Книга Фобий

      Низкий гогот пробивался в мелкую тёмную кабинку табачного ларька неприятной вибрацией, каждый раз заставляя молоденькую девушку-продавца мелко вздрагивать. Уж лучше бы пошла флаеры раздавать под промозглым октябрьским ветром, чем торчать в этой кабинке и трястись каждый раз, когда очередное пьяное мурло из ближайшей забегаловки, оказавшейся дешёвой рюмочной, ввалиливалось за сигаретами.       Гогот приблизился, и девушка напряглась, натягивая нейтральное выражение лица. Тяжёлая дверь распахнулась, и в кабинку ввалились сразу несколько тел, крепко пахнущих потом и перегаром.       — Смари-ка! — Мутные глазки на щетинистых пропитых рожах заскользили по её скукожевшемуся от отвращения тельцу. — В натуре красотка! Скучаешь, красавица?       — Я на работе. — Голос подводил.       От густой мужской вони стало трудно дышать, по всему телу выступил холодный пот, а внизу живота все скрутилось в тугой узел.       — Ну так сделай перерывчик, чо. — Рожи сально улыбались, демонстрируя жёлтые кривые зубы, облапывая голодными взглядами.       Сердце испуганно застучало под ребрами, беспомощно разгоняя кровь по вдруг ставшему тщедушным тельцу. Лихорадочно подыскивая ответ, который не разъярит эту толпу, девушка покосилась на дверь — путь отрезан прилавком и широкими мужскими спинами. Выхода нет.       — А чо ты туда смотришь? — Набычился один и, перегнувшись через прилавок, схватил её за руку потной лапой. Девушка пискнула и попыталась вырваться, но силы словно выкачали вместе с остатками здравомыслия, оставив только омерзение. — Мы тебе чо, рожей не вышли?       — Внатуре. — Огрызнулся второй обходя прилавок.       Девушка дернула головой, но ещё одна потная ручища вцепилась ей в волосы, фиксируя лицо прямо напротив пивного живота. Бедняга забилась как рыба в бестолковой попытке вырваться из плена потных рук, терпкой вони, грубых голосов и сальных шуток. К горлу подкатила тошнота.       Она бы закричала, но сил не было. Вопль застрял в глотке, оставив её беззащитной, открытой, отвратительно зажатой в клетке чужой злой похоти. Одно неосторожное слово — и её перегнут через прилавок, оставив открытой и распоротой до самого нутра.       Слова не понадобились. Толстые стенки ларька глушили треск разрываемой одежды и хныканье из заткнутого тряпкой рта. Никто не захотел слышать, как в мужицкой похоти погибает человек.