kiss la kill

чонсон ненавидел плакать. слёзы заставляли чувствовать себя живым, в очередной раз доказывали, что он состоит из крови и плоти, и напоминали о том, что его человеческая сущность слаба и уязвима. джей ненавидел это чувство. даже когда хотелось разрыдаться, упасть навзничь и долго и громко плакать так, чтобы банально дышать становилось невозможным, пак собственноручно душил все эмоции, даже зная, что позволь он их себе хотя бы на пару ничтожных минут, потом бы стало гораздо легче. ощущение умиротворения и опустошённости после истерики было подобно сладостной эйфории, будто по венам разливается амфетамин и весь мир вокруг хаотично быстро вращается, и лишь один ты в нём застываешь на месте. чонсону такое было чуждо, он оправдывал это слабохарактерностью и абсолютным несовершенством человеческого естества и хотел быть выше этого. пак бы и вовсе отключил эмоции, если бы мог, потому что каждый раз, когда нос начинало неприятно покалывать, а на глазах выступала влага, ему хотелось продать душу самому дьяволу, лишь бы она больше никогда не заставляла чувствовать это бесконечное бессилие и безысходность. джей не любил, когда его жалели, а потому и не любил жалеть себя самого. сейчас чонсон не может не винить себя, потому что не может простить свою до боли жалкую и убогую слабость. одно слово - "хён", каким пака больше не называл никто, сказанное таким тёплым и нежным родным голосом, заставляет измученное сердце отчаянно рваться наружу, по пути разбиваясь о прутья рёберной клетки. в груди джея всё болезненно сжимается: он знал, что, находясь к сонхуну так близко, рано или поздно с ним пересечётся, но не думал, что это случится так скоро. эта встреча для пака страшна и в какой-то мере постыдна: по сути, он изменился в худшую сторону. чонсон и в будущем не представлял, что сказал бы младшему брату, а сейчас и вовсе слов подобрать не может, только молчит в трубку, слушая, как на другом конце провода тихо шмыгает чужой нос. из мутных глаз джея вытекают бурные холодные реки, которые он всеми атомами своего тела ненавидит, но сейчас их почему-то не прячет и рукавом не стирает быстро-быстро, не позволяя новым потокам воды подступить. его ведь и так никто не видит: он один сидит в охранной будке на закате учебного дня, когда все студенты, даже самые ярые отличники, уже разбрелись по домам, но даже если бы кто-то из них его вдруг увидел, пак бы не волновался. он не видел смысла прятаться от других, когда он не сумел скрыться от своего главного врага - себя самого. его душа дробилась на части, одна из которых безбожно корила за беспомощную мягкотелость и слабоволие, а другая всё это бескорыстно прощала, потому что джей наконец признал, что он не безэмоциональный робот, видящий мир исключительно чёрно-белым, он человек, чья жизнь наполнена целой палитрой красок, которые можно до бесконечности смешивать друг с другом, создавая новые удивительные цвета. сегодня мир чонсона окрасился тёмно-синим. сонхун и чонсон, так как были одногодками, логично, учились в одной школе и на одной параллели, но после случайного распределения в классы всё же попали разные, и сонхун, если честно, был этому искренне рад. не потому, что старший брат ему не нравился или как-то досаждал, нет, наоборот, сонхун очень любил своего хёна. просто видеть его каждый день, зная обстоятельства, в которые после школы придётся вернуться, было сродни пыткам, а братья и так чему-то подобному неоднократно подвергались. профессор пак порой всё же был немного снисходительным к своим детям и на дни рождения, ну, приблизительно в эти дни, точных дат он не помнил особо, только то, что там разницы около восьми месяцев, дарил сыновьям что-то вроде обезболивающего, из-за которого все ощущения притуплялись, и чонсон с сонхуном скорее чувствовали себя овощами, чем действительно более легко переносили экспериментальные испытания. ну, так в любом случае лучше, чем мучиться на живую. жаль, анальгезия была довольно редким подарком, потому что отец вечно не до конца был уверен, что химическая реакция пройдёт должным образом при добавлении в неё постороннего препарата. безукоризненный, идеальный результат - вот, что действительно важно. сонхуну хотелось хотя бы на несколько часов остаться одному, чтобы чонсон не маячил перед глазами и одним своим видом не возвращал в отцовскую лабораторию. это жестоко? слишком эгоистично? или глупо? сонхун даже не заводил друзей в классе, потому что был слишком занят учёбой и отрывался от неё разве что на поход в туалет или посещение библиотеки, даже вовсе не ел нормально! не то чтобы все эти книжки, формулы и иностранные словари паку нравились, скорее, изучение всего этого просто помогало отвлечься, да и вроде как было полезным, - одним выстрелом двух зайцев. хотя, признаться, как бы ни хотелось хотя бы временно забыть брата в школе, он о себе напоминал, и даже не тем, что как-то лез к самому сонхуну, младшего чонсон как раз всем сердцем понимал и тоже старался слегка в стороне держаться, в конце концов, он тоже бывал в этой лаборатории, а в полной мере понять человека можно лишь тогда, когда испытаешь то, что он чувствовал, на собственной шкуре. чонсон, однако, выбирал путь отнюдь не "книжного червя", чтобы забыться, как это делал его младший брат, он скорее срывался на всех тех, кто посмел хотя бы разово его задеть неудачной шуткой или комментарием в сторону "странного" тела. почему сонхун этого не слышал? не вата же у него в ушах, в конце-то концов? или младший просто не обращал на это никакого внимания? видимо, сонхун, как это принято называть, и правда "был умнее". только мысли о подобном чонсона всё равно никак не останавливали, потому что после чужих нелестных слов он как минимум тут же плевал грубому и явно отчаянному смельчаку в лицо, а как максимум сбитыми разъярёнными кулаками изо всех сил пытался не оставить и мокрого места от своего обидчика. слухи о своём брате даже целиком и полностью погружённый в учёбу сонхун просто не мог не услышать, всё же сплетни всегда разлетаются безумно быстро, точно серебристые семена одуванчика на ветру. это ранило. не из-за того, что сонхуну могло быть стыдно за брата, или из-за того, что их бесконечно сравнивали, нет. только потому, что младшему постоянно приходилось переваривать мысль о том, что чонсон, подравшись в школе и получив какие-никакие синяки и ссадины, дома опять будет чувствовать боль и тащиться буквально по девяти кругам ада. почему старший сам напарывается на новую боль, точно на нож? боится ли он того, что если хоть ненадолго отпустит это щемящее чувство, то уже никогда не сможет пережить того, что оно ворвётся в его жизнь снова? — где ты сейчас? — обеспокоенный голос из телефона прерывает неловкую тишину. — я к тебе приду. — на посту. — джей еле-еле отвечает, промолчав ещё полминуты, но сразу после слышит, как обрывается звонок и с телефона доносятся противные гудки. сонхун положил трубку и мчится к нему навстречу. обычно сонхун спокойный, сдержанный и невозмутимый, он бы и бровью не повёл, будь это кто-то другой. только не в случае чонсона. рядом с ним сонхун чувствовал себя по-настоящему свободным, по-настоящему честным с самим собой. живым. облачившись в доспехи холодного принца, пак спрятал в себе что-то настолько маленькое и хрупкое, что можно было бы запросто раздавить одной ладонью, даже не прикладывая особых усилий. за красивой маской отважного беспристрастного полицейского всё ещё прятался пугливый хилый мальчик, который до смерти боялся своего отца и во всём надеялся на старшего брата. когда-то хён вырвал его из этого бесконечного детства, заставил повзрослеть, и пак действительно стал гораздо сильнее, увереннее и даже наглее, но весь этот образ был неполным, и до мозга костей педантичного сонхуна это угнетало. он не мог принять того, что брат не увидит его таким. младшему всегда было нужно что-то вроде семейного признания, от отца его точно не стоило ожидать, а вот от старшего брата… без этого недостающего кусочка пазл был незаконченным, вся жизнь сонхуна без чонсона была лишь притворством - он был подобен птице, которой оборвали крылья. и рабом своего иллюзорного лика в первую очередь стал сам сонхун. пак настолько хотел казаться сильным, что убедил в этом даже самого себя. вот он. последний элемент пазла. где-то совсем рядышком. ещё совсем немного, и маленькая картинка под названием "счастье", простое и, наверное, семейное, хотя бы в той степени, в которой два брата могли себе его позволить, будет наконец завершённой. без джея она и правда выглядела неполной. сонхун действительно верил, что станет самым счастливым, если вновь встретит своего хёна. порой он хотел стереть всю горькую память о прошлом, но не мог, потому что там были самые драгоценные воспоминания с чонсоном. пак помнит, как старший боязно подставлял вены для экспериментальных уколов их безумному отцу, принимая несчётное количество яда в растущий организм. было страшно, неприятно и больно, очень больно. невыносимо. настолько, что хотелось самолично вгрызться в собственную плоть, вырвать её отравленный кусок и железными скобами кое-как залатать сочащуюся кровью рваную рану, и даже это было бы менее болезненным, чем то, что делал профессор пак. например, растительные яды в большинстве своём относятся к химическому классу двухатомных спиртов и, смешиваясь с кислородом в клетках эритроцитов, они буквально вызывают под кожей реакцию распада веществ, сопровождающуюся огромным выбросом тепла. стенки сосудов лопались от высоких температур, дыхание становилось сродни пыткам, конечности напрочь отнимались и внутренности, если бы отец вовремя не прибегал к остановке химического взаимодействия, плавились бы, заставляя бедного человека мучительно ощущать, как постепенно, система за системой, отказывают все органы, пока не умрёт и сам мозг. тем не менее чонсон почему-то наивно был убеждён, что если он будет первым подопытным, если над ним поставят несколько экспериментов за раз, то младшего в таком случае не тронут. такова была главная цель джея. тело сонхуна это, конечно, никак не спасало: словно находясь на конвейере, когда чонсон обессилено, точно из него выпили всю жизнь до последней капли, падал на пол, как забитая насмерть скотина, уродливые мерзкие руки доктора пака переползали на младшего из братьев. сонхун, выдерживая максимум полчаса, которые ему тогда казались бесконечными тысячелетиями в самой преисподней, оказывался на полу подле своего брата, даже не видя его за туманной пеленой слёз. но осознание того, что джей борется за него, придавало сил и будто толкало сражаться и самому. увы, сонхун вступил в эту борьбу слишком поздно. нельзя приравнять страх к эгоизму, однако младший судорожно боялся своих мыслей как о том, что ему вновь сделают больно, так и о том, что он потеряет дорогого брата, а оттого, вечно откладывая решение об их общем побеге, сонхун только заставлял страдать их обоих в разы больше. поэтому, лишь когда он потерял того, кем дорожил больше всего на свете, и обрёк себя на непроглядный ад, наедине оставшись запертым в клетке с монстром, пак наконец сдвинулся с мёртвой точки. сонхун верил, что прилежность и упорство на уроках не пройдут даром, поэтому, будучи одним из главных достояний школы, он осмелился просить директора замолвить за него словечко в полицейской академии. все поголовно говорили, что такому тощему, щуплому дохляку нечего делать в училище с военным уклоном, но сонхун твёрдо стоял на своём. ему было стыдно так яро просить чего-то, он понимал, что, возможно, не заслуживает этого, но этот шанс был ему нужен, как глоток воды блуждающему страннику в пустыне, и теперь, зная, как поступил бы брат - точно пошёл бы напролом, он был готов за него бороться, даже если глубоко внутри детское сердце, будто хрустальное, совсем чуткое и ранимое, обливалось кровью и замирало от страха. сонхун успокаивал себя тем, что страшнее, чем рядом с отцом, уже не было бы, да и полиция имеет доступ к базам данных, и, став стражем порядка, пак бы наконец смог выйти на след пропавшего брата, а значит, если он действительно поставил перед собой цель, хрустальное сердце должно превратиться в камень. сонхун убеждал себя в этом раз за разом. в академии он сильно подрос и развил мускулатуру, отчего многие ребята в казарме даже бессовестно и бескультурно говорили, что шрамы на таком теле выглядят отнюдь не плохо. мало кто мог поверить своим глазам, с отвисшей до пола челюстью дивясь тому, как костлявый неказистый гадкий утёнок стал прекрасным гордым лебедем ближе к выпуску. никто, казалось, уже даже не помнил маленького и слабого пак сонхуна, но каждый раз, встречаясь взглядом с отражением в зеркале, он видел перед собой всё того же мальчика из прошлого, хлопающего большими грустными глазами и несмело зовущего на помощь старшего брата. кулаки сталкивались с зеркальной поверхностью, пачкая то самое отвратительное паку отражение красными каплями, оставляя на руках и сердце ещё больше ран. у сонхуна, благодаря его неиссякаемой силе стремлений и буквально бараньему упорству и твердолобости, просто недюжинный потенциал, потому что за свои годы он привык пахать, как лошадь в мыле, лишь бы видеть результат своей плодотворной работы. и результат действительно был, ибо, пускай, пака и приняли в академию с множеством сомнений на его счёт, он их быстро развеял, показав каким трудолюбивым и продуктивным он может быть. если бы не "несчастная" семья сонхуна, ему пророчили успешное будущее в столице, но, если честно, пак довольствовался уже тем, что имел, кажется, явно недооценивая прикладываемые усилия на пути достижения цели. сонхун даже отношений не пытался построить, потому что изо дня в день учился и работал над собой, чтобы поступить в университет и там всем снова доказать то, что он поистине достойный. не только стипендии, но и впоследствии, после получения образования, места в хорошем отделе. сонхун остался без семьи прежде, чем стал совершеннолетним, а, значит, пак получал освобождение от военной службы, но даже так он договорился пройти что-то вроде альтернативной гражданской в тюрьмах и центрах содержания под стражей, считая это своего рода практикой перед работой. сонхуна ставили в ночные смены, где нужно было десять часов следить за заключёнными, и любой здравомыслящий человек бы посчитал это диким безумством и надругательством над здоровьем, но только не пак. не желая терять ни секунды, он днём учился, а ночью получал ценный опыт, который, как сам сонхун считал, пригодится ему в будущем. и всё же эти три года, первые три курса, нельзя было назвать славными временами, ведь, как бы успешно пак ни прокладывал тропу к своей будущей карьере, сон по максимум четыре часа в день никого бы не сделал счастливым. да и с одногруппниками отношения складывались довольно натянутые, потому что, по мнению сонхуна, они своей леностью и бездельем только тянули его назад, ведь средняя оценка и процент успеваемости падали, тем самым влияя и на результат пака, а он хотел быть лучшим, хотел сто из ста. наверное, именно так выглядит самая запущенная стадия синдрома отличника, перерастающая в настоящий комплекс. человек должен понимать, что несовершенный результат - тоже результат, он даёт опыт и впоследствии позволяет стать лучше, нельзя винить себя за то, что не достигаешь всех вершин в один миг, только паку принять это, кажется, было довольно трудно. амбиции и слепая целеустремлённость в конечном итоге сводились к простому желанию оправдать ожидания других. возможно, всё это лишь жалкие попытки отказаться от прошлого и показать самому себе, что хоть чего-то стоишь, но сонхуну почему-то от этого легче, а это главное. в самых укромных уголках израненной прошлым души сонхун (никогда не признается) винил чонсона за то, что тот его оставил и трусливо сбежал, и в тот же момент, ловя себя на подобной мысли, винил самого себя. в голове царил хаос, и единственное, что могло бы помочь наконец разобрать этот ужасный беспорядок в собственном разуме, - возможность увидеть брата снова, сказать ему все те несказанные с давних пор слова. младший срывается с места и сломя голову несётся по крутой лестнице, перепрыгивая через одну-две ступеньки, совершенно позабыв о прикованном к стулу джеюне. тот вслед ворчливо ругается: "он тут пострадавшая сторона вообще-то, господин полицейский, почему вы так поступаете?". сонхун всего этого уже не слышит да и не слушает, если быть честным. в его голове только размытые образы того, как сейчас может выглядеть его брат. наверняка, он тоже вырос довольно отстранённым, привлекательным мужчиной с ледяным сердцем, вероятнее всего, даже более холодным, чем у сонхуна. пак преодолевает ступени чрезвычайно быстро, секунд за двадцать, и, стоит ему только со всей силы врезаться корпусом в дверь, не сумев побороть инерцию, и выбежать на территорию университета, как перед самим зданием уже стоит строгая фигура знакомого человека. в глазах младшего - татуированный мужчина, одетый в нелепую форму охранника, с прямой редкой челкой, которую, сонхун клянётся, он носит с самого детства; а ещё у джея впалые щеки, белые, будто мелованные, губы и огромные бордовые синяки от недосыпа, обрамляющие усталый, но такой тёплый, заботливый и немного обеспокоенный взгляд на впереди стоящего парня. так чонсон мог смотреть только на своего младшего брата. в глазах старшего - храбрый и мужественный человек, даже без полицейской формы было понятно, кем он станет в своём недалёком будущем; у него по лицу всё так же, как и раньше, танцевали крохотные родинки, с возрастом которых определённо стало много больше, и полные губы при виде дорогого брата обыденно расплывались в самой невинной искренней улыбке. как и его хён, сонхун привык улыбаться наигранно и неестественно, дразнясь и ехидничая, но только не в этот раз. в этот раз он мог не притворяться. в глазах их обоих - слёзы, тоска и та самая настоящая чистая любовь, которой только можно любить человека, связанного с тобой кровными узами. если бы джей оказался под огнём в окопах - сонхун бы прикрыл его собой; если бы они попали в шторм - чонсон бы непременно помог брату согреться и выбраться; если бы сонхун умирал на коленях - именно чонсон бы спас его, и если бы старший тонул в бескрайнем море - сонхун без раздумий отдал бы ему свои лёгкие, чтобы тот смог дышать. сколько бы лет ни прошло, они всегда будут друг у друга. всегда всё будет по-прежнему. у брата всегда будет брат. — а ты не особо и изменился. — сонхун заговаривает первым, продолжая стоять в метрах трёх и шагу вперёд больше не ступая. — всё также эту дурацкую чёлку носишь. — звучит смешно и даже глупо - говорить подобное после стольких лет разлуки, однако именно такие бессмысленные простые слова согревают душу больше всего на свете и разбавляют напряжённость, растворяя её в улыбках. — она же идёт мне, как никому больше, правда? — джей уверенно улыбается, поправляя волосы, зачесывая их к переносице ещё сильнее. — тебя в отличие от меня совсем не узнать: будто модель с обложки журнала или актёр романтической дорамы. — смеётся, закрывая рот рукой и неловко косясь в сторону. — но, как по мне, слишком приторно. — чонсон-хён, я… — сонхун всё же решается объясниться, чтобы наконец скинуть с души тяжеленный камень, а не оттягивать этот страшный трудный момент. тем более стоять вот так напротив друг друга и молчать напрягает гораздо сильнее. только вот слова совсем не вяжутся, да даже если в голове и рождается текст, произносить его безумно сложно, поэтому младший просто сквозь зубы, зажмурившись, тараторит. — я злился на тебя. безумно злился. я и правда считал, что ты бросил меня, пока не повзрослел и не осознал одной простой истины: мы разные, и всегда такими были. ты предлагал бежать при любом выпадающем шансе, но вечно тормозил и стоял на месте, потому что я тебя останавливал. я боялся, и мне не хватало смелости представить жизнь без моего старшего брата. от одной мысли, что нас разлучат, было дурно. но я не понимал того, что собственноручно душу тебя своими путами страха, лишая свободы выбора. ты всегда подстраивался под меня, и мне стоило понять, что когда-нибудь, банально, как любое другое живое существо, ты бы не выдержал. и сейчас я не виню тебя в этом. в какой-то степени мне даже стыдно, ведь если бы я тогда решился сказать, что, даже если в приюте нас вдруг заберут разные родители, я всё равно найду тебя и вернусь. тогда бы я не потерял своего брата на целых восемь лет. — эй, эй, ты чего? — джей внимательно до конца дослушивает, стараясь разобрать, что сонхун там себе под нос бормочет; наконец сокращает дистанцию и подходит ближе, почти вплотную, заставляя младшего посмотреть на себя; кладёт ладони на чужие широкие плечи. — ты ни в чём не виноват. никто из нас не виноват в том, что мы росли в таких ужасных условиях, обстоятельства которых даже связать мысли в голове не позволяли, не то что принять какое-то взвешенное общее решение. — сонхун замечает, как щёки старшего розовеют то ли от ветра, то ли оттого, что он таких добрых слов и не говорил почти никому. — но в одном ты прав, нам действительно стоило больше говорить друг с другом. — тогда давай исправимся в будущем, ладно? — младший ярко улыбается глазами. очень на самом деле хочется прикоснуться к чонсону, обнять его крепко-крепко и бесконечно благодарить за то, что в таком, казалось бы, отвратительном, чудовищном детстве был он - одним своим существованием он спасал то ужасное время. немного неловко: они уже не дети давно, вот так вот бросаться с объятиями на теперешнего чонсона, возможно, глупо и безрассудно, да и, помнится, между ними всё же образовывается некая проблема: старший ещё с подросткового возраста как-то связан с бандитами, а новая задача сонхуна - борьба с преступностью, но всё это сейчас неважно, всё это выяснится и разрешится позже. сейчас есть только два дорогих брата, которые всегда будут друг за друга горой стоять, и разлучить их вновь даже властная костлявая старуха с косой не способна. — у меня только один вопрос… — чонсон заметно сереет лицом даже в такой тёплой и родной обстановке, потому что то, что его тревожит - их главный с сонхуном страх детства. — что стало с отцом? — кажется, он уже умер, хён. — равнодушно говорит младший, отрезая. — однажды, вернувшись со школы, я просто не обнаружил его в лаборатории. не то чтобы я расстроился, просто это было странно. потом, спустя пару дней, я написал заявление в полицию, а через недели две-три был найден какой-то подгнивший труп. я не до конца уверен, был ли этот кто-то нашим отцом, его лицо было сильно изуродовано, но я всё равно, так как составлял фоторобот, что по датам сходился со смертью того человека, опознал его перед судмедэкспертами. просто так было проще. я знаю, что, возможно, поступил неправильно, но смерть отца наконец бы позволила мне жить. — но то, что он умер - не стопроцентная информация, да? — чонсон и сам не понимает, отчего так отчаянно держится за эту новость. он всегда хотел услышать эту заветную фразу об отцовской смерти, так почему же сейчас он всё ещё ни в чём не уверен? внутри ни радости, ни тоски, ни облегчения. это потому, что нет никаких гарантий? — разве сейчас это уже важно? — да обнимитесь вы уже. — джейк прерывает явно не в ту сторону идущий диалог братьев своим внезапным выходом из-за лестницы, по которой не так давно сбежал младший, бросив его одного в своей комнатушке; бесцеремонно вмешивается. — я то всё голову ломал, уж больно физиономия похожая… — но как ты?.. — сонхун только сейчас осознаёт, что он его там прикованного к стулу бросил. — как ты выбрался? — одного из стульев у тебя больше нет, к слову. знал бы ты, между прочим, как мне выгибаться пришлось, чтобы выбраться. да, кстати, освобождался я из твоего плена с помощью двери, поэтому она тоже немного пострадала - возможно, заново лакировать придётся. можешь себе представить, как хорошо трескается деревянная спинка об угол двери? шуму было, правда… представляю, что было бы, если бы охрана набежала. — джейк нагло опускает взгляд на униформу и улыбается, показывая зубы. — быстро доставай свой ключик давай, у меня руки затекли. — какие мы нежные. — цокает сонхун, но наручники с запястьев шима всё же снимает. — свободен. джеюн в полной мере не может осознать, как ему стоит себя вести, однако ему кажется, что пока что стоит сделать недоумённый вид и не разрушать образ своего товарища, дерзкого и расчётливого пак джея. джейк в этом суровом, хмуром лице видит, как тому трудно бороться с наступающими эмоциями, и всё, что может шим - помочь ему с ними справиться, а не заставлять рассказывать всю подноготную, в которой вот так вот лишь один человек переворачивает всё внутри с ног на голову. он и так услышал достаточно, стоя немного поодаль за углом. — джей, это твой братишка, да? — шим украдкой со спины наконец освобождёнными руками приобнимает сонхуна за крепкие раскидистые плечи. — знал бы ты, чем он промышляет… а ещё будущим стражем закона зовётся. — джейк игриво стучит пальцем по своим губам, с потрохами выдавая младшего из братьев, но зато лицо чонсона расслабляется, и всё беспокойство как рукой снимает. — сонхун-а, расскажешь своему хёну, как поигрался со мной и бросил - сбежал, не сказав ни слова? — прекрати. — сонхун, неловко краснея, джеюна в грудь локтем толкает. — мне просто нужна была информация. и вообще вернись к вежливой форме обращения! — кажется, я многого не знаю о вас двоих. — чонсон вскидывает тёмные густые брови и ухмыляется. — ты знал, что твой братец - настоящий сердцеед, джей? — болезненно шипит шим, потому что сонхун снова его стукнул. — один миг и он уже украл мое сердце. — не издевайся над моим младшеньким, джейк-и. — джей своего брата у джеюна перехватывает, к себе подтягивая, снова ехидно тянет уголки губ, смотря в такие хитрые довольные глаза товарища, но в то же время с сонхуном обращается чрезвычайно осторожно и аккуратно, до сих пор не может поверить в то, что это он - совсем рядом - едва приобнимает младшего одной рукой, ей же ласково проводя по тёмной макушке. — спасибо тебе. — чонсон, кажется, и вовсе звука не издаёт - джейк считывает всё по губам, сталкиваясь взглядом с обычно мрачными, но сейчас такими радостными глазами. от этого по венам разливается приятное тепло. шим бы наивно сравнил это прекрасное чувство с горячим парным молоком с пряной корицей и липовым мёдом перед сном. — так, значит, ты теперь джей? — так уж вышло. — пак немного тушуется, не понимая, что делать с этими именами: последний раз его чонсоном сам сонхун и называл лет восемь назад, в той жизни, которую он отбросил - настоящее имя больно резало слух и заставляло возвращаться воспоминаниями в лабораторию отца. "джей" стало как-то гораздо привычнее, даже роднее. — ну джей, так джей. — младший, не дожидаясь объяснений, говорит чутко и спокойно, чтобы ни за что вдруг не заставить брата волноваться снова. — звучит лаконично и круто, мне нравится. но мне, пожалуй, хватит одного только "хён". чонсон облегчённо вздыхает, смущённо пряча лицо за макушкой своего брата. потому что как бы ни хотелось закрыться от этого мира и навсегда спрятать в себе что-то светлое, всегда будут те люди, что этого не позволят. таким был сонхун для джея. он на ухо ему шепчет, чтобы никто больше не услышал: "я рад, что вновь встретил тебя".