if i were to pluck on your heartstrings

Сакурая Харуку Кирисаки Шидо немного пугал. Сакурая Харуку, если быть совсем честным, люди пугали в принципе, но Кирисаки Шидо — как-то особенно. По-другому, нежели Фута или Аманэ — видит Бог, она наверняка хорошая девочка, и он хотел бы иначе, — и всё же в достаточной степени, чтобы стараться не пересекаться с ним за столом лишним взглядом и избегать столкновений. Было ли дело в том, каким отстранённым казался Кирисаки большую часть времени, или в том, что он относился к той категории «страшных, потому что взрослых» людей — впрочем, как и Казуи, от которого, однако, ощущения у Харуки были совсем, совсем другие, — но находиться рядом с ним Харуке было сложно и как-то холодно. Конечно, он был убеждён, что Шидо вовсе не плохой человек, если так вообще можно было сказать о том, кто находился в стенах Милграма: все они в той или иной степени являлись виновниками чьей-то смерти. Это было фактом, витало в воздухе, но никто из них никогда не говорил об этом напрямую. Быть может, намёками, расплывчато, как о чём-то случившемся уже будто давным-давно, как об отправной точке, которая привела их сюда, но напрямую — никогда. О преступлениях друг друга можно было только догадываться. И всё же это совсем не ощущалось. Он не мог припомнить ни одного случая, когда кто-то здесь навредил кому-то другому. Регулировалось ли это правилами? Он не был уверен, но, что важнее, едва ли от кого-либо можно было уловить даже намерение. Или так ему, по крайней мере, казалось. Поэтому, да, он не считал Шидо плохим человеком. Но предательские мурашки пробегали по спине каждый раз, когда по какой-то причине он становился центром пристального внимания стальных лисьих глаз. Как было и сейчас. — Сакурай-кун? Харука вздрагивает, дёргано оборачиваясь. — Д-да?! Голос срывается, и выходит совсем уж крикливо, особенно для почти пустого, тихого коридора. Отчего-то сегодня всё с самого утра шло как-то не так, и с каждой секундой это начинало беспокоить всё больше и больше, а не покидающее на протяжении всего завтрака ощущение, словно за ним наблюдают, определенно занимало одно из лидирующих мест в списке нервирующих его вещей. Был ли это Кирисаки всё это время? Он не мог сказать наверняка. Его настрой, кажется, улавливают, — хотя сложно не уловить, когда он, вероятно, выглядит так, будто вот-вот сбежит, стоит только моргнуть, — и взгляд Шидо как-то мгновенно смягчается и уже не так жжет кожу, когда тот осторожно делает шаг вперёд, подходя чуть ближе. — Сакурай-кун, ты не мог бы показать мне свои руки? Харука растерянно моргает. Неужели пошли за ним только ради этого? — Ч-что? Зачем? Там же н-ничего такого... Он было и правда собирается протянуть руки мужчине, разжимая сами собой неясно когда сжавшиеся в кулак пальцы, как вполне знакомое ощущение заставляет его замереть. Ладони начинает печь. Так вот оно что, отстранённо думает Харука. А ведь до этого даже не замечал. Заминкой успешно пользуются — и вот уже Кирисаки рассматривает неловкие последствия его вредных привычек, осторожно удерживая запястья. — У тебя кровь идёт. Давай обработаем, — он молчит, пока последствия не множатся и не становятся ещё более неловкими. Хотя, казалось бы, куда хуже. — У тебя всегда... так? Харука дрожит снова, но руки не отнимает. — П-просто привычка... Когда нервничаю или что-то в этом роде. Ногти в ладони впиваются, вот и... Он замолкает, уткнувшись глазами в пол. На Шидо смотреть теперь как-то стыдно, да и вся ситуация кажется какой-то странной. Никто ведь почти никогда внимания не обращал, из заключенных так точно. Или тактично молчал, даже если и приметил раз или два на рукавах пятнышки крови, а на ладошках — красные полумесяцы. До этого момента. — Ничего. Я понимаю, — Сакурай чувствует лёгкое прикосновение замши к воспаленной, неожиданно чувствительной коже. — Но обработать действительно стоит. Харука не то чтобы согласен, но всё равно кивает. Ему кажется, что оно того не стоит, — само заживёт, ничего не случится, до этого ведь заживало, — но когда о тебе кто-то беспокоится, даже если совсем немного и по не особо понятным причинам, это всегда приятно. Поэтому он следует за Шидо послушно хвостиком даже тогда, когда его уже никто не держит, давая возможность уйти в любой момент. Во всяком случае, сидя в чужой комнате и наблюдая за тем, как мужчина возится с бутыльками, выискивая что в одном из шкафчиков, он думает, что Шидо бы ему позволил. Если бы он в самом деле был так уж против, конечно. — Может немного щипать. Предупреждение повисает в воздухе и исчезает вместе с тихим шипением, заставляя поморщиться. Самую малость. Тишина напрягает, но все слова застревают у Харуки в горле стоит только подумать о том, чтобы её нарушить. Стоит ли ему о чем-то спросить? Рассказать что-то самому? Нужно ли вообще что-то говорить? Привычный холодок пробегает по спине. Он действительно плохо умел общаться с людьми. — Так, — Кирисаки нарушает молчание, и Харука пока не уверен, хочет ли поблагодарить его за это или нет, — что заставило тебя нервничать сегодня, Харука-кун? «Второе. Определённо, второе», — сглатывает Сакурай. — Тебе не обязательно отвечать, если не хочешь говорить об этом, — помедлив, мягко добавляет он. Уголки губ приподнимаются в намёке на улыбку. — Но, может быть, я мог бы выслушать. Или смог бы помочь, если это возможно. Харука так не думает. Правда, не думает. Способен ли кто-то другой, кроме него самого, помочь ему в контроле над собственными эмоциями, особенно когда он и сам-то едва ли с ними справляется? Иногда он мечтает о том, чтобы не чувствовать ничего. Было бы здорово, существуй в нём такой переключатель. Один щелчок — и никаких волнений. Но такое вслух озвучивать глупо совсем. А не ответить вовсе было бы невежливо, да? И Шидо-сан... кажется, действительно искренне интересуется. У Харуки немного трясутся колени, когда он начинает говорить. — Ч-честно говоря, ничего такого... просто, — пальцы дёргаются, и он обязательно бы оставил пару-тройку других отметин у себя на ладонях, только руки у него заняты, а усилия Кирисаки насмарку пускать так сразу не хочется, — Фута-кун сегодня утром был чем-то н-не доволен, сказал Котоко-сан что-то грубое и... об-бычно она не обращает внимания, старается не обращать внимания, но сегодня... как-то по-другому вышло, — прикусывая внутреннюю сторону щеки, Харука не может сказать, что прямо сейчас ненавидит больше: ситуацию, которая так или иначе привела его сюда, воспоминания о ней или то, как он не может связать и не скольких слов в одно цельное предложение, ни разу не запнувшись. — Он потом разозлился сильно. Даже мне... Под конец выходит совсем тихо, едва слышно, а последние слова он и вовсе проглатывает. Сомневается, хочет ли вообще продолжать. Ситуация и выеденного яйца не стоит, и он это знает. Знает, и всё же не может избавиться от мерзкого, липкого чувства подкатывающей паники, застревающей в горле каждый раз, стоит только кому-то затеять рядом с ним перепалку, пусть даже и самую безобидную, — даром что его это не касается лично. А Фута такие вещи в некотором роде притягивал. Он думает, что это глупо. Думает, что за то время, что они находятся здесь все вместе, можно было и немного привыкнуть. А то, что он ненароком под горячую руку попался, так это пустяк. Фута вряд ли нарочно, а даже если и так, то Харука думает, что немного чем-то да заслужил, наверное, — мог ведь и уйти, не отираться рядом, не привлекать внимание. Сам напросился на грубость. Вероятно, Кирисаки посмеётся над ним и скажет то же самое. И пожалеет, что решил позаботиться о ком-то, кто находит проблемы в таких мелочах. Харука съёживается, опуская голову вниз, чувствуя, как замедлились движения чужих рук. Не стоило ему отвечать. Время тянется бесконечно долго, прежде чем Шидо снова начинает говорить. — Это... действительно неприятно, Сакурай-кун. Я понимаю, почему тебя это расстроило. В голосе, вопреки всем опасениям, не слышится ни грамма издёвки. Вероятно, поэтому Харука решается, наконец, поднять на него глаза. В первый раз за этот день, если не за всё — или, по крайней мере, очень-очень долгое — время. И в самом деле — на лице мужчины нет ни следа насмешки, ни презрения, ни даже лёгкого недовольства. Никакой враждебности. Говоря откровенно, на нём едва ли вообще отражались эмоции, и всё же несмотря на это каким-то образом от него почти что веяло... состраданием. Чем-то, с чем Харука в отношении себя был знаком довольно плохо, но тем, чего когда-то так жадно и завистливо желал. И обманул бы себя, если бы сказал, что не желает до сих пор. Он не может не задаваться вопросом: было ли так всегда или он просто был слишком напуган, чтобы рассмотреть это раньше? Сейчас сказать наверняка было уже трудно. — Я также уверен, что Каджияма-кун сейчас сожалеет о том, что сделал, — продолжает Кирисаки, — что не умаляет здесь его вины. Он не должен был на тебе срываться. Сожалеет, конечно. Видел Шидо то виноватое выражение на лице Каджиямы, за завтраком бросавшего на мальчишку побитые взгляды. Переживает, только так просто подойти да сказать не решится сразу, а Харуке... Харуке слишком боязно, чтобы заметить. Щёлкают ножницы. Харука обнаруживает, что на него теперь смотрят в ответ. Без злобы, без осуждения, притаившихся где-то на глубине у самой кромки зрачка, но c бесконечным пониманием. — Ты не сделал ничего плохого, Сакурай-кун. Можешь быть в этом уверен. Поначалу он думает, что услышал неправильно. Но когда значение сказанных слов доходит до него в полной мере, на секунду, всего лишь немного, Харуке кажется, что прямо сейчас он может очень глупо, по-детски расплакаться. Все готовые было сорваться «но» и «разве» неожиданно легко растворяются, не оставляя после себя привычно-горького вязкого привкуса. Вместо него другой — почти что умиротворяющий, отдающий сладостью на самом кончике языка. Новый. И горло уже больше не сдавливает. Кирисаки, со всем его всепрощающим, принимающим видом, почему-то очень хочется верить. (может быть потому, что втайне именно этих слов ему не хватало уже долгое время) — К тому же, — говорит Шидо, — думаю, тебе ещё предстоит услышать от Каджиямы-куна извинения. В этом ты мне тоже можешь довериться. Неожиданно для себя Харука обнаруживает, что улыбается, — под стать мягким смешинкам в чужом голосе. — Н-не так уж они и обязательны. Я ведь даже на него и не злюсь... — Ну почему же, — возражает Кирисаки, убирая остатки бинта и вымокшую вату, — это будет вполне справедливо. Ты их вполне заслуживаешь, Сакурай-кун. А ему они не повредят. Несмотря на то, что он действительно не чувствует по отношению к Футе никакой злости, услышав это что-то внутри него довольно мурлычет, пусть он и не может объяснить себе причину. — Что касается твоих рук, я бы хотел, чтобы ты зашел ко мне завтра ещё раз. Может быть, после обеда. Кроме того, — он раздумывает мгновение, прежде чем продолжить, — Сакурай-кун? — Д-да? — Если тебе когда-нибудь захочется поделиться своими переживаниями, я бы хотел, чтобы ты знал: мои двери всегда открыты для тебя. В любой момент, когда сочтёшь нужным. Даже если вдруг кажется, что дело пустяковое. Харука замирает, сминая пальцами рукава. Беспокоить кого-то ради одного лишь себя, сама эта идея звучит в корне неправильной, неестественной где-то даже, и ему бы по-хорошему не растрачивать попусту чужое время — даром, что здесь его у всех с лихвой, — отказаться и попросить забыть обо всём, а может, пробормотать вежливо что-то в ответ и уйти, выкинуть это из головы, чтобы никогда не воспользоваться предложением, вот так просто, и это было бы верно. Он знает, что, вероятно, было бы. И всё же оно звучит так заманчиво. До отвращения привлекательно. Так доступно, что за него хочется цепляться. А Кирисаки кажется таким бесхитростно-искренним, всё ещё кажется, и он может ошибаться, но... В противном случае его ведь всегда остановят, верно? Харука кусает губу и надеется, что не выглядит глупо, а глаза у него вовсе не блестят — то ли от избытка эмоций, то ли от щекочущего волнения. Приятного волнения. Ему действительно хочется попробовать. Хотя бы еще один раз. И он искренне кивает в ответ. И на секунду ему мерещится, что на лице Кирисаки мелькает что-то похожее на облегчение. — В любом случае, с-спасибо, что уделили время, Шидо-сан. Я очень благодарен, правда. — В любое время, Сакурай-кун, — отзывается он на прощание, провожая его до двери. И Сакурай знает, что он действительно это имеет в виду. Стоя в коридоре, прижимая ладони к груди, он чувствует какое-то странное удовлетворение и немножко — тепло. Кажется, в следующий раз ему в самом деле есть куда пойти. Хотя царапины его, если честно, всё ещё мало волновали. (чего он не знает, так это того, что царапины не были настолько серьёзными, чтобы использовать бинт, а Шидо слишком не хотелось увидеть ещё одни, свежие, чересчур скоро) Ночью, уже лёжа в своей кровати, рассматривая в темноте очертания собственных рук, Харука думает о том, что возможно ошибался, а постоянные попытки бегства вовсе того не стоили. Может быть, Кирисаки Шидо теперь не пугал его так сильно, и глаза у него на деле были не такими уж и холодными, как представлялось раньше. Он прослеживает пальцами шероховатость бинтов, потихоньку проваливаясь в дремоту. Тёплыми, на самом деле.