if i were to pluck on your heartstrings

— Вы похожи на небо. Так говорит он Шидо однажды, прижимаясь к теплому боку. Поглаживающая его по спине рука замирает на долю секунды, прежде чем продолжить свой ход. — На небо? — Н-на звездное, — заикается Харука, поясняя как-то чересчур спешно. Старые привычки умирают с трудом. Но Шидо проходится между лопаток, потирая напряженные мышцы, и он успокаивается раньше, чем успевает понять. — Из-за родинок. У вас их так много, знаете? Он очерчивает большим пальцем плеяду у него под ключицей. Маленьким, запертый в пустой комнате, Сакурай проводил часы, разглядывая из окна звезды. Родинки Кирисаки были как одни из них. Только теперь их можно было потрогать. — Наверное, даже созвездия можно найти, — бормочет он сам себе. Пустая идея, но Шидо, подумав, вдруг поднимается, начиная перебирать стопку книг, скопившихся на столе. После первого своего суда он стал их просить крайне часто. Какие-то из них имели названия, которые Харука едва мог прочитать, а какие-то оказывались самоучителями по рисованию и дюжине разных вещей. Встречались даже сборники кулинарных рецептов. Он, если честно, так и не понял, зачем они Кирисаки в тюрьме. В этот раз он видит что-то похожее на справочник или энциклопедию. Она ложится на простыни вместе с маркером, когда Шидо возвращается на кровать. — Можем попробовать. Хотя мне кажется, что больше семи вряд ли найдется. Глядя на одни только руки, усеянные десятками и десятками крошечных родинок, Харука думает, что семь — это пугающее преуменьшение. И что Кирисаки, возможно, ни разу в зеркало на себя не смотрел. Эта мысль лишь укрепляется, когда, едва открыв книгу, они без труда находят на нем созвездия три. А еще Харука думает, выводя их маркером неровной рукой, что вообще-то все эти соцветия геометрических линий на красивые иллюстрации в книжке ничем не похожи, и это немного глупо. Как можно было однажды увидеть в простой трапеции ворона? Чем кому-то напомнили две рядом светящих звезды гончих псов? А может, ему просто всегда не хватало воображения. Он листает страницы, пока мягкий голос напевает ему истории, которые кажутся смутно знакомыми. О славной победе над лернейской гидрой и о царице, наказанной за тщеславие; о мудром кентавре и талантливом врачевателе, способном возвращать к жизни умерших; о нимфе, превращенной в медведицу, и о красавице, спасенной Персеем от морского чудовища. Но Харука почти что уверен, что ни о чем из этого никогда не читал. Под левой лопаткой дрожащими линиями вырисовывается Кассиопея. Райская птица оседает на правом плече, и чуть ниже тянется Рысь. Малый Лев. Скачущий Овен. Стрела и Весы. Жертвенник. Кажется, где-то мелькает даже Большая Медведица. Линии множатся, расчерчивая когда-то чистую кожу созвездиями, которые рядом друг с другом никогда бы не оказались и через тысячу лет. Что-то, чего на настоящем небе никогда не увидишь. Но в этом, возможно, и есть свое очарование. Он оставляет Лебедя вдоль живота, и Шидо запинается на полуслове. Проглатывая что-то, что очень напоминает сдавленный смех и заставляет Харуку замереть. — Щекотно? Отчего-то мысль о том, что такой взрослый человек может бояться простой щекотки, никогда не приходила Харуке в голову. Может, из-за того, насколько собранным и серьезным выглядел всегда Кирисаки. — ...Немного. На секунду по-детски хочется отложить все маркеры и проверить, насколько сильно на самом деле это «немного» и какие еще места заставляют Шидо смеяться. Совсем не назло. Просто Шидо редко смеется, а ему хочется слышать это почаще. Но Харука откладывает новое знание на потом, оставляя Треугольник на одном из предплечий и Лиру — над сгибом локтя. Он вернется к этой мысли чуть позже. В конце концов, время никуда не спешит. От макушки и до свода стопы, он расчерчивает тело Шидо как карту, и скоро уже нет почти ничего, что можно бы было добавить. Никто из них не считал, но семь, как и ожидалось, звучит совершенно не близко. Три раза по семь — уже чуть более точно. — Это красиво, — бормочет Харука, с каким-то благоговением прослеживая созвездие Рака, примостившееся на чужой груди самым последним. Аккурат между ребер. Совпадение глупое и не значит — не должно значить — совсем ничего, но отчего-то он чувствует себя неприлично счастливым. — Вы красивый, Шидо-сан. Дурацкие совпадения вовсе не делают Кирисаки его, но Харуке нравится об этом так думать. Он хочет так думать. Самую малость, всего ничего. Пока краска не смоется с кожи и не наступит завтрашний день, и он не обнаружит себя в тишине собственной камеры, выводящего мелками по памяти линии, которые сегодня нарисовал. (Харука хочет сохранить это совпадение в своей памяти и никогда его не отпускать) Он оставляет короткий поцелуй на одной из родинок в самом центре, и пальцы Шидо ласково путаются в его волосах, когда Харука прижимается ближе. Обхватывая руками в одном объятии весь атлас звездного неба, которое видится ему теперь лишь отчетливее. С щедрой россыпью маленьких точек, сияющих где-то далеко-далеко, складывающихся в созвездия, которым в детстве он не мог дать названия. Это, думает Харука, почти как обнять Вселенную. И Вселенная обнимает Харуку в ответ.