Верховный правитель.

2004 год.

London

      Тёплый свет свечей мягко стелился по столу, отражаясь в бокалах с недопитым вином. Аромат корицы и ванили, казалось, обволакивал не только воздух, но и саму тишину, наполняя её домашним, почти осязаемым уютом. Гермиона обводила пальцем край бокала, её взгляд был задумчивым и где-то глубоко внутри — тоскливым. Она чувствовала тепло руки Криса, накрывшей её ладонь.       — Я всё думаю о пустой комнате в конце коридора, — произнесла она тихо, почти шёпотом. — Она ждёт. Мы могли бы наполнить её смехом, голосами... жизнью.       Крис не торопился с ответом. Он наблюдал за игрой бликов в её карих глазах, в которых мелькали тени сомнений и несбывшихся надежд.       — Иногда семья создаётся не из плоти и крови, а из выбора, — сказал он наконец, его голос был таким же тёплым, как и свет в комнате. — Мы можем выбрать того, кому больше всего нужны этот смех и эта жизнь. И подарить их. Усыновление — это не замена. Это путь. Наш путь.       Мысль зацепилась за что-то внутри Гермионы. Она вспомнила Дженнифер — её дочь, в чьих поступках с каждым годом всё яснее проступала не только жёсткая логика Малфоев, но и порывистая, безрассудная храбрость, так знакомая ей по другому рыжему, погибшему человеку. Гарри. Эта догадка была тонкой иглой в сердце — одновременно больно и... неизбежно. Она всегда мечтала о большом доме, полном детей, о той шумной семейной суматохе, которой сама была лишена, рано потеряв мать. Отец отдал ей всю свою любовь, но тишина в их доме давила порой сильнее любого шума.       — Путь, — повторила она слово Криса, и в её голосе появилась твёрдость, сменившая нерешительность. — Мы можем подарить дом.       Она обняла его, и в этом объятии было не только обещание будущего, но и благодарность за настоящее, за эту тихую гавань среди бушующего вокруг моря.       — Я с тобой, — прошептал Крис, и в этих простых словах заключалась вся вселенная их общего решения.

2004 год.

Malfoy Menor

      В спальне, пропитанной запахом лаванды и несвежего постельного белья, царила тишина, густая и вязкая, как смола. Астория сидела на краю огромной кровати, недвижимая. В её руках, белых от напряжения, лежал маленький свёрток из тончайшей шёлковой ткани. На бежевой поверхности, там, где должна была лежать маленькая ручка или ножка, зияло тёмно-бурое, почти чёрное пятно. Засохшая кровь.       Она не плакала. Слёзы закончились недели назад, выжженные изнутри калёным железом горя. Её глаза, широко раскрытые, смотрели сквозь стены, сквозь время, в ту пустоту, где должен был существовать мир — её мир с сыном. Внутри неё не было ничего, кроме холодного, безвоздушного космоса, где плавала лишь одна-единственная, обожжённая, невыносимая мысль: Его нет.       Это была не смерть. Смерть — это конец. Здесь же не было даже начала. Это было хирургическое, идеальное уничтожение возможности. Он украл у неё не ребёнка, а саму материнство, само будущее. Он стёр с лица земли маленькое солнце, которое должно было согревать её дни, и оставил после себя только этот окровавленный лоскут — абсурдный, жуткий сувенир от собственного отцовства.       Дверь открылась без стука. Вошли Дафна и Пэнси. Дафна, увидев сестру, сжала губы до побеления. Она присела на корточки перед Асторией, осторожно, как перед миной.       — Ась... — начала она, но голос сорвался.       Её прикосновение к плечу стало спусковым крючком. Астория вздрогнула, словно её ударили током, и из её горла вырвался звук — не человеческий, а звериный, надорванный крик, полный такой первобытной боли, что у Пэнси перехватило дыхание.       — НЕ ТРОГАЙ ЕГО! ОН СПИТ! ОН СПИТ, ТЫ СЛЫШИШЬ?! — она прижала свёрток к груди, качаясь из стороны в сторону, её глаза метались по комнате, не видя сестёр. — Ему холодно... нужно тепло... почему ты не понимаешь?       Дафна отпрянула, как от огня. В её глазах, полных слёз ярости и беспомощности, что-то щёлкнуло. Она резко выпрямилась. Ни слова не говоря, она развернулась и вышла. Её шаги по мраморному коридору отдавались чёткими, отмеренными ударами молота — ровный, холодный ритм нарастающей бури.       Дворецкий, нервно теребя фалды фрака, попытался встать на её пути у дверей кабинета.       — Леди Гринграсс, господин не велел...       Она прошла мимо него, словно сквозь пустое место, распахнула массивные дубовые двери так, что они с грохотом ударились о стены.       Драко сидел за своим импозантным письменным столом, изучая какую-то рукопись. Он медленно поднял голову. На его лице не было ни удивления, ни беспокойства — лишь ленивое, пресыщенное любопытство.       — Дафна. Какой... неожиданный визит, — произнёс он, откладывая перо.       — Ты, — это было даже не слово, а выдох яда. Дафна стояла, выпрямившись во весь рост, её пальцы впивались в ладони. — Ты убил его. Ты убил её сына. Ты убил в ней всё.       Драко откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком.       — И что с того? — его голос был ровным, почти скучающим. — Биологический сбой. Природа очищается. Служанка родит здорового наследника быстрее, чем твоя истеричная сестра когда-либо оправится. Она бесполезна.       — Она умирает! Из-за тебя! Из-за твоего чудовищного эгоизма!       — Она свободна умирать где и когда захочет, — он махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Меня это больше не касается. Дело сделано.       Дафна смотрела на него, и её ярость достигла такой концентрации, что стала почти ледяной. Она не кричала больше. Она просто посмотрела на него — долгим, безмолвным взглядом, в котором не было уже ничего, кроме чистого, неприкрытого презрения. Затем, не сказав больше ни слова, она развернулась и вышла, оставив дверь открытой.       Тишина, воцарившаяся в кабинете после её ухода, была звенящей. И вдруг её разорвал глухой удар. Драко вскочил и со всей силы врезал кулаком в полированную столешницу. Потом ещё. И ещё. Он смахнул со стола всё: чернильницы, перья, тяжёлые фолианты в старинных переплётах. Хрустальная ваза разбилась о каминную решётку, рассыпавшись алмазной пылью.       — Где ты? — его шёпот был хриплым, срывающимся. — Где ты, грязнокровная тварь? Где ты, Грейнджер?!       Он тяжело дышал, его глаза безумно блуждали по комнате, не находя цели. Внутри него клокотала не просто злость. Это была чернота, всепоглощающая и бессильная. Она смогла. Она, девчонка с грязной кровью, смогла сделать то, чего не смогли армии, заговоры или проклятия. Она украла у него будущее, оставив после себя лишь прах и этот невыносимый, жгучий позор.       — Я найду тебя, — уже тише, но с леденящей душу уверенностью проскрежетал он. — И когда найду... я не просто убью. Я сотру. Сотру с лица земли так, чтобы даже память о тебе выжгло. Ты уничтожила меня... и я сделаю с тобой то же самое.       Он стоял посреди хаоса, созданного его же руками, тень прежнего властителя в разбитом зеркале своего величия. И единственным топливом, горевшим в этой опустошённой оболочке, оставалась ненависть. Ненависть к ней.