kiss la kill

чонвон сидит на холодных, запорошённых февральским снегом ступеньках уже хорошо ему известного бара в одном из широко пользующихся дурной славой мест сувона - квартале красных фонарей. звучит довольно комично, но роднее этого места чонвону не найти - на свет он появился именно тут. смешно до истерики. мало того, что он родился в подобном месте от женщины, о которой сейчас мягко скажут: "не имеющей стыда", так ко всему прочему он ещё и бракованный. проклят. сейчас яну стукнуло уже двадцать. уже двадцать грёбанных лет он живет на этом свете, словно призрак, не позволяя себе выстроить практически никаких нормальных взаимоотношений. всё потому что он неправильный - сломанная игрушка. бороться с этим, к сожалению, он никак не мог, хотя, стоит признать, иногда чонвон думал, что если вырвет себе язык, который, как ему казалось, являлся корнем его главного несчастья, то жить стало бы гораздо легче, даже несмотря на то, что пришлось бы замолчать навсегда. да и если бы дело было в языке, чонвон уверен, он бы спокойно обошёлся без всех этих французских поцелуев, которые на киноэкране, к слову, могут выглядеть и не очень-то приятно. беда ян чонвона в его губах. губы себе оторвать он не мог, да и это бы, безусловно, пошло вразрез с тем, чего ян хотел больше всего на свете. можно говорить, что это банально и глупо - желать поцеловать, однако представьте, как вы не можете чмокнуть в нос своего любимого питомца или поцеловать маму перед сном, чтобы лучше спалось, что уж говорить о глубоких и долгих поцелуях с человеком, к которому у вас чувства. с учётом того, что ты ежедневно видишь, как ровесники целуют своих родителей и бабушек с дедушками, как любовные парочки зажимаются в укромных подворотнях, и всё это преследует тебя не только в реальности, но и в виртуальном мире: тема романтических и сексуальных отношений - одна из наиболее востребованных тем массовой культуры, она пронизывает журналы и книги, сериалы и фильмы, комиксы и даже чёртовы детские мультики. как бы того ни просило чонвоново тело, поцеловать кого-то, даже просто прислониться губами, он не мог. никто не знает почему, но, по словам специалистов, на губах яна выделяется яд цикуты, который по странным причинам безвреден лишь для его организма. в остальных случаях даже при контакте с кожей, цикутоксин начинает действовать в течение пяти-десяти минут, полностью поражая нервную систему человека, после чего тот, корчась в самых страшных муках и дрожа от удушающих судорог, умирает от кардиогенного шока. по этой причине чонвон и секунды счастья себе позволить не может. нет, он не святой, он помнит, как в детстве заигрался с чужим псом, случайно встреченным на улице. тот ластился к маленькому мальчику, обнимая его лапами и валя с ног, чтобы вместе покататься по свежей росистой траве. ян и не заметил тогда, как чёрный мокрый нос проскользнул по губам, как золотистый ретривер стал вылизывать пухленькие щёчки с милейшими ямочками, задорно прыгая и бегая вокруг. а спустя три минуты уже бездыханно лежал на земле, смотря стеклянными, лишёнными бликов глазами на ребёнка, испуганного и поверженного в страшный ужас мальчика, который грязным рукавом вытирал рот от чёрного яда. такой же тонкой струйкой тёк из слегка приоткрытой собачьей пасти. чонвон помнит, как хотел проверить, работает ли его проклятье и на людях, поэтому лет в четырнадцать, нет, даже тринадцать с половиной, из детского любопытства решился коснуться губами маминой щеки, пока та спала, несмотря на то, что ранее она и её брат это делать строго-настрого запретили. ян считал, что они его попросту ненавидят: мать нагуляла сына неизвестно где и от кого, и тот не умер по счастливой случайности прямо в утробе, а дядя был вечно пропадающим по работе человеком, который, несмотря на мало-мальски достигнутый успех, всё равно тянул руку помощи своей тонущей сестре. тонущей в наркотической зависимости и чужой сперме. чонвон клянётся, собственная мать никогда не смотрела на него живыми глазами - они всегда были похожи на радужные круги бензина от смеси героина с лсд, вечно обездоленные и глубоко печальные, даже их цвет трудно было различить из-за постоянно расширенных зрачков. волосы госпожи ян были похожи на сено: сухие, спутанные и ломкие, а сама она была похожа на ходячий скелет - истощённая буквально до неприличия: глазницы впадали, скулы сильно подавались вперёд, будучи уродливо обтянутыми шелушащейся, посеревшей и вечно бледной кожей, а на теле можно было пересчитать каждую косточку, даже самую маленькую, они все торчали, словно госпожа ян была и не человеком вовсе, а каким-нибудь фольклоровским вурдалаком. в конце концов, иногда ей даже было тяжело, трудно и больно поднимать собственное тело лишний раз. чонвон помнит, как бежал к маме играть, потому что больше у него никого по сути и не было, потому что мама априори самый родной человек, которому ты начинаешь доверять буквально с рождения. правда, ещё он помнит, как в слезах потом прятался и себя стыдливо ругал за то, что вообще в голове позволил эту наивную глупую мысль о том, что его эгоистичная и безнравственная родительница вдруг уделит ему время. он обжигался миллион раз. перед глазами рождаются лишь уродливые и мерзкие картины того, как по телу его родной матушки по-хозяйски ползут, словно гадкие скользкие щупальца, чужие наглые руки, раздевают и везде касаются, даже там, где, казалось бы, нельзя - неприлично. чужой слюнявый грубый рот, окружённый неровной щетиной, вылизывает мамины бесчувственные губы, спускаясь всё ниже и ниже - прямо под одежду, а в глазах женщины лишь зияет глубокая чёрная бездна. наверное, это не доставляло ей никакого удовольствия или, быть может, даже вызывало отвращение, но, скорее всего, под дурманящим и пьянящим воздействием наркотиков, которые заставляли тело безвольно возбуждаться, она либо терпела плохой секс с клиентом, как и подобало всем женщинам её профессии, либо и вовсе ничего физически не чувствовала, стараясь раствориться в своем фальшивом утопическом сне. ян не понимал только двух вещей: почему мать всё это делает и зачем она вообще позволила своему ребёнку жить, если он явно был нежеланным и незапланированным. впрочем, вряд ли бы кто-то в публичном доме ему что-то да объяснил. видеть ноги матери чонвон особенно не любил, потому что она уж очень часто ходила в одной лишь потрёпанной, растянутой синтетической футболке, то ли не имея сил полностью одеться, то ли просто того не желая в предвкушении следующей смены. каждый день можно было наблюдать, как по настолько тощим, что неизвестно, как эта хрупкая женщина вообще смогла осилить роды, бёдрам чонвоновой матери текло чужое семя, временами даже прилипшее от давности его там нахождения. наверное, поэтому ян так легко и решился попробовать поцеловать маму, несмотря на то, что предыдущий опыт с собакой оставил уродливый шрам на сердце. даже вовсе и не его пёс был к нему теплее, чем собственная мать. когда она в очередной раз отсыпалась днём в старом раскладном кресле, что стояло в углу чердака - их с чонвоном дома, прямо над публичным домом, мальчик бесшумно подкрался, хотя, должно быть, даже если бы он шумел, она бы его в своём бэдтрипе не заметила, и поцеловал. едва коснувшись бледной скулы губами, ян сразу же захотел отречься от своих действий, "нет, это было абсолютно неправильно, нет", но пока совсем ничего не происходит, и в юной душе продолжает теплиться надежда на то, что на человека его ядовитый поцелуй не подействует. подействует. но не так скоро, как с животным. через десять минут женщина начинает биться в предсмертной агонии, где она безумно улыбается, кричит, настолько широко раскрывая рот, что рвёт уголки потресканных губ, и одновременно этим криком себя и душит, выпуская вспенившуюся чёрную слюну изо рта и в последний раз прохрипывая неуверенное "чонвон-а". хотя, возможно, там было что-то совсем другое, но яну хотелось слепо верить, что мать хотя бы помнила о его существовании. помнила, что он её сын. чонвон и сам срывается на оглушающий до контузии крик, стряхивая с губ оставшиеся капли цикутоксина, заливается горькими слезами, до конца так и не осознавая, что произошло. паническая атака и обморок. дядя мальчика находит его без сознания подле трупа старшей сестры. тяжело выдохнув, он забрасывает тело чонвона себе на спину, оставляя госпожу ян всё так же отдыхать в её пыльном кресле. только перед этим всё же обтирает носовым платком мёртвое лицо с всё ещё открытыми выпученными глазами, что, даже будучи лишёнными жизни, по-прежнему смотрят невыносимо грустным тяжёлым взглядом. мужчина понимает, что рано или поздно это бы произошло, любой человек вряд ли выдержал бы подобный социальный барьер, особенно когда ты ещё совсем зелёный подросток, что вечно слышал лишь запреты на человеческое тепло, но непременно с этим в ян чонсоке всё же что-то определённо ломается. каким бы юным ни был его племянник чонвон, он стал убийцей. убийцей его сестры и своей матери - ян чонхи. и он, наверное, никогда не сможет простить его за это. какой бы омерзительной всем ни казалась чонха, чонсок продолжал наивно и по-детски любить её, возможно, до сих пор лелея в своих глазах образ сильной старшей сестрёнки, что всегда горой стояла за своего братика, образ редкой, можно сказать, воинственной черноволосой красавицы, что буквально пылала сердцем и каждого заряжала своей энергией, стоило ему заговорить с ней. такой нуной ян чонсок гордился, на такого человека он хотел равняться, однако, кажется, эта девушка умерла уже давным давно, наверное, больше десяти лет назад, а теперь чонвон и вовсе уничтожил её физический сосуд. господин ян стирает следы и отпечатки с трупа, что могли бы указать на причастность чонвона к убийству, но, скорее всего, никто и вовсе не стал бы заниматься расследованием смерти заядлой наркоманки в борделе, которая по всем признакам умерла от интоксикации. банальная перестраховка. чонвон в это время робко открывает глаза на спине дяди, который, в свою очередь, всем своим естеством чувствует, как дрожит на нём маленькое тельце, всё ещё находящееся в какой-то неведомой доселе прострации. чонсок ставит мальчика на пол, поправляя его примявшиеся пряди: — запомни, ян чонвон, теперь ты мой сын, а я твой отец, с документами разберёмся. забудь о том, что случилось сегодня с этой женщиной, ей всё равно, полагаю, недолго оставалось, однако ты сам видел, что может произойти, если ты коснёшься своими губами кожи другого человека. никогда никого больше не целуй, это не просьба, ты уже не малыш и должен понимать, что твоя особенность до сих пор неизвестна общественности только потому, что ранее тебя обследовали мои наёмные специалисты. представь, что будет, если это обнародуют. мы же не хотим этого, верно? — верно. — мальчик несильно шмыгает носом, растирая по лицу рукавом подступившие вновь слёзы. — всё будет хорошо, сынок. ты для меня - последнее драгоценное воспоминание о моей чонхе, а я для тебя - о твоей маме. мы со всем справимся, только пообещай во всем слушаться. — господин ян протягивает чонвону мизинчик, чтобы увековечить данное обещание. доля правды в его словах всё же есть, своего племянника и новоиспечённого приёмного сына он и правда любил, потому что видел, как в столь долго пустующих прежде глазах сестры горел крохотный, еле заметный огонёк, когда она смотрела на своего малыша. в своём иллюзорном, искусственном нарколептическом мире чонха всё же любила сына, даже если не могла этого показать. уже давно она полностью утеряла связь с реальностью. значит и чонсок должен его любить, и он по-настоящему по-отцовски любит, бесконечно себя в этом убеждая, хотя вряд ли он когда-либо признается в том, что на самом дне своей души, если такова, конечно, имеется, он всё же тихо его ненавидит. господин ян, кажется, любил вкус лжи. настолько, что полюбил даже вкус самообмана. — обещаю. — клянётся маленький чонвон, скрепляя их мизинцы. слова дяди хоть и напугали его, но в какой-то степени он был даже рад тому, что теперь его заберут из этого паршивого притона. не сказать, что ожидания яна совсем не оправдались. дядя и правда забрал его из места, что он считал собственной преисподней. теперь у него была своя комната, пускай это и была крохотная каморка в небольшом двухэтажном домике на самой окраине. в нескольких сотнях метров позади дома располагался густой лес, однако близ него всегда было пусто: никакой зелени, только иссохшие кустарники, ветки которых с наступлением темноты становились похожими на зловещие когтистые лапы чудовищ, да изредка случайно проезжающие мимо по трассе две-три машины в сутки. тут и связь с трудом ловилась, и не было даже автобусных остановок, потому что ни один вид общественного транспорта не добирался до такой глуши - дядя чонсок всегда сам отвозил чонвона в школу на своей машине, которых у него было, как ни странно, довольно много. рядом с их домом стоял на удивление большой гараж, пускай и тот тоже нуждался в ремонте, но он был буквально забит крутыми чёрными блестящими иномарками, отчего чонвон часто не понимал: "раз у дяди есть деньги на такое количество дорогих машин, почему они всё ещё живут в какой-то трущобе и в таком плохо отстроенном здании?", однако он осознавал, что у него нет права спрашивать об этом. дядя чонсок был скрытным, сколько чонвон себя помнит, а ещё он вечно где-то пропадал и сутками не появлялся дома, совершенно не уделяя времени мальчику и его воспитанию, но ян никогда не винил его за это. он был благодарен тому, что дядя не позволил ему отправиться в детский дом или того хуже - в колонию, если бы всё же каким-то образом удалось доказать причастность чонвона к смерти ян чонхи. мальчик даже с некой гордостью в голосе называл его своим отцом и надеялся, что когда-нибудь в будущем он получит права и сможет водить одну из машин дяди. правда, длилось это восхищение приёмным родителем отнюдь не долго, лет до шестнадцати, потому что, когда мы становимся старше, нам постепенно открывается более широкий спектр человеческих чувств. из всего этого эмоционального многообразия относительно своего дяди чонвон сумел выделить парочку неприятных проявлений в свою сторону: избегание и притворство. безразличие. больно это признавать, но чонсок, как бы ни старался, никогда не любил своего приёмного сына, и, кажется, с каждым годом это становилось всё более и более очевидным, потому что приёмный отец ежедневно отдалялся от ребёнка, прикрываясь завалами на работе. в какой-то момент чонвон и вовсе осознал: слово "папа" стало ему тошнотворно противным, он бы с радостью вернулся к старому варианту "дядя сок", однако, как подступиться к этой шероховатой теме, ян не знал. сейчас, сегодня, чонвону уже двадцать. как бы сильно он ни ненавидел своё прошлое, совсем отречься от него он не мог. как и от своего проклятья. и почему-то, как бы сильно он ни желал того, чтобы этот чёртов сувонский квартал сгорел дотла, разложившись в горсть рваных дымчатых хлопьев пепла, он не мог не прийти сюда в свой день рождения, ведь это буквально первое, что он увидел глазами младенца. чонвон сидит и топчет подошвой потёртых мартинсов окурок едва выкуренной им последней сигареты. злится. страшно злится, но лучше бы причиной гнева стало то, что придётся снова искать круглосуточный, чтобы забежать за новой пачкой. теперь даже воровать сигареты у дяди не придётся, он ведь уже стал совершеннолетним. причина его гнева в его боли - осознание того, что ты два десятка лет проживаешь вне нормальной социализации, сдавливает горло, хотя иногда в утешение внутренний голос говорил, что ситуация, например, маугли или тарзана была похуже. — эй, малой, закурить не найдётся? — чонвона из его мыслей вырывает незнакомый басистый голос. обернувшись, ян замечает перед собой высокого молодого мужчину на вид лет двадцати семи, одетого во всё чёрное: длинное пальто, водолазка с горлом, чуть укорочённые брюки, лодыжки из-под которых скрывали грубые массивные берцы, а ещё, несмотря на то, что шея мужчины была практически закрыта одеждой, из-под неё всё же виднелся кусочек узора татуировки, который заходил прямо на линию челюсти. — не найдётся, кончились. — огрызаясь, шипит ян. — и не малой я тебе, придурок. — дерзит, а затем резко встаёт и собирается уйти подальше от этого человека. он вышел из бара, второй этаж которого предоставляет "особые услуги", а значит этот парень заведомо ему неприятен. — такой юный, а яд уже прям-таки капает со рта. — язвит незнакомец, а внутри чонвона, кажется, сжимаются все органы. какую острую, до режущей боли точную, фразу подобрал этот человек. — смотри, чтоб этим ядом на тебя не попало. — ян говорит уже обиженно и совсем неуверенно, наконец сдвигаясь с места и быстрым шагом направляясь в сторону метро, чтобы доехать до конечной, а затем прогуляться добрую пару миль до дома. чонвон часто так делал: дядя отвозил его в город, однако возвращаться он любил сам, бредя по трассе и опустошая свой разум, потому что иначе он бы точно сошёл с ума. мужчина ещё минуты три провожает его довольным уверенным взглядом, а затем подзывает к себе официантку из бара, узнавая у неё, видела ли она этого юношу ранее. — это вроде ян чонвон, сын покойной ян чонхи, что работала у нас ранее, вроде лет шесть-семь назад. он сюда каждый год приходит в этот день, может, поминает таким образом, странно правда, умерла она отнюдь не сегодняшней датой. да и чонвон всегда только, как мокрая, выброшенная на улицу псина, сидит на пороге, никогда не решаясь зайти в здание. — кан хисук, ты же давно тут работаешь, напомни, отчего умерла ян чонха? — молодой человек расслабленно достаёт из своего кармана пачку дорогих сигарет, берёт в зубы сладкий фильтр и подкуривает, выпуская изо рта тёмный противный клуб дыма, отчего женщина рядом слегка закашливается и морщится. — она знатной наркошей была, скорее всего, от передоза и подохла. — отравление наркотиками, значит. — мужчина задумчиво переступает с ноги на ногу, сбрасывая пепел с сигареты. — когда-то я тайно в архивах рассматривал её данные после вскрытия, и очаг того, что её убило, находился на щеке, хотя, казалось бы, если вводить наркотики под кожу, не будет ли более целесообразным, выбрать другое место на теле, скажем так, локтевой сгиб или предплечье? но, что более удивительно, на щеке ян чонхи не было ни единого следа от укола, а что ещё больше повергает в шок - так это то, что, судя по всему, введённый в её тело препарат был чёрного цвета, могу поклясться, я таких наркотиков ранее не встречал. — парень, кажется, начинает слегка зловеще смеяться, прикрывая рот ладонью и затушивая бычок. — господин пак, я не понимаю, к чему вы клоните. — растерянно говорит официантка, не решаясь поднять на него взгляд. — ян чонха уже давно умерла, а чёрный цвет… её тело точно гнило от сифилиса, ткани отмирали, может быть, поэтому цвет был таким. — хахах, извини, я загрузил тебя, да? тот пацан просто показался мне хорошеньким, поэтому я и спросил о нём, совершенно не догадываясь, что он окажется отпрыском мёртвой проститутки, а дальше мой пытливый ум так и понёсся. но всё же есть в этой истории забавные пробелы, не находишь? — мне, пожалуй, стоит вернуться к работе. — женщина мнётся и аккуратно избегает ответа на странный вопрос. более, не хватало того, чтобы велось расследование по какому-то древнему случаю в их и без того сомнительном заведении, где, наверное, каждую неделю кто-то от передоза всё же мрёт. — да-да, прошу прощения, что отвлёк. — мужчина достаёт ещё одну сигарету и, поворачиваясь на пятках, отходит от здания, направляясь в сторону такого же чёрного, как его наряд, автомобиля. "так, значит, ян чонвон? интересно, интересно..."