за ними просто не угнаться. Особенно, если должна случиться запланированная неприятность. Ещё вчера Драко не знал, как прожить столь медленное воскресенье, а вот понедельник, казалось, решил это за него и поспешно убегал. Малфой соорудил себе пару бутербродов на будущее, потому что Амбридж, скорее всего, даже не задумывалась, что семь часов – это время ужина. И если преподаватель может приказать домовикам подать его себе отдельно, то ученикам остаётся только мечтать о бутерброде или просить одноклассников захватить для них что-нибудь со стола. А со здоровым аппетитом остальных живущих в Хогвартсе это бывало весьма непросто. Просить кого-то о чем-либо Драко не хотел, хотя понимал, что это глупо, но предпочитал заботиться о себе сам. Даже в таких мелочах, как еда. В тот момент, когда основная масса учеников гурьбой отправилась на ужин, Малфой, удобнее перехватив сумку, побрёл на отработку. Дурное предчувствие так скрутило его желудок, что парень даже не подумал съесть хоть что-то из своих запасов. Наоборот – от аппетитных запахов еды, распространившихся от Большого зала вверх по остальных этажам, мутило. Как бы ни хотелось отсрочить отработку, но в дверь Драко постучал ровно в семь – минута в минуту. Амбридж открыла сразу, словно стояла сразу за дверью и дожидалась его с таким нетерпением, как ждут любовника трепетные барышни. Драко наверняка оценил бы собственную мысль, если бы озвучил её в гостиной возле камина, а не в ожидании наказания. – А-а-а, мистер Малфой?.. – Амбридж прямо-таки источала мёд и нектар, как большой и на редкость розовый цветок. Точно такими улыбками обычно одаривал Тёмный Лорд, прежде чем наслать на провинившегося Круциатус. – Ну, не стойте под дверью – проходите! Она гостеприимно посторонилась, пропуская ученика в комнату. Драко вошёл и осмотрелся. В прошлом году этим кабинетом пользовались, как учебным классом, но в этом году он был тут впервые. Стены, сложенные из дикого камня, никуда не делись и никак не изменились, но вот всё остальное… везде чувствовалась женская рука: в скатертях на столах, в изменивших цвет и форму занавесях. В конце концов, просто в мелочах. Малфой терялся в собственном мнении, нравятся ли ему эти изменения или нет. Шторы с причудливыми ламбрекенами делали комнату светлее, и хотя цвет Драко выбрал бы другой, в общем безликому кабинету это пошло на пользу. Малфой вгляделся в аксессуары. На тарелочках, висящих по стенам, резвились котята, но в отличие от настоящих и довольно умильных животных, от этих воротило. Все горизонтальные поверхности в комнате укрывали кружевные салфеточки. Красивые сами по себе, они терялись в общей массе, но Драко всё же выдавил из себя: – У вас мило, мэм. От этой нехитрой похвалы Амбридж кокетливо захлопала глазками и порозовела. И Драко осмелел – в конце концов, вежливость и гиппогрифу, как известно, приятна. – А кружево вы сами плетёте? – и, дождавшись смущённого кивка, он продолжил: – Да у вас настоящий талант. Я восхищён! Мама тоже считает, что рукоделие помогает раскрываться женщине… И тут же понял, что промахнулся, и весьма серьёзно. При упоминании леди Малфой лицо профессора ЗОТИ утратило благостное выражение и заметно посуровело. – Польщена! – ответила Амбридж совсем иным тоном. – Но мы здесь собрались по другому поводу. Не так ли, мистер Малфой? – Да-да, профессор, – весь вид Драко был почти точно скопирован с кающейся Магдалены Рубенса. Для полного сходства не хватало лишь покрасневших глаз и текущих по щекам слёз. Но такой вид Малфой считал для себя неприемлемым. – Садитесь, мистер Малфой, – и Драко тут же примостился за первой партой, преображаясь за какие-то мгновения с виноватого на образцового ученика. Даже преданные глаза, которыми он буквально «ел» профессора ЗОТИ, имелись в комплекте к образу. – Итак, вы осмелились прогулять моё сегодняшнее занятие. С одной стороны – я могу войти в ваше положение и даже предположить, что у вас действительно приключилось что-то такое, что вы были просто не в состоянии посетить урок. Но... Драко замер, снова делая виноватый вид и надеясь, что он получился у него достаточно милым, чтобы сократить его наказание. – … вы не потрудились со мной объясниться, словно я – пустое место, а не профессор! – в голосе Амбридж звучала искренняя обида. Он поднял руку, как делал на уроке, но его желание высказаться госпожа главный инспектор не оценила. – Поэтому вы сейчас напишете мне некоторое количество строк. Амбридж достала из верхнего ящика своего стола чёрное перо с весьма ощипанным концом и положила на парту вместе с чистым пергаментом. – Что мне писать, мэм? – Драко позволил себе немного расслабиться – строчки были не тем наказанием, которого он боялся. А по сравнению с исполосованной спиной Поттера – тем более. – Я должен подчиняться правилам. Приступайте! – и тут же прижала толстый палец к губам Драко, предупреждая его вопрос и глядя на него с нежностью. – Чернила вам не понадобятся. Единственная мысль, которая билась в мозг Драко с настойчивостью дятла, была приоткрыть рот и изо всех сил куснуть наглый палец. Было противно и одно прикосновение, но профессор на нём не остановилась – палец медленно двинулся дальше, очерчивая контур Малфоевского рта. При этом взгляд, который сопровождал всё это действо, можно было назвать одним словом – «голодный». К счастью, прежде чем Драко забылся и исполнил то, о чём думал, главный инспектор убрала руку и мягко улыбнулась. Обвислые щёки сложились гармошкой. Амбридж отошла к своему столу, наградив ошеломлённого ученика напоследок кокетливым взглядом, позвала домовика и приказала принести чай с бисквитами. Глядя, как она уплетает выпечку, Малфой почувствовал насколько голоден – слюна собиралась во рту и приходилось сглатывать её, чтобы не захлебнуться. Ванильный аромат бисквитов щекотал ноздри. Но стоило только вывести первую букву на пергаменте, как голод забылся – левое запястье словно сунули в кипяток. Драко резко выдохнул, глядя, как только что появившаяся надпись, сделанная его собственным каллиграфическим почерком, на левом запястье тут же зарастает. У каждого наказания есть цель: запомниться на всю жизнь, но далеко не каждое действительно запоминается. Воспоминание об одних стирается уже через пару минут, другие помнятся чуть дольше. Но эту отработку, Драко был уверен, он запомнит, если и не на всю оставшуюся жизнь, то очень надолго. Хуже боли, которая снова и снова взрезала левую руку, была невозможность что-то с этим сделать. Полная беспомощность. Пока ещё страдальческие стоны не вырывались из-за стиснутых зубов, но как чувствовал Малфой – ненадолго. Левая рука непроизвольно то сжималась в кулак, то разжималась. Пергамент виделся в тумане – глаза застилали слёзы. От проявлений слабости спасали остатки гордости, но и они катастрофически быстро таяли, оставляя за собой просто измученного мальчишку. И только довольный вид Амбридж, его мучительницы, которая с завидным удовольствием прихлёбывала чай и строила ему свои выпученные глазки, подпитывали те крохи достоинства, которые ещё не исчезли окончательно. Как же в этот момент Драко её ненавидел! Будь у него сейчас возможность, он убил бы её без раздумий и сожалений. Зверски. И не просто убил – изувечил, расчленил по-Фенрировски. Чтобы вместо ламбрекенов на занавесях цвета пепла розы висели внутренности и разорванные мышцы, а кружевные салфетки напитались кровью. Руку пекло безостановочно. Строчки на пергаменте с тщательно выписанных скатились до каракулей, которые ещё нужно разобрать, чтобы понять написанное. И время… уставшее куда-то бежать весь день, оно решило передохнуть и остановилось. И теперь он обречён чувствовать эти муки вечно. Но он же не герой. Он не умеет идти грудью на пики врага, не зная страха, только потому, что это кому-нибудь надо. И вот именно сейчас он сломается, забыв о гордости и родовом имени. Разрыдается, как потерявшийся малыш. Не намного он от него и ушёл. И ради того, чтобы это всё прекратилось, он готов на всё: валяться в ногах, умолять, целовать одутловатые руки с уродливыми перстнями. И не просто валяться в ногах – совершить всё, что угодно. Пусть даже омерзительное. Пусть даже осуждаемое обществом. Только бы не болело, не жгло. Только бы поскорее прекратилась эта пытка. Оставалось совсем чуть-чуть, чтобы вслед за гордостью в Лету канула и знаменитая Малфоевская выдержка. Выдержка, которую его отец, Люциус Малфой, вырабатывал в сыне несколько лет. Единственное, что заставляло сейчас держать голову поднятой, а спину – прямой. Странно, но стоило вспомнить об отце, о несгибаемом Люциусе, который, если верить рассказам дяди Рудольфуса, умел выглядеть хладнокровным в самых кризисных ситуациях, как Драко показалось, что боль понемногу отступает. И будто бы сам отец, во плоти, стоит сейчас позади него и тихо подбадривает: «Держись, сын! Не сдавайся! Я тобой горжусь!» Тепло от этого шёпота разливалось по всему телу, и вместо того, чтобы жалобно скулить про себя, младший Малфой стал обдумывать свои дальнейшие поступки. Да, он провинился. Так пусть его накажут согласно тому, как принято в школе. Кто такая Амбридж, чтобы ставить себя выше любого закона? Никто. Мелкая министерская чинуша, которой завтра укажут на причитающееся ей место на свалке истории. А он – Малфой. Наследник семьи, насчитывающей не одну сотню поколений, где не было места всякому отребью. Значит, первым делом он обратится к Дамблдору. Он, как директор, обязан отреагировать на жалобы учеников. Но Драко тут же отринул эту мысль – Дамблдор не внушал ему доверия, а верить только из-за его должности Малфой не собирался. Мало ли, войдёшь в его кабинет, чтобы добиться справедливости, а потом ещё несколько десятилетий будешь выяснять, что же ты там делал. Если вообще вспомнишь, что там был. Значит, вместо Дамблдора надо пожаловаться Снейпу. Во-первых, он – декан факультета, тоже не мелкая сошка. Во-вторых, уж что-что, а репутацию человека надёжного он уже давно заслужил. Другой момент – что, если и Снейп не сможет помочь. Ну, тогда придётся действовать по уже опробованной схеме в борьбе с Поттером: интервью в солидном печатном издании, затем скандал и резонанс в обществе. Если отец, и правда, баллотируется в министры, ему это будет только на руку. Следовательно, надо связаться со Скитер... Неизвестно, что ещё пришло бы в светлую голову младшего Малфоя, если бы Амбридж не скомандовала: – Довольно, мистер Малфой! И снова этот мягкий голосок. И снова кокетливая улыбка. Это было так странно. Ещё миг назад ненавидеть эту пародию на женщину, про себя призывать на её голову все кары, которые только может измыслить человеческий мозг, и вдруг почти благодарность за окончание этой пытки. Драко проморгался, надеясь, что в золотистом свете свечей она не заметит его покрасневших глаз, и поднялся так, как должно вставать наследнику семьи Малфой. Амбридж стояла перед ним, напряжённо всматриваясь. Её лицо выражало такое сожаление, словно это и не она издевалась над ним только что, а кто-то другой, позаимствовавший её внешность. Или, по крайней мере, кто-то иной управлял её телом, не оставляя никакого шанса воспротивиться влиянию извне, а теперь контроль вдруг исчез, и она должна ответить за чужие поступки. Успокоившаяся ненависть всколыхнулась с новой силой. Драко захотелось самому размазать слащавую улыбку по некрасивому лицу. Но вместо этого он старался переглядеть профессора ЗОТИ. Если бы кто-то мог заглянуть в мысли Амбридж, то, несомненно, он был бы удивлён – впервые её заинтересовал ученик школы. Заинтересовал так, как интересовали далеко не всякие взрослые и зрелые личности. У каждого человека есть свой критерий, по которому он выбирает себе окружение. Кто-то любит в людях красоту, кто-то собирает кружки по интересам, предпочитая физические данные интеллектуальным, а мисс Амбридж предпочитала хватких. Нет, с преступным миром она не водилась, по крайней мере, явно, но сексуальней человека, чем тот, кто заключил выгодный контракт, оставляя позади более благополучных конкурентов, для неё не было. Поэтому она и расторгала помолвки, которые для неё заключал её отец – претенденты были вполне домашними птицами, явно не её полёта. Единственным человеком, только от присутствия которого у мисс подгибались ноги, был Люциус Малфой. Уж если и называть кого-то акулой бизнеса, то только его. А тут мальчишка, в глазах которого уже горит такое же холодное северное пламя. Ещё акулёнок, но тоже зубастый, как и папаша. И мисс вдруг поняла – она попала. – Я надеюсь, что вы поняли, к чему могут привести некоторые поступки?.. – её толстые пальцы ухватили раненную руку и потянули ближе к глазам. – Очень жаль портить такую нежную кожу шрамами. У меня тут есть… – Благодарю вас. Я могу быть свободен? Драко вырвал руку почти силой, на грани между хорошим тоном и откровенным хулиганством, – место, где продолжали затягиваться кровавые буквы, зудело и ныло. В его аптечке была пара заживляющих снадобий и принимать зелья от едва знакомых, а тем более, неблагожелательно настроенных людей, он не собирался. – О, мистер Малфой, мне кажется, или вы на меня обиделись? – её рука снова захватила его ладонь, но теперь сжала так, что Драко хотелось заорать – ноготь большого пальца Амбридж ткнулся в ноющую надпись. А глаза неопределённого цвета налились сталью, как бы говоря: «Рыпнешься, и всё станет намного хуже!». – А я так хотела быть вашим другом. Может, вы выпьете со мной чаю? «Да сколько же его в тебя влазит? Внутри тебя бурдюк для его хранения?» – а губы уже сами собой произносили: – Конечно, профессор, особенно, если остались те изумительные бисквиты… Безбрежное море складок на месте бюста Амбридж взволнованно пришло в движение: – Я думаю, найдутся… – но короткопалая рука не отпускала раненное запястье. Драко покорно шёл к учительскому столу, ближе к игривым котятам и салфеткам, узоры на которых теперь казались зловещими. – Садитесь здесь. Малфой присел на самый краешек. – Позвольте, я сама вам налью, – профессор всем весом налегла на него, прижимаясь к его хрупкости всеми телесами. Драко обдало волной насыщенных духов, от которых хотелось, по крайней мере, от души расчихаться. А невовремя приподнятые глаза упёрлись в мясистую шею, скрытую ранее воротничком строгой блузки. Ранее, потому что сейчас три пуговицы покинули свои петли и демонстрировали миру спрятанное сокровище. «Весьма сомнительное», – констатировал Малфой, опуская взгляд в чашку, в которую лилась струя горячего чая. Под пристальным взглядом Амбридж он сделал первый глоток и растянул губы в некое подобие улыбки. – А вы разве ко мне не присоединитесь? – в груди Драко похолодело. Кто знает, что за добавки содержит в себе этот невинный напиток. – Конечно-конечно, – заулыбалась Амбридж, явно потешаясь над его подозрительностью. Всё также погребая Драко под внушительным бюстом, она нацедила ещё одну чашку чая и с удовольствием отпила, примащиваясь рядом. – Скажите мне, мистер Малфой, а как поживает ваш батюшка? – рука профессора как бы невзначай легла на мальчишечье колено и слегка его сжала. Драко подавил дрожь отвращения. – Ну, что же вы не берёте бисквиты? – засуетилась Амбридж, и рука, взметнувшаяся придвинуть тарелку поближе к Малфою, снова приземлилась ему на колено, но на этот раз гораздо выше. «Ещё немного, и у неё будет повод выставить меня из Хогвартса…» – Драко закусил губу, раздумывая, как поступить: скинуть руку профессорши и закатить истерику в мамином стиле, когда отец забывал о подарках её родственникам, или сделать вид, что ничего не произошло… Собственно, всё за него решила судьба. Амбридж ещё успела придвинуться ближе, чуть ли не облизываясь от соседства с младшим Малфоем, и даже поднять руку уже очень далеко от колена, как прозвучал сигнал гонга, возвещающий о начале комендантского часа. – Простите, профессор, – Драко с преувеличенной галантностью поднялся, чувствуя, как от счастья готов вальсировать, прикоснулся более чем скупым поцелуем к пухлой ручке мисс Амбридж и, собрав свои вещи, с поклоном поспешил удалиться. Выглядело это легко, но, уже закрыв за собой дверь, Малфой был готов сползти в изнеможении прямо на каменный пол. Однако стоило поспешить – он не помнил, какой факультет дежурит сегодня. Но, вероятно, лимит неприятностей на этот день был полностью истрачен, и по дороге в свою комнату Драко никого не встретил. А уже в тишине своего убежища, когда боль в руке понемногу утихала под действием настойки растопырника, а отработка прокручивалась в голове не по одному кругу, он подумал: «Я, конечно, был согласен на что-то омерзительное в порыве малодушия, но не настолько же!». Однако Драко сомневался, что сейчас сможет связно и хладнокровно рассказать всё декану, а значит, визит к нему откладывался.