kiss la kill

чонвон, не размыкая свинцовых век, вслушивается в рычащие звуки машинного двигателя. кажется, джей хотел дать ему возможность чуть подольше поспать по пути в университет перед тем, как снова придётся сидеть на неинтересных утомительных парах. впрочем, ян, собственно, не видел особой проблемы вздремнуть и там, но, стоит признать, такая забота крайне приятна. — проснулся? — сухо спрашивает пак, не отрывая взгляда от дороги, даже не удосуживается посмотреть в сторону младшего. — мы почти приехали. на заднем сидении есть пара абрикосовых булочек, я захватил тебе, чтобы перекусил перед учёбой. — спасибо. — чонвон улыбается своими большими кошачьими глазками и тянется к громко шуршащей упаковке. с едой у яна в плане его физиологических особенностей было попроще: например, с каждым укусом твёрдой пищи цикутоксин с его губ просто вновь им же съедался, не оставляя никаких следов, а если это были жидкие или кремообразные блюда и требовалось использовать столовые приборы - чонвон непривлекательным и часто довольно неуместным движением языка облизывал и незамедлительно клал ложку или палочки обратно в тарелку, где ничтожные выделенные остатки яда смешивались с её содержимым. удивительно, но чонвон даже не чувствовал омерзительного тошнотворного вкуса соков цикуты, хотя, вероятнее всего, за всю свою жизнь он просто к нему привык. его жизнь сама по себе была невероятно горькой, так что по сравнению с ней справиться с горечью еды было легче лёгкого. с питьём складывалось сложнее - на стекле или фарфоре стаканов и кружек оставались размытые чёрные пятнышки, забавно напоминающие смазанный след от женской помады. этот факт вызывал бы множество недоумений и немых вопросов, поэтому, чтобы хотя бы казаться нормальным, чонвону приходилось как-то приспосабливаться. ян долгое время пытался не касаться губами посуды, зажимая её меж зубов, но выглядело это до безумия убого и смешно, да и жидкость постоянно проливалась; пить подобным образом горячие напитки было даже опасно, поэтому чонвон со временем стал предпочитать при любом случае использовать трубочку, сразу же вытирая выделенный яд с её пластиковой поверхности. если бы у пака вчера не было трубочки, младший даже не представлял, как бы ему пришлось выкручиваться из ситуации. регулируя температуру печки в машине, чтобы стало чуть-чуть попрохладнее, ян с удовольствием жуёт сладкую выпечку. тут на удивление много начинки, но до безумия комично то, что даже непонятно, хорошо это или же нет: тягучий абрикосовый джем пачкает липким, выдавливается из булки и капает с характерным хлюпом прямо на джинсы. чонвон цокает раздражённо, указательным пальцем собирая остатки засахаренных фруктовых кусочков и, звучно причмокивая, их слизывает (не пропадать же добру в конце-то концов), слюной пятно на джинсах отчаянно оттереть пытается, чтобы неряшливым замарашкой в универ не идти. — хрюшка. — джей улыбается одними уголками губ, дивясь тому, какой же ян всё-таки простодушный; достаёт из водительской двери пачку влажных салфеток и протягивает её младшему. — ими явно получше будет, чем слюнями. чонвон в благодарность только неловко кивает, ещё больше растирая грязь по заляпанным джинсам. в итоге и правда становится немного лучше: пятно бледнеет, весь лишний джем в салфетку впитывается, хотя еле заметный, но так сильно мозолящий чонвоновы глаза сладкий след всё равно остаётся, и ян досадно выправляет свою порядком помявшуюся после сна футболку, тщетно пытаясь всё исправить. так выглядит даже хуже. ну и ладно. по приезде в универ чёрный майбах на охранном посту встречает джейк, уже порядком разгневанный своим длительным ожиданием. однако стоит ему завидеть яна на переднем сидении - шим сразу начинает улыбаться двусмысленно, одновременно чонсону всё безвозмездно прощая. "лёд тронулся" - думает он - "джей наконец приблизился к разгадке". чонвон напоследок лишь раз взмахивает ладонью на прощание, смотря, как джей переводит своё внимание на другого человека: "ещё раз спасибо." — как прошло ваше свидание под прикрытием, господин пак? — ухмыляется шим, завидя, как ян заходит в здание университета. — вот. — чонсон из машины выходит и достаёт из-за пазухи небрежный свёрток с куском отравленного пластика. — придётся сегодня к хисыну в церберовскую штаб-квартиру вновь наведаться. должно быть, чон янг уже заскучал без нас. — кстати об этом. — джеюн резко в лице меняется, брови к переносице сводит и солнечную улыбку переворачивает моментально. — тебе не кажется, что босс подозрительно затих в последнее время? раньше мы чуть ли не каждые три дня мотались по наркопритонам по его указке, а сейчас крайний раз был вроде как в день рождения твоего чонвона, и туда ты даже без меня ездил, потому что доставка наркотиков в какой-нибудь бар - дело легче лёгкого, учитывая, что, когда мы ещё детьми были, господин чон заставлял нас с отпетыми головорезами разбираться. ты не думаешь, что он мог просто-напросто узнать о том, чем ты за его спиной промышляешь? — не буду отрицать, чон янг умён и вполне может о чём-то догадываться, но, пока он ничего обо мне не знает, я всегда буду на шаг впереди. — слишком наивно и самоуверенно полагать так, джей. как-никак босс с пятнадцати лет растил тебя у себя под боком и, даже не зная о твоём прошлом, он давно изучил и выучил все твои повадки. — а ты более дрессированный, чем казался. — пак острыми словами младшего колет и смотрит надменно и злостно, ненавидя больше всего то, что шим на самом деле прав оказывается. — крошка ручной шпиц поедет сегодня со страшной гончей на порог к любимому хозяину? — иди ты. — джеюн такого отношения к себе явно не заслуживает. он ведь просто честно помочь пытался. — надеюсь, этой гончей оборвут уши, узнав, что она с цепи нагло рвётся. — ты глупец, джейк, раз, кажется, привязался к человеку, который, нисколько не стыдясь, столкнул тебя в пропасть преступной жизни, когда ты был ещё простым школьником. — может я и глупец, но во мне есть хотя бы отдушина благодарности за то, что мне не позволили сдохнуть на сырой улице. — перебивает шим. — да и руку из этой бездны отчаяния и криминала именно ты мне протянул, утягивая за собой. не забывай об этом, джей. чонсон в ответ бросает лишь остервенелый холодный взгляд, полный откровенной злости и пробирающий до самой глубины души, и в машину возвращается, не желая и дальше в компании джейка оставаться. младший прав во всём, и это действительно задевает. слишком обидно признавать чужую правду, но мириться с собственным заблуждением ещё сложнее. джей где-то на подкорке головного мозга обещает себе извиниться. когда-нибудь, попозже, после того, как импульсивный младший успокоится, он обязательно попросит прощения - в очередной раз пак убеждает самого себя. сначала стоит и самому пыл умерить, разрешив пару важных дел, и начать обязательно стоит с поездки к хисыну. шим провожает глазами растворяющийся вдали чёрный автомобиль, а у самого в этот момент гнев, перемешанный с досадной горечью, к горлу болезненно подступает, перебирая каждый позвонок на пути от рёбер, защищающих тоскующее сердце, до самой шеи, и где-то на языке, потому что джейк просто не позволит подняться выше, противной щиплющей солью остаётся. колкости старшего кипящей магмой по венам растекаются, обжигая всё тело так, что дыхание от обиды и злости садко спирает. — выглядишь каким-то подавленным, — знакомый голос шима из тяжёлых мыслей выуживает, и джейк безнадёжно цепляется за него, как утопающий за спасательный круг. — а где брат? — уехал. — бурчит под нос джеюн. — мы немного повздорили. — поделишься со мной? — сонхун заглядывает в окошко охранной будки, где шим уже, предварительно скомкав, скинул с себя эту отвратительную неудобную униформу, собираясь уходить куда подальше. он оставался тут только ради чонсона, причём по времени даже дольше, чем этот самонадеянный наглец. — у меня сегодня только одна пара, и, к сожалению, я не могу её пропускать, так что, если ты немного подождёшь, я тебя выслушаю. — пак шепчет тепло и ласково: внутри джеюна будто сразу же все негативные эмоции разом плавятся, и сонхун с его волнительной заботой становится центром внимания. джейк обязательно будет его ждать, до самых ступеней провожая обнадёженным щенячьим взглядом. ян в это время, разумеется, немного опоздав, потому что ещё нужно было в столовой персикового чая захватить себе и рики, в лекционную аудиторию тихонечко прокрадывается. подобно грациозной кошке, бесшумно преодолевает широкие ступеньки, поднимаясь в самый конец зала к давно сопящему на парте нишимуре. "они будут самыми ужасными в мире юристами" - думает чонвон, и с их тягой к учёбе в этих словах проглядывается ощутимая доля правды, но, ради приличия, в оправдание всё же стоит упомянуть, что их обманчиво убеждали в том, что первый курс пройдёт легко и быстро, ознакомительно, так сказать, а основательно браться за ум и начинать учиться можно и нужно курса со второго, хотя друзья, мягко говоря, не уверены, что в следующем году кто-то из них всё же организует свой старт прилежного студента. да и гиблое это дело всё, если честно, не хочется. чонвон мягкие ладони запускает в тёмные жестковатые волосы сладко погрузившейся в лиловую дремоту головы младшего, массирует нежно и весь этот страшный, неизвестно как вообще образовавшийся на таких коротко остриженных волосах, беспорядок причёсывает, аккуратно проводя пальцами между чёрных прядей, чтобы ни в коем случае не вырвать непослушные волоски. — плохо спал? — к сону в окно ночью, как чёртов питер пэн, лазал, чтобы господин ким вдруг не заметил. он обычно работает или по командировкам мотается, и нас с сону всегда тепло встречает его жена с её собачками, но вчера всё как-то резко не по плану пошло, и пришлось выкручиваться, побыть вместе всё же хочется. — да вы прям ромео и джульетта. — в локтевой сгиб едва слышно хихикает ян. — сплюнь. — нишимура даже один глаз, с трудом пробираясь сквозь сладкую дрёму, возмущённо приоткрывает. — у нас точно хороший финал будет. — я в этом не сомневаюсь. — чонвону согревает душу, когда младший так влюблённо теряется в своих мыслях, говоря о совместном будущем со своим любимым человеком. и всё же этот ким сону, кажется, не так плох, раз заставляет дорогого друга постоянно так ярко сиять от счастья. — ты только обо мне уж не забывай совсем. — ни за что на свете. — нишимура мягко старшего под локоть подхватывает, к себе притягивая, доверчиво кладёт голову на чонвоново плечо. — ты мой лучший друг, которому я могу рассказать все свои секреты и поделиться переживаниями, единственный человек, перед которым я могу вывернуть душу наизнанку, и всё равно быть уверенным, что меня примут, несмотря ни на что. если быть честным, я верю тебе даже чуточку больше, чем сону, только ему не рассказывай. — рики хитро указательный палец к губам прикладывает с характерным "ц-ц-ц". чонвон к лежащей на своём плече голове трогательно ухом припадает, чувствуя, как эта искренняя прямота и открытость японца по сжавшемуся от печали сердцу самым острым лезвием режут. по щекам вот-вот пойдут обжигающие кожу горячие слёзы, потому что ян и сам хочет быть честным со своим близким другом, но может ли? позволено ли ему сказать о своих чувствах, переживаниях и многолетней боли, которую изо дня в день приходится выносить самому? заслуживает ли такая ошибка природы, как он, понимания и прощения? чонвон не знает, совсем запутался. нишимуре до звона в ушах и крови из носа хочется поведать о ядовитом проклятье, о притворной семье в лице дяди и об этом джей паке, который вовсе не такой мерзкий, каким кажется, если узнать его чуть ближе. рики даже никакими лишними расспросами не давит, он действительно заслуживает правды, но страх потерять его дружбу навсегда граничит где-то на линии с сумасшествием. ведь нишимура - единственная подлинная драгоценность в жизни чонвона, укромно спрятанная среди груд фальшивой бижутерии. — можно к тебе на ночёвку сегодня? — ян спрашивает совсем кротко, чуть дрожащими пальцами убирает мешающие пряди волос с лица за уши и тянется к телефону посмотреть время - узнать, сколько там до конца нудного занятия осталось. — конечно. — рики своего друга только крепче обнимает за руку, щекой довольно трётся, словно благодарный сытый кот. — ты можешь даже не спрашивать о таком, я рад тебе в любое время. по окончании пары друзья к выходу сломя голову на перегонки летят: ещё нужно в пекарню за любимым вишнёвым пирогом господина нишимуры забежать и для тётушки купить её излюбленных бледно-розовых пионов, лепестки которых госпожа нишимура впоследствии засушивала и создавала самые чарующие и изысканные ароматы. мама рики после переезда в корею даже исполнила свою маленькую мечту, открыв в кёнгидо небольшую парфюмерную лавку с духами, ароматизированными свечками и натуральным мылом. охранная будка на входе к территории сохвана почему-то пустует, и чонвон ловит себя на мысли, что наябедничать ректору о двух подозрительных типах и попросить вернуть предыдущего безалаберного охранника, который, вроде как, уволился по собственному, что для такого человека, достигшего своего карьерного пика, довольно странно, - не такая уж плохая идея. у пака и шима тут вообще-то в универ могут все, кому не лень, проходить, а бэк, пускай и с кучей перекуров, но на посту положенное время оставался. всё потому, что так долго скучающий джейк наконец дожидается сонхуна с его занятий; в тот самый крохотный кабинетик младшего вслед за ним, подобно королевской кобре, незаметно меж стен проскальзывает; оставляет эту глупую псевдоработу и грубого джея, едко въевшегося в память, там же. единственный плюс - то, что именно тут он встретил, как бы сказал сам шим, внеземного ангела. джейк вечно думал, что он спит, и в этом волшебном сне на него смотрит чудесное дивное создание, потому что сонхун, как казалось джеюну, был слишком идеальным, чтобы быть частью того серого, убогого и гнилого мира, в котором они жили. а, может, шим и вовсе умер и сейчас нещадно ломает ноги о сахарные облака и серебряные грозы по дороге в райский сад, потому что джейк уверен, пак просто не может существовать в этой реальности. он - его божий дар за всю ту душераздирающую боль, что пришлось вынести, его благословение. один взгляд глаза в глаза и всю тревогу как рукой снимает. одновременно с тем, сонхун для джеюна - неумолимая кара господня, потому что джейк, подобно коринфскому сизифу, сколько бы ни пытался, достигнуть желаемого не сможет. в своих поступках шим давно сорвался с обрыва в самую пучину тёмной бездны, на дне которой наркотики растворялись в плотском желании - адский котёл, в котором джеюну пришлось оказаться не по своей воле. джейк не раз на пару с джеем выбивал деньги из обездоленных зависимых; не раз видел, как вульгарные проститутки нюхают привезённый им же мефедрон, медленно убивая самих себя, и при этом бездействовал; не раз применял силу, жестоко избивал и даже ножом задевал особо буйных салаг, если те пытались давать отпор, уже считая огромным подвигом то, что они с паком не использовали огнестрел. хотя, в цербере его им просто не выдавали, и только одному богу известно, что было бы, будь у джея и джейка по револьверу в руках. единственное, джеюн всё же поклялся себе никого не убивать, потому что его родители точно вырастили в нём не хладнокровного убийцу, и был безумно рад слышать, что его товарищ тоже отнимать чужие жизни не собирается, по крайней мере, клиентов организации уж точно, потому что умерщвление в их обязанности не входит, всё строго по регламенту, "они ведь не какие-то там безжалостные киллеры" - успокаивающе говорил джей. пожалуй, то, что эти двое, будучи мафией, всё ещё не запачкали свои руки мёртвой кровью действительно можно было назвать настоящим талантом и крайне аккуратно выполняемой работой для их сферы деятельности, но всё же это не отменяло того факта, что они преступники и за многократное распространение наркотиков, превышение самообороны, нанесение телесных повреждений или организацию преступных групп уже можно было отхватить немалый тюремный срок. незапятнанному подобной мерзкой блевотой сонхуну пришлось бы замарать свои девственно-белые ангельские крылья, чтобы спуститься за джеюном на самое дно, навсегда при этом лишившись белоснежных перьев. джейк простой смертный. удержаться от искушения провести с сонхуном побольше времени ему неподвластно. а пак, как назло, и не противится вовсе, сам охотно зовёт за собой, к себе, и джеюн, как безвольная марионетка, податливо ведётся. в каморке горит всё такой же тусклый приглушённый свет, однако атмосфера сегодня немного другая, более мирная и спокойная: шим пришёл не виновато оправдываться, он пришёл рассказать о своих секретах, о том, что чувствует и о том, что могло его задеть и ранить. сонхун сдержанно и внимательно слушает, как старший на его брата через каждое второе слово ругается, как он все эти их мафиозные узы объясняет заворожённо и страстно, и, даже если пак ничего в этом толком не смыслит, он продолжает молча впитывать всю информацию, которую джейк из себя буйно и очень эмоционально выплёскивает, взрываясь, будто недавно пробудившийся вулкан. пак даже не понимает, делает ли он это для себя, чтобы узнать что-то о чонсоне, или для джейка, которому явно просто нужно было кому-то выговориться, потому что с единственным человеком в своём кругу доверия он поссорился. суть не в этом. драгоценная подлинность сей ситуации в том, что джеюну в эти минуты с холодным принцем на удивление тепло, а сонхун чувствует, как толстая ледяная стена, которой он себя давным-давно окружил, рядом с этим человеком-солнцем начинает медленно таять. пожалуй, стоит вернуться в чарующий магическим спокойствием, всегда идеально прибранный (за исключением комнаты рики) дом семьи нишимура. чонвон с порога приветливо здоровается: уважительно низко поклонившись, жмёт руку отцу и тут же ярким контрастом неформально приобнимает матушку; доброжелательно вручает тщательно подобранные специально для них гостинцы. если честно, чонвон родителям рики даже чуть больше нравился, чем не менее часто захаживающий к ним сону, потому что ким, в отличие от яна, был более нахальным и своенравным, а ещё нигде не учился, только бесперспективно официантом работал, и господину и госпоже нишимура порой казалось, что он точно плохо повлияет на их сына, однако делать выбор за него у них не было, нет и не будет права. они своего крошку рики слишком сильно любят, чтобы позволять себе опускаться до того, чтобы указывать уже такому взрослому сыну с кем ему общаться, а с кем нет. не дожидаясь трапезы, даже несмотря на то, что сегодня по планам был день традиционной японской кухни и матушка собиралась приготовить огромную порцию сукияки, которое так полюбилось яну, рики старшего ловко за собой наверх утаскивает, ухватив за край футболки, прямиком в свою комнату. наверное, невозможно не согласиться с тем, что рухнуть после университета, даже не переодеваясь, в ещё с утра незаправленную мягкую постель - поистине райское блаженство. усталое изнеможённое тело на воздушной перине обмякает, и каждая мышца или нерв испытывают дикий катарсис, наслаждаясь такими жизненно важными минутами необходимого покоя. чонвон тяжёлой головой падает на подушку нишимуры, а рики - на плюшевого огромного медведя рядом, который был настолько любимым с самого детства, что, порядком повзрослев, его всё равно не хотелось передаривать, увозить в захламлённый безделушками гараж или уж тем более выбрасывать. чонвон и рики даже в университете ничего толком не делали, а всё равно устали. нишимура тянется рукой куда-то вправо, к антикварному проигрывателю, который, несмотря на все ехидные комплименты о том, что это древняя рухлядь, он всё равно до безумия сильно любил - привёз его с собой с родной окаямы; рики включает легендарную классику, томную виолончель, третью сонату фа мажор бетховена, и, насколько бы притягательными и атмосферными ни были песни, например, майкла джексона, под композиторскую мелодию расслабляться и засыпать всегда было чем-то особенным, простым, и одновременно в этой же чистой незамысловатой простоте поистине прекрасным. чонвон, к слову, спать днём ненавидел, но каждый раз снова и снова театрально закрывал глаза, потому что это было нужно его лучшему другу, потому что рики с детского сада любил послеобеденный сон. вот так вот вместе молчать, лёжа рядом, казалось, есть одна из самых трогательных вещей, к которой нишимура с яном пришли за годы их дружбы. японец мягко укладывает голову на предплечье старшего и в потолок бездумно смотрит. лёгкость, словно на мотыльковых крыльях, по всему телу бегло хаотично проносится: от макушки до самых пят. рики с чонвоном уютно и безопасно: он разваливается на всей кровати, подобно морской звезде, закидывает конечности на старшего, а ян в этом его опрометчивом доверии точно тонет, захлёбываясь подступающими к горлу недосказанными словами. — рики-кун… — голос дрожит, словно неокрепшие листья на ветру. нерешительность чонвона за ним пристально надзирает, обхватывая уродливыми когтистыми лапами шею, перекрывает доступ кислорода к мозгу. ян совсем не знает, что ему сказать, но что-то подсказывает, что он определённо должен. — я уже давно пытаюсь собраться с мыслями, чтобы рассказать тебе одну вещь обо мне, но совсем не знаю, как и с чего начинать. — начни издалека, если тебе так проще будет. — нишимура обеспокоенно встречается с ещё более побелевшим нервозным лицом и раскосыми глазами цвета чёрной смородины, которые сейчас могли только лихорадочно бегать из стороны в сторону, пытаясь избежать зрительного контакта. — помнишь того джея? он появился в моей жизни так внезапно, поначалу безумно раздражал, но вот совсем недавно я увидел другую его сторону, более терпимую и покладистую, в какой-то степени даже добрую и светлую, хотя, если честно, я всё равно ему не доверяю. причина, по которой он так старается быть ко мне ближе, тоже сокрыта в моём секрете, и я подумал, что если этот настырный пак всё же докопается до истины, потому что иначе он меня просто не оставит, да и я, признаться, не уверен в том, что смогу утаить от него что-то, то я хочу, чтобы первым мою жестокую правду узнал самый дорогой и близкий для меня человек - ты. внизу в гостиной отец рики традиционно прилёг на диван и включил федеральный канал, чтобы немного послушать новости, буквально минут десять-пятнадцать. заботливая матушка на кухне в это время привычно хлопочет, разбираясь с огромными кусками нежной мраморной говядины: маринует, солит и перчит; мелко нарезает свежие овощи и добавляет в бульон, который своим наваристым запахом ноздри щекочет и слюнки изо рта идти заставляет, добираясь аж до второго этажа, где, к сожалению, чувство голода сменяется одним лишь горьким чувством необъятного страха. чонвону кажется, что ему постепенно ломают все кости, дробят челюсть, чтобы фривольный язык просто не смог повернуться сказать хоть слово. стрелы отчаяния рвутся под кожу. нужно собраться. сделать дружбу ещё крепче или потерять её навсегда; всё или ничего; сейчас или никогда. — физиология моего тела довольно странная, она опасна для других. — ян доказательно широко ведёт пересохшими от волнения губами по внутренней стороне предплечья, чуть надавливая на кожу и оставляя за собой размашистый чёрный след. — знаю, что очень сложно поверить, но проверять не советую: мои губы выделяют смертельный яд, который почему-то безвреден лишь для моего организма. однажды я уже, по детской глупости, совершил непростительный грех по отношению к самому родному человеку. — чонвон до крови впивается отросшими ногтями в свою же плоть, где-то на задворках сознания ловит себя на мысли острее стального кинжала: он бы ужасно хотел того, чтобы его яд задушил и его самого, как самый кровожадный аспид сжирает себе подобных. — я поцеловал маму. я даже не знал, любил ли я её, она была заядлой наркоманкой и проституткой, и я жил с ней в борделе, каждый день проводя в одиночестве, потому что, даже если мама не была со своими клиентами, в амфетаминовом приходе она меня просто не замечала. наверное, всё же любил, — болезненно рвётся прямиком откуда-то из левой области груди. — как и любой другой детёныш, привязывающийся к существу, что его породило, ни на что не взирая. но она умерла. она умерла из-за меня, по моей вине. я убил её. — ян срывается на истерический рваный смех и тут же крепко зажимает ладонью рот, давясь собственным голосом, чтобы внизу его вдруг не услышали и, беспокоясь, не прибежали. — я даже рождаться не должен был, вот умора. я чёртов убийца. по своей природе. нишимура падает с кровати и как-то бессознательно на руках отползает к двери, подальше от старшего. немой шок. глаза рики сейчас чонвону напоминают бескрайние чёрные дыры, бесконечные и пустые - в них нет совсем никакой реакции: ни страха или отторжения, ни понимания или принятия. нишимура мысленно перебирает все ситуации с яном и беспорядочно считает, сколько раз он вот так вот запросто мог умереть, если бы просто случайно задел чужие губы. по телу россыпью мурашек проносится тихий ужас. рядом с рики всегда незаметно лежал динамит, облитый керосином, который может взорваться от одной лишь крошечной искорки. по черепу тяжёлым обухом бьёт, сознание мутнеет и краски сгущаются, смешиваясь в один гадкий цвет - болотно-чёрный, прямо как чонвонов яд. голову будто хватают две огромные грубые руки и, больно оттягивая за уши, проворачивают её прямо на триста шестьдесят градусов, собирая за собой противный хруст сломанных шейных позвонков. нишимура, кажется, забывает, каково это - дышать. чонвон тянет руки обеспокоенно, чтобы помочь подняться, а рики совсем неосознанно свои за спиной прячет, когда видит размазанный чёрный след на предплечье чонвона, который он, заметив чужой страх, тут же стирает, кажется, недописанным конспектом со стола нишимуры, и тут же, скомкав, отправляет отравленную бумагу в урну. младший закрывается, и яну кажется, что та потеря, которая вот-вот произойдёт даже страшнее той, что случилась в детстве. сейчас уже не о дружбе волноваться стоит, а банально о том, чтобы сохранить свою тайну. однако стоит рики только на секунду представить, каково чонвону было в те моменты, как много этот маленький человек пережил за свои едва стукнувшие два десятка, тело бессознательно тянется к нему навстречу, чтобы поддержать; нишимура не знает что с ним, ему страшно. ему страшно касаться чонвона, но он почему-то это всё равно делает, поднявшись с пола, чуть пошатнувшись из-за темноты в глазах. ласковые сильные руки отчаянно пробираются сквозь путы животного страха и тепло обнимают, голова доверительно падает на чужое плечо. рики сам по себе такой, хорошо это или нет: он не может не помочь человеку, если видит, что ему плохо, каким бы этот человек ни был, а сейчас тем более, напротив его лучший друг. нишимура видит, как боится и дрожит сам чонвон. в конце концов, он сейчас признался в том, в чём, как кажется рики, он бы сам никогда не смог сознаться. младшему душераздирающе жутко внутри, колкий мороз пробегает по коже, расплакаться навзрыд хочется. нишимура до смерти боится принять неверное решение, боится потерять чонвона, боится его самого. что бы ян сделал, оказавшись на его месте? старший любил убегать от проблем, но он бы ни за что на свете так не обомлел перед ошибками и недостатками других. по крайней мере, если бы дело касалось нишимуры уж точно. — я тебе никогда не наврежу, никогда, слышишь?! — хрустальные слёзы остаются где-то в ложбинке правой ключицы. ян сильнее обнимает друга, под пальцами собирая и сжимая в кулаках ткань широкой футболки младшего, пока у него вообще есть возможность обнять, вдруг этот раз - последний. хочется закричать. хочется разодрать горло оглушающим криком, потому что чонвону больно. очень и очень больно. если нишимура откажется от того яна, кем он, к сожалению, является, даже не по своей воле, чонвон не уверен, что он это переживёт. — я знаю. — рики в ответ по чонвоновой спине немного похлопывает. — спасибо, что нашёл в себе силы рассказать обо всём. это для меня ценно. — голос отчего-то сейчас необычно равнодушный и отстранённый, и таким голосом, пожалуй, с чонвоном нишимура не говорил никогда. возможно, мозг всё ещё не принимает недавно услышанную информацию, не может её переработать и разложить по полочкам, потому что рики, несмотря на то, что у него под боком буквально настоящая бомба замедленного действия, биологическое оружие, хочет оставаться рядом и поддерживать. для него чонвон - мальчик, спасший его от одиночества в старшей школе. он не монстр. ну, разве что, с его бледностью и холодностью, яна забавно можно сравнить с вампиром, однако даже в этом случае мифическое существо готово отдать всю свою кровь, своё бессмертие в обмен на жизнь дорогого ему человека, и тут нишимура уверен: чонвон им дорожит так же сильно, как и он им. что будет дальше - неизвестно, но верить в то, что рики не отвернётся, безнадёжно хочется. обоим. — мама, наверное, уже приготовила сукияки, — младший большими пальцами движением от переносицы к скулам разом стирает солёную воду с печальных мутных глаз. — пойдём поедим? — пойдём. после сытного ужина друзья снова ускользают в спальню рики, предварительно оказав помощь с мытьём посуды прекрасному шефу и милейшей женщине на этом свете - госпоже нишимуре, огромное множество раз поблагодарив её за еду. в комнате ребята свет не включают, так атмосфернее; ныряют под хлопковый плед, решив, что сполоснуться можно и завтра утром, устраивают любимый марафон видеоигр с перерывами на серию финального сезона атаки титанов каждые полчаса. всё будто по-прежнему, но нет. на грудь обоих всё ещё валуном давит какое-то скорбящее чувство. чонвон, понимая, что ему больше нечего терять, решает вбросить сухой рассказ и о дяде чонсоке, о семейной иллюзии, в которой он живёт, отчего в доме нишимуры ему как никогда комфортно и оттого немного грустно; ян, выпаливая, признаётся даже в том, что когда-то давно был влюблён в рики, ещё до момента, когда тот встретил сону, но ему не хватило бы сил тогда принять отказ, да и духу на то, чтобы вообще позволить себе какие-то мысли о них, как о паре, потому что чонвон полноценным партнёром быть чисто физически не может. слушая все эти пропитанные болью, тоской и обидой слова, нишимура приходит лишь к одному неутешительному для себя выводу о том, в какой ужасной серой морали они живут. рики даже представить страшно, что было бы, если бы он вдруг родился с "проклятием" яна. такого не пожелаешь даже врагу. чонвона искренне жалко. он никогда не знал любви, так, как тогда нишимура вообще может допускать бессовестные мысли о том, чтобы от него отказаться? нет, нишимура чужой поступок не оправдывает, даже несмотря на обстоятельства, из-за чего и почему так случилось, даже несмотря на то, что для того места, где родился и рос ян это было вполне себе нормой, законодательство также "незаконнорождённый" чонвон всё же нарушил, только вот жизнь яна, кажется, сама по себе стала для него искуплением. очень тяжёлой ношей. — твои секреты со мной в могилу отправятся, обещаю. — рики, откладывая все гаджеты, поворачивается на бок, чтобы уснуть лицом к чонвону, чтобы завтра, проснувшись с утра, вновь увидеть напротив слегка помятое после сна забавное лицо лучшего друга. где-то в груди всё ещё что-то болезненно ноет, но нишимура почему-то уверен, он с этим со временем справится. в конце концов, тот чонвон, которого знает он, не тот, что раньше. да и вряд ли ян когда-то был другим, может быть, только внешне, ростом поменьше. впрочем, какая до этого разница. нишимура своего друга любит и всё, а потому вряд ли сможет его оставить. по крайней мере, нужно хотя бы попытаться сохранить всё, как есть, наверное. — не говори такими страшными фразами. — чонвон ложится на другой бок, больно врезаясь лопатками в бежевую стену, но никакие неудобства не удержат от того, чтобы лежать, долго и бесполезно пытаясь уснуть, и смотреть на то, как в сантиметрах десяти от тебя уже довольно похрапывает дорогой друг. рики так крепко спит, что ему запросто можно всё лицо измазать мятной зубной пастой - не почувствует. — спасибо за то, что ты всегда остаёшься на моей стороне. за то, что ты - это ты. даже если нишимура когда-нибудь уйдёт, пока у чонвона есть шанс, он будет за него держаться.