kiss la kill

сонхун сладко сопит на джеюновой сильной груди, а джейк, обняв того под шеей, мягко угольно-чёрную макушку гладит, сквозь сон смотря на постепенно пробуждающийся город через панорамное окно. немного неловко. дорогое отражающее остекление, конечно, не допустит того, чтобы действия, происходящие внутри комнаты, были видны снаружи, но шим всё равно наивно суетится о том, чтобы такого сонхуна никто не увидел, - прижимает к себе как можно крепче, пряча в тёплых объятиях, и одеялом укрывает до самого носа. растрёпанного, сонного и немного развратного пака мог видеть только джейк, для других сонхун - ответственный, строгий и беспристрастный полицейский. шиму явно льстило то, что ему открыта другая сторона младшего, он поистине мог назвать себя сонхуновой слабостью, и теперь, когда пак вроде как по-настоящему стал важной, в какой-то степени родной, частичкой жизни джеюна, стал его парнем, джейк чувствовал, что впервые за долгое время ощущал себя счастливым, а не только пытался таковым казаться и убеждать в этом всех, включая и себя самого. — твоё сердце так громко бьётся, что моя голова вот-вот подлетать начнёт. — сонхун говорит безумно приторным полушёпотом, рисуя пальцем на чужой груди узоры в виде петель и завитков, в которых, вероятно, можно разглядеть сердечко. — неужели ты волнуешься, даже после всего, что между нами было? — ничего я не волнуюсь, — шим наклоняется к красивому лицу младшего и сладко улыбается в чужой рот. — просто рад очень. — как тогда называть теперь друг друга будем, дорогой бойфренд? — пак вновь целует, будто в первый раз, и у джейка сердце стучит так, словно сонхун настолько близко впервые. старший буквально слюной давится. — я не уверен, что смогу привыкнуть к чему-то кроме "джейк", — шим меняется в лице, хмурится, пытаясь улыбнуться неестественно, чтобы младшего вдруг в неудобное положение не поставить. — милый, — сонхун смотрит так заботливо и влюблённо, что всё тело пробирает до дрожи; руку джейка берёт и к своей щеке доверительно прикладывает, к горячей, как кипяток, показывая, что ему тоже немного тревожно. — на самом деле, у меня к тебе тоже есть просьба. — какая? — пожалуйста, назови своё настоящее имя. — пак тушуется, чувствуя, как ладонь у его лица пытаются одёрнуть, но сжимает только сильнее. он ни в коем случае не хочет шима обидеть, хочет лишь быть к нему ближе. — я понимаю, что тебе пришлось от него отказаться, я не стану тебя им звать, если ты того не пожелаешь, я лишь хочу знать имя человека, который мне нравится. между нами, наверное, всегда будут недомолвки, минимум, те части работы каждого из нас, которые мы клялись хранить в секрете, но мне необходимо знать о тебе что-то сокровенное, равно как и тебе обо мне, правда? ты наверняка у джея уже много выведал, поэтому то, что я совсем ничего о тебе не знаю, - немного нечестно. пожалуйста, джейк, ответь хотя бы на один мой личный вопрос. — не джейк… — шим сглатывает образовавшийся в горле ком и, кажется, даже пальцем пошевелить не может, не то что двинуться как-то, чтобы сбежать от ответа. да и от сонхуна бежать бесполезно, он всё равно поймает рано или поздно, лучше сразу сдаться. в конце концов, если джейк и правда хочет быть с ним, произнести то самое имя, болезненно отзывающееся в груди, придётся. — джеюн… шим джеюн. —джейк говорит паку то, чего даже джей не знает; после этих своих слов будто рвётся на части, совсем как детский плюшевый мишка, и теперь его многолетняя боль вытекает наружу сквозь драные швы. течёт бурной словесной рекой, наполненной печалью, тоской и страданиями. — возможно, ты в детстве слышал о цирковом дуэте шим джехёна и шим юны. мои родители были довольно известными, даже несмотря на всё, как мне кажется, несколько пренебрежительное отношение к цирку. правда, после несчастного случая, да и впоследствии моей связи с не самыми праведными людьми, знаешь, информацию о них постепенно стёрли. думаю, без мамы и папы труппа быстро распалась, да и сам цирк по какой-то причине стал ещё менее популярным, может, и вовсе уже исчез как искусство, хотя я искренне считаю, что это не заслужено и необоснованно. — джеюн тяжело вздыхает, прижимая подбородок к яремной впадине, чтобы спрятать лицо. не хочется, чтобы сонхун видел его таким, но лучше сказать ему всё и сразу, потому что, если джейк услышит потом ещё хоть один вопрос, можно поклясться, он будто рассыплется. — отец был дрессировщиком, мама - гимнасткой, а я хотел стать атлетом, чтобы потом присоединиться к их выступлениям. они, конечно, показывали меня на сцене, когда я был совсем-совсем маленьким, но потом, как и все типичные родители, отправили меня в школу, чтобы я учился, а не балду гонял. я рос обыкновенным ребёнком, шустрым и непоседливым, разве что с несколько необычными мечтами о цирке. я просто никогда не слышал о том, чтобы кто-то горел этим так же, как я. но в один момент всё резко оборвалось. всё случилось, когда мне было шестнадцать. отец тогда взялся укрощать новую участницу нашей труппы - львицу. они с мамой придумали удивительный совместный номер, репетировали днями и ночами. наверное, готовясь к выступлению, они уж больно сильно лейлу, львицу, загоняли, поэтому она не выдержала и сорвалась на них, а рядом с внезапно одичавшим огромным зверем вряд ли кто-либо сможет выжить. я могу проанализировать это сейчас, прошло много времени, несмотря на то, что мне всё ещё больно, но, будучи вспыльчивым подростком, тяжело переживающим пубертат, я этого сделать не мог. я хотел собственными руками убить льва, отомстить за родителей, заставив животное испытать всю свою боль, а как итог… я просто получил все эти шрамы, что бесконечно служат мне напоминанием о том, насколько наивным я был, когда кидался на зверя. мне крупно повезло, что мне помогли тогда. смотритель вольеров меня спас, а я в ответ - взял и сбежал, как трус, перечеркнув всё своё будущее. оно ведь, возможно, могло быть у меня, не перейди я черту закона… хотя, впрочем, я никогда не жалел о том, что поступил именно так. мама когда-то сказала: "каким бы ни было твоё решение, оно правильное, потому что другого выхода из ситуации ты на тот момент просто не видел" - я люблю эту фразу и люблю вспоминать о ней, когда становится совсем невыносимо плохо. джеюн переводит на младшего робкий взгляд и, кажется, сам вот-вот позволит себе заплакать, видя, как тихо плачет сонхун, своей кожей чувствуя, как скатываются по чужим щекам солёные капли. братьев пак в принципе очень трудно представить в слезах, оттого сейчас, когда младший остекленевшими грустными глазами смотрит, в груди будто что-то переворачивается. должно быть, сердце совершает кульбит и неудачно разбивается о рёбра, заставляя щемящую боль по всему телу грозовыми раскатами пройти. джейк где-то на подкорке сознания себе клянётся, что больше никогда в жизни не заставит сонхуна плакать. пак - человек, крыльям мечты которого отец ещё в детстве сразу оборвал все перья, ей не суждено было сбыться. да что уж там, у сонхуна и мечта была всего одна - сбежать от тирана, которого вдобавок ко всему по неизвестно кем установленным правилам ещё и нужно было мило звать "папа". больше сонхун предпочитал не мечтать, а только упорно работать, чтобы чего-то добиться, а ведь это жестоко… мечта джейка же - прекрасная вольная птица, что, наконец научившись, должна была вот-вот улететь в далёкое лазурное небо, полное тайн и приключений. только вот этому птенцу крылья откусила дикая кошка, а не способная летать птица умирает безумно быстро, даже не от кровопотери, а из-за самого чувства лишения. джеюнова мечта, к сожалению, одна из таких. — я всегда считал себя сильным человеком, считал сильным джея и даже не подозревал, что когда-нибудь смогу встретить человека сильнее. — хрипит пак, слёзы вытирая о чужую грудь, - пропитывает медовую кожу горьким сожалением. — ты же наверняка знаешь, через что нам с братом пришлось пройти, видишь воочию все доказательства в виде множества некрасивых рубцов, я и полицейским-то стать решил лишь из-за своего ужасного детства. нам с джеем с самого рождения было нечего терять, кажется, отец забрал наше счастливое будущее ещё в утробе, но вот ты… я не знаю, как в полной мере описать то, что я испытываю, вряд ли это можно назвать восхищением, не уверен, что это слово тут подходит, наверное, я горжусь тобой? ты можешь чувствовать себя растерянным и сломленным, но тем не менее продолжаешь жить, несмотря на то, что, кажется, всё становится только хуже. — почему сразу хуже? — прерывает джеюн. — я встретил тебя, а значит, всё совсем не так плохо, как могло бы быть. — на лице грустная красивая улыбка, красивее любой картины в лувре. — хочу, как увижусь с джеем, сразу похвастаться тем, что ты сказал, что я сильнее. — мой возлюбленный - инфантильный дурачок, что делать? — эй! — джейк одним резким движением сонхуна в кровать вжимает, нависая сверху, и при этом улыбается смущённо, потому что "возлюбленный" звучит уж слишком непривычно, но одновременно так мило. — последнее, что я хочу, чтобы ты знал: я никогда никого не убивал. всё. больше ничего не скажу. ты и так заболтал меня, а ведь это наше первое утро вместе, господин полицейский, я представлял его совсем не так. у пака в голове сплошной кавардак, он не разбирается в том, что сейчас чувствует, что должен. уверен он только в одном: он с каждым днём всё больше и больше влюбляется в шим джейка, он поистине удивительный, такой противоречиво простой и сложный одновременно. сонхуну нравится то, что джеюн близок с чонсоном, нравится его тело, его душа, его вечно пылающее чуткое сердце. сонхун влюблён в чужие шрамы, а джеюн взамен его шрамы любит - так и хочется в особенности к сонхуновой спине прикасаться, потому что так шиму кажется, будто ему под силу всю накопленную боль, этот огромный тяжёлый груз младшего себе забрать. давно прожжённая кожа на ощупь - грани дикого алмаза, а рубцы от когтей зверя подушечками пальцев словно древесные лозы лесных цветов ощущаются. в этом было что-то своё, и в этом сонхун и джейк могли найти и понять друг друга, как никто другой бы не смог. — пойдём мыться и собираться потихоньку, мне нужно будет ещё кучу книг и учебных материалов набрать, чтобы начать подготовку. пак поднимается, усаживаясь на мягкой кровати, и при этом даже одеялом не прикрывается - сидит перед сплошным окном во всю стену абсолютно нагой и хотя бы колени, да и те, не стесняясь, не сводит. джеюн обнимает его со спины - прячет. те самые огрубевшие рубцы на спине целует и сухими после сна, опухшими от долгих вчерашних поцелуев губами мажет, поднимаясь вверх, приближается к лицу, где такие же раскрасневшиеся опухшие губы едва приподнимают свои уголки. джейк наслаждается каждой чертой пака - неважно, внешней или внутренней, затем нежно целует сонхунову родинку у переносицы, высокую скулу и любимые сладкие губы. младший отрывает взгляд от панорамных видов - приходится закрыть глаза. пак, связав свой язык с чужим, на мгновение задумывается: вспоминает, как глупо поцеловал старшего в их первую встречу и как гордился собой тогда; наивно ищет своим поступкам оправдания, но отдалённо в душе всё же безмерно радуется тому, что джейк появился в его жизни. джейк как самоотверженный и добросердечный шим джеюн, а не просто как напарник его брата. утро однозначно хуже ночи. ночь сама по себе особенное время суток, таинственное и своими тайнами неимоверно влекущее. утро в этом случае - палач, хладнокровно сносящий своей сестрице-ночи голову, и, быть может, утро и не было бы таким уж плохим, если бы на него сверху не накладывалось столько неприятных тягостных вещей вроде муторной поездки на учёбу или в офис. сонхуну теперь придётся много трудиться, и он просит джейка по возможности чаще быть с ним, в той самой уже приевшейся крохотной каморке, а старший и вовсе воспринимает это как само собой разумеющееся. для него каждая минута с сонхуном сродни чуду, разве он вообще мог ему отказать? утро для чонвона, к сожалению, отнюдь не скрашивается чем-то милым. ян после очередной встречи с джеем чувствует себя неимоверно странно: вчера вечером вернувшись домой даже не совсем поздно и выполнив все дела, уснуть спокойно почему-то не может. чонвон боится этого состояния, что-то подобное он переживал, когда был влюблён в рики в школе, и подобные страшащие параллели в своей голове ян проводить напрочь отказывается. бред. собственный мозг совсем не помогает разобраться в чувствах, наоборот, усложняет только, заставляя вспоминать всё самое плохое и смотреть через эту заляпанную призму на своё будущее, на людей в нём. по всем параметрам джея там нет, а чонвону нелепо хочется отчего-то старшего в своём будущем видеть. что это значит? яну смешно. до ужаса абсурдно. человек, о котором он теперь думает ночь напролёт, - бандит, преступник, член какой-нибудь опасной группировки. джей грубый, самовлюблённый, упрямый, нахальный и дерзкий, но вместе с тем чонвону странным образом казалось, что рядом с ним пак показывал свою изнанку - он был заботливым и внимательным, нежным и добрым, что порой даже создавалось впечатление, будто джей в моменты, которые они проводили вместе, был предельно искренним. лишь пыль в глаза? в голове доносятся отголоски изначальных целей джея, и от этого становится горько. верно, чонвон - цель пака, не более, но почему же он ведёт себя настолько мило для мафии, так, что и без того неясный разум яна окутывают сомнения, вгрызающиеся в плоть своими гнилыми зубами. рядом с чонвоном никогда особо не было близких людей, не считая нишимуры, и теперь, когда в его жизни появился джей и младший к нему, кажется, привязался, ян скорее всего будет рассматривать как предательство тот момент, когда пак вдруг навсегда исчезнет из его жизни, наконец заполучив то, что хотел. чонвон в своём сердце чонсона не принимает, потому что это бессмысленно, и на то есть просто уйма причин. первая из них сам джей с его скрытыми мотивами, которые ян хоть и осознаёт, но противостоять своим глупым зарождающимся в душе волнениям всё равно не может. с чонвоном никогда и никто не был по-настоящему романтически нежным, а оттого, когда старший будто невзначай прикасается или берёт за руку, у яна сердце в этот же момент готово выпрыгнуть из груди. вторая причина, безусловно, кроется в особенной физиологии чонвона или, как он сам любил говорить, в его проклятии. даже если бы в какой-то из параллельных вселенных у джея и чонвона был бы шанс быть вместе, старший бы ответил на чувства взаимностью, ян бы всё равно никогда не смог быть полноценной парой, так как, даже если это вовсе не обязательно, любящие люди обычно друг друга целуют. целуют, когда успокаивают, когда поздравляют с радостным событием, или просто так, выражая свою привязанность и любовь, тоже целуют. целуют, когда друг друга хотят. чонвон банально не сможет страсти отдаться, не сможет заставить своего любимого человека чувствовать наслаждение и удовольствие в полной мере, потому что всё, что он может, - безэмоциональной посредственной подстилкой быть. девушки яну, кажется, никогда не нравились. чонвону бы с другом поговорить о своих спутанных чувствах, спросить совета, у рики всё же в отличие от него уже есть опыт отношений, только ян не может. чонвон боится признать то, что влюбился, боится сказать об этом кому-либо, потому что джей не тот человек, который был рядом всё время, как в случае нишимуры, что был одноклассником и впоследствии стал лучшим другом, джей - свирепый грозный тайфун, ворвавшийся в чужую жизнь абсолютно внезапно и перевернувший там всё с ног на голову. да и к тому же ким сону наверняка препятствием на пути к рики станет, по крайней мере, сейчас, когда с их лёгких колкостей относительно друг друга прошло совсем мало времени. быть может, конечно, ким ещё ничего не рассказывал нишимуре, возможно, и вовсе не станет говорить, чонвон в этом скорее просто снова ищет себе оправдания, чтобы молчать. чтобы скрыть все эмоции внутри и слабым не казаться. да и вдруг рики всё ещё странно будет находиться с чонвоном? от подобной мысли в сердце будто сотню шурупов вкручивают, вонзают тысячу лезвий, протыкают миллионном швейных иголок. ян в нишимуре очень сильно нуждается, потому что, если младший откажется от чонвона, у него никого больше не останется. ян знает, что принять его сложно, возможно, не стоило рики вообще ничего рассказывать? но разве так можно с лучшим другом? разве нишимура не заслуживает правды? кому было бы легче, если бы рики вдруг каким-то магическим образом сам всё узнал? в конце концов, хотя бы с близкими людьми нужно быть честными. ян продолжает смеяться с себя самого. пак грубил ему столько сначала, издевался, а затем, осознав, что чонвон может быть полезным для его расследования, быстро сменил тапки - сразу стал милым и пушистым, а младший повёлся. так наивно и глупо повёлся на крупицы проявленной к нему доброты. ян обижается даже не на джея, а на самого себя. пак изначально не преследовал цели влюбить в себя чонвона, он просто хотел с его помощью добраться до истины. в том, что ян позволил себе чувства к старшему, виноват только он сам. тоска в душе бурной рекою льётся, безжалостные холодные волны с головой накрывают, и чонвон, потеряв под ногами дно, захлёбывается. снова. ян закрывает глаза, стараясь прийти в себя, а в мыслях один только джей пак, его хмурое чуть широкое лицо, хриплый редкий смех, большие тёплые ладони. чонвон в голове рисует мелкий набросок, причиняющий, однако, невыносимую боль. чонвон нелепо представляет картину того, как вдруг целует чонсона, и яну отчего-то кажется, что этот поцелуй убьёт и его самого. джей бы точно высосал из младшего душу, всю без остатка, до последней капли выпил бы её, словно бокал дорогого полусладкого, с характерным довольным выдохом, а чонвон бы и не противился этому вовсе. даже, возможно, насладился бы, словно хрупкая подёнка, живущая лишь один день. ян подобно этому невзрачному мотыльку, который всю свою краткосрочную жизнь буквально тратит на поиск своей пары, наконец бы почувствовал необходимое счастье. хотя бы на считанные секунды. прежде, чем потерять его навсегда. чонвон прижимает колени к груди, сворачивается в клубок на кровати, точно крохотный котёнок, и решает сегодня не идти в универ, а, может, и не только сегодня. приёмный отец за этим всё равно следит через раз, вечно занят. рики ян скажет, что приболел, а джею… разве ему вообще нужно что-то говорить? они по сути даже приятелями с натяжкой называться могут, но где-то глубоко в душе чонвон всё же отдалённо надеется, что пак зачем-то сегодня приедет в сохван, будет там младшего ждать и расстроится, когда вдруг его не увидит. ян уверяет себя, это пройдёт. нужно перетерпеть, задушить свои чувства. он уже обжёгся однажды и не допустит этого снова. чонсон же после их с чонвоном визита в кицунэ-кафе, кажется, и вовсе места себе найти не может. дело в том, что, попрощавшись с яном, джей на телефон наконец получает долгожданное сообщение от хисына: "приходи в лабораторию так скоро, как только сможешь. я провёл анализ, и тут поистине что-то странное, но безумно интересное." джей вылетает из своей комнаты в цербере со скоростью молнии, неповоротливо собирая плечами все углы, несётся к лифту, чтобы к ли быстрее подняться. повезло, что с чонвоном они встречались днём, иначе бы прервать встречу и оставить младшего не вышло, а мучительное ожидание и пытливое желание узнать правду окончательно свели бы с ума. пак надеется, что подлинную правдивую картинку вот-вот соберёт по кусочкам, и одна только мысль об этом уже затуманивает разум. чонсон отчего-то, однако, перед дверьми в лабораторию всё же стопорится: если он сейчас получит важную информацию, для чего потом ему видеться с ян чонвоном? — рассказывай. — хрипит джей, огибая стеллажи со склянками и пробирками. вечереет, и церберовские доктора постепенно расходятся по своим комнатам. ну, как по своим, для них чего-то особого не выделялось, хотя запрещалось им, однако, куда больше, чем мафии, например, даже выходить на улицу без крайней на то необходимости. своего рода "персоналу" цербера приходилось жить в любых свободных комнатах того самого общежития членов группировки, комнатах узких, мелких и пустых, несмотря на то, что многие доктора встречались или создавали семьи. жили все всё равно раздельно, и, если вдруг рождались дети, что случалось довольно редко по понятным причинам, они по традиции делили комнату с матерью, спали на одной одноместной кровати до тех пор, пока не становилось совсем тесно и ребёнок не съезжал в такую же крошечную комнатушку. если незанятые комнаты вообще были, конечно, иначе приходилось спать, где придётся, но обязательно в стенах штаб-квартиры. чон янгу тем не менее нравился такой уклад жизни в его организации, он находил его слегка утопичным, а любая утопия несла собою стабильность и покорность. совершенство. впрочем, работы для докторов вроде как больше сегодня не намечается. всех, кого могли, они уже подлатали и всё, что нужно было по химическому составу веществ сверить, уже сверили. — прежде, чем я начну говорить, я хочу, чтобы ты сказал мне, где достал это. — хисын говорит предельно серьёзно, протирая толстые линзы своих очков о рабочий халат. — состав вручённого тобою вещества уж больно странный. чонсон мнётся, посвящать всё больше людей в свои теории он не хотел, ему и одного джейка достаточно, но пак уверен, хисыну он доверять может. по крайней мере, должен довериться, потому что с помощью ли джей может разобрать правду буквально на атомы и выведать абсолютно всё. — данное вещество сцежено с губ одного человека. — что ж… на самом деле, это многое обьясняет. но обо всём по порядку. — хисын тянется к выдвижному шкафу в своём рабочем столе, доставая оттуда пробирки с разведённым с водой составом, стеклянный шпатель с растянутым по нему чонвоновым ядом и кучу наработанных записей. — начнём с того, что чёрный пигмент - остатки цикуты, она же вёх ядовитый, - одного из самых ядовитых растений в мире. токсин относится к классу двухатомных спиртов и преимущественно содержится в соке у самого корневища, этим как раз и объясняется его тёмный цвет. минимальный контакт цикутоксина с кожей летален, так как, попадая в организм и быстро там распространяясь, яд поражает нервную систему и вызывает кардиогенный шок. в общем, штука максимально опасная, однако в этом цикутоксине, что ты мне принёс, немного нарушена структура молекул. вернее, тут с каждой молекулой цикутоксина спаяна ещё одна молекула - человеческая днк, и если ты говоришь о том, что вещество собрано с губ, полагаю, данная смесь по каким-то причинам выделяется слюнными железами или чем-то наподобие, точно не уверен. — хисын хаотично перебирает свои бумажки, отчаянно пытаясь в них что-то найти. — это заставило меня вспомнить об одном интересном случае из детства. знаешь, моя мама тяжело заболела, когда мне было от силы полгода, и потому отец как раз и связался с цербером, стараясь заработать как можно больше денег своим врачебным талантом, пускай и растрачиваемым в не совсем правильном месте, влезал в долги, чтобы её спасти, потому что ту операцию, что была нужна маме, не мог провести даже отец. вернее, в теории бы у него, возможно, и получилось, но приложить скальпель к любимой жене он просто не мог. я понимаю его, не виню, да и, как бы кощунственно это ни звучало, я не помню матери, я не знаю, каково это любить её, каково по ней скучать, она умерла, когда я был ещё совсем бессознательным и не мог её запомнить. отец во всём заменил мне маму, и я всю жизнь буду ему благодарен за то, что он нянчился со мною, занимался, играл, даже несмотря на то, что из-за раскрытых тайн мафии, вдовцу с грузом в виде малолетнего ребёнка навсегда пришлось там остаться. я явно был обузой отцу на работе, потому захотел обучиться его делу, чтобы потом помогать. — ли, наконец, вытряхивает из своих справочных материалов какой-то старый листок с детским рисунком, который, по всей видимости, использовался в качестве книжной закладки. — всё это к чему, приобщая меня к медицине, отец мне порой вместо сказок на ночь рассказывал о своей работе, о поступающих к нему пострадавших. немного странно, не правда ли? чтобы ребёнок да слушал какую-то кровавую мерзкую чепуху, однако мне как ни странно это очень нравилось. так вот, когда мне лет пять было, папа пришёл ну с очень занимательной историей, хотя до сегодняшнего дня, честно признаться, я думал, что он свой сюжет приукрасил максимально, потому что в то, что он говорил, поверить было ну уж очень трудно. — хисын пальцем показывает на те детали, которые джей в этом, казалось бы, банальном рисунке мамы с малышом должен принять во внимание. — папа рассказывал о младенце с чёрными слюнями и о его матери-призраке, потому что, как он говорил, мама того малыша по всем показателям давно уже была покойницей, странным образом продолжающей жить. назвать их имён отец не мог, потому что эта женщина и уж тем более её дитя, на удивление, не были членами цербера, да и за разглашение данных отца бы точно по голове не погладили, по сути, он очень рисковал, рассказывая что-то подобное мне. я, конечно, всегда был очень умным и проницательным ребёнком, но это не исключает форс-мажоров, что могут повлечь за собой тяжёлые последствия. чонсон всматривается в хисынов детский несуразный рисунок, давно выцветший и пожелтевший, так как ему, получается, уже целых двадцать лет. на картинке примитивные человечки из простейших геометрических фигур: прямых, дуг и кругов, однако у того, что поменьше, из улыбки два чёрных мазка вниз сделаны. джей и вовсе сначала подумал, что это просто карандаш размазался, однако ли на этом уж больно сильно акцентирует, чтобы всё было так просто. — обычно я чертил какие-нибудь уровни структуры белка, потому что рисовать людей с отрубленными конечностями с рассказов отца было уж больно страшно, пришлось бы снова представлять в голове подобные картины. этот случай, конечно, тоже пугал, но он беспрецедентен, и это, бесспорно, подогревало интерес. младенец с рисунка смахивает больше, чем на банальное совпадение, правда? сколько лет тому человеку, у которого ты взял яд? — двадцать. — не тот ли это ян чонвон, сын ян чонхи, информацию о которой ты нашёл в архивах с моей помощью? — джей удивлённо выгибает бровь, а ли с этого неприкрыто смеётся. — неужели ты думал, что я тебе просто так хакну базу данных, даже не заглянув в то, что тебя так горячо интересует? я надеялся, что ты уже неплохо знаешь меня и мою исполненную любопытства тягу к знанию… — он самый. — на самом деле, я бы сам хотел обследовать его, чтобы выяснить, что к чему, спросить отца, полагаю, не получится из-за неразглашения, но это же практически невозможно устроить, да? — вряд ли получится привести его сюда, слишком опасно, хотя, видимо, чон янг уже однажды это делал. — джей демонстрирует наигранную уверенность, банально и глупо, но как сейчас реагировать по-другому он просто не знает. — может быть, получится вывести тебя к чонвону? — ты же знаешь, что у нас нет права выходить из цербера. максимум разрешается за покупками на рынок сходить или совсем-совсем редко поесть в ближайших кафешках, но они такие себе, если честно. — верно, прости… — пак понуро вешает голову, будто извиняясь за свои необдуманные слова и заранее за то, что вот-вот собирается сделать. — прошу, прости мне ещё одну просьбу, хисын. пожалуйста, спаси меня, хоть металлом, хоть пламенем, если я вдруг начну умирать. ли даже не успевает переспросить, не успевает ничего осознать прежде, чем всё случается. джей на столе хисына хватает шпатель, тот самый, на котором размазаны мелкие остатки цикутоксина, и этим куском холодного стекла резко по своим губам проводит, даже случайно съедая часть горького яда. пак делает это на эмоциях, на адреналиновых выплесках, потому что на него разом наваливается огромный объём абсурдной неперерабатываемой информации, множество пугающих вопросов, которые стирают границы разума, сознания, а вместе с тем и границы животного страха. смотря за происходящим, ли с трудом сдерживает надрывистый крик, иначе их тайную встречу просто раскроют и тогда точно никому не поздоровится, но чонсон своими необдуманными действиями будто землю из под ног выбивает, повергает в такой страшный шок, от которого хисын не может отойти ещё минуты три - он на это время застывает в одной единственной позе и абсолютно ничего не может предпринять - ни о чём не думает и ничего не делает, точно его прибили гвоздями, один из которых прочно всадили прямо в лоб. ли несколько раз проклинает себя за то, что вообще джею своим хакерским талантом завесу тайны приоткрыл, потому что, как бы сам чонсон с его-то загадочностью в рабочем плане не привлекал хисына, чужой внезапной смерти в обмен на знания уж точно не хотелось. ли не должен забывать о том, что он доктор, однако спасёт джея теперь только чудо, потому что тот необдуманно, стихийно и опрометчиво размазал яд по губам, где кожа самая тонкая и всасывается всё невероятно быстро, отчего, даже если сейчас хисын губы паку просто отрежет и раны зашьёт, он вряд ли выживет - цикута уже в организме. старший знает о чонсоновой мутированной тёмно-бурой крови, но проверки её вероятных, сомнительных и смутных свойств могут оказаться летальными, ни один здравомыслящий человек подобное с собой провернуть не осмелится. джей либо слишком преданный своим принципам, либо законченный идиот, и грань между этими его чертами, кажется, уже и вовсе не различима. минута словно миллениум длится, и, когда циферблат отсчитывает десяток тысячелетий, десять злосчастных минут, время действия яда цикуты, чонсон уже ждёт, когда для него время навсегда остановится, и он в один момент просто исчезнет. умрёт. нет, пак не боится потерять свою жизнь, ему уже представлялись миллионы шансов, да и, изначально спланировав свой эксперимент, отступить он уже не может, должен быть ко всему готовым. на смертном одре джей, обнимая самого дьявола, как бы эгоистично ни звучало, не задумывается о товарище или брате, ни о ком вообще. жизнь перед глазами немым кино проносится, и, возможно, пак видит в этом даже своего рода освобождение. лёгкость. если чонсон и правда сейчас умрёт - больше не будет обязан боссу, не придётся решать чужие проблемы и искать врагов их организации в одиночку. если этот вдох для джея последний - исчезнет необходимость волноваться за дорогих людей, которые каждый день в опасности находятся лишь оттого, что пака знают. джей везде найдёт свои плюсы. впрочем, он всё же не суицидник и, если, конечно, выживет, - клянётся, что будет, как ребёнок, в слезах восторженно радоваться каждому моменту своей никчёмной жизни и даже, не веря собственному счастью, когда-нибудь благодушно поцелует ян чонвона. если джей не испустит дух, получается, у него в прямом смысле появится возможность, скрытая сила целовать саму смерть. по крайней мере, хочется в это верить. по истечении злополучных десяти минут джей слушает учащённый стук своего сердца и всё ещё не понимает, умер ли он, но, кажется, всё-таки нет, потому что в аду пака вряд ли бы был испуганный хисын, готовый навзрыд расплакаться в любую секунду, там бы однозначно было что-то пострашнее. чонсоново сердцебиение после взаимодействия с ядом - доказательство успеха опытов пак сонмо, и джей никогда его не простит, но вот признать, кажется, готов. благодарить же не станет. отец отнял у него жизнь и подарил новую, теперь они в расчёте. ли тут же требует у чонсона экспресс-сдачи анализов, чтобы проверить его показатели, а джей счастлив до безумия и улыбается, точно психбольной, он ведь в прямом смысле сейчас чуть не умер. — я сделал это, хисын… — пак смеётся. видимо, такова его защитная реакция. — я выжил. я, чёрт возьми, устойчивый к яду человек. ли, таращась удивлённо на это довольное лицо, закипает неимоверно быстро, как джей вообще мог позволить себе такую глупость? причём серьёзную, опасную глупость. кретин. у чонсона из глаз золотые искры сыпятся от самозабвенной эйфории и облегчения, блаженного и пьянящего, а хисын злится, потому что его застали прямо-таки врасплох, сбили с толку, что он до сих пор собраться не может. в голове джея оркестр без дирижёра, диссонанс беспокойных мыслей, звучащих истошными жалобными криками и воплями, умоляющими остановиться, а чонсон просто не может: его чуть смертельный яд не убил, а спас от этого ненавистный отец, которого он на дух не переносит. пак выглядит так, будто вот-вот сойдёт с ума, и хисын не придумывает ничего лучше, чем просто вколоть ему снотворного и уложить на кушетке, чтобы хоть как-то спасти и его, и себя. чонсону сейчас лучше отдохнуть немного, иначе он точно натворит чего-нибудь ещё, возможно, непоправимого. у ли, пока джей спит, как раз будет время обследовать его, даже если эта ночь будет бессонной для него самого. впрочем, хисын и так не уверен, что сможет сомкнуть глаза после увиденного. босс цербера редко спускается со своего этажа, тем более сам приходит к его дорогим псам, ведь, как правило, это они должны покорно приходить к своему хозяину. чон янг и сам не знает, отчего делает джею столько поблажек, выделяет его среди остальных, любя и ненавидя больше всех одновременно. весна утечёт сквозь пальцы незаметно быстро, уже стремительно начала, первый месяц практически минул. интересно, чонсон сделал хотя бы один шаг навстречу ногицунэ, начал ли поиски подлой лисицы? не то чтобы господин чон не мог дождаться утра и уже с началом нового дня позвать к себе, расспросить пака, это даже удобнее и правильнее, но кто сказал, что чон янгу нужен какой-то чёртов стандарт? прийти на ночь глядя, замучить вопросами и психологически раздавить человека, лишив его всякой возможности уснуть, гораздо веселее, гораздо приятнее - босса крыло экстазом, а от осознания того, что страдать будет крошка-щенок джей, - накрывало вдвойне. господин чон беззвучно нажимает на дверную ручку. замка там, разумеется, не было, как и на всех дверях в цербере, кроме той, что ввела в кабинет босса. чон янг ухмыляется, едва шагнув на порог комнаты джея, потому что даже в полной темноте было понятно, что тут пусто. тут нет человеческого духа, не чувствуется людской запах, нутро не ощущает чужого присутствия и возникающего от внезапного вторжения страха. пака здесь нет. впрочем, босс никогда не запрещал членам своей группировки покидать здание цербера, однако предательски хотелось, чтобы хотя бы спали они там, где им радушно выделили место, положили лежанку, а то как-то совсем неблагодарно получается. чон янг захлопывает дверь, надеясь за следующей увидеть джейка, которого, конечно, о ногицунэ вряд ли спросишь, джей паку гордость не позволит рассказать о чём-то лично ему порученном, но ради забавы припугнуть всё же можно. однако комната шима тоже отчего-то сегодня пустует. когда ребята были помладше, с ними было чуть легче, несмотря на всю их порой ребяческую дерзость и юношеский максимализм, а сейчас единственный в своём роде цербер с двумя головами совсем отбился от рук и просто ужасно сторожит аидово царство. босс даже немного злится, что лицевую мышцу аж сводит, но длится это отнюдь не долго. — псы совсем плохо охраняют свой дом. — чон янг спокойно прикрывает дверь в комнату джеюна и расслабляет галстук на шее, придумывая в голове миллион разных способов, как впоследствии развлечь себя воспитанием этих щенков в телах взрослых. чонсоново утро оттого и ужасно: мало того, что он проснулся с противной капельницей под пристальным недовольным взглядом хисына, который со своими огромными синими кругами под глазами сейчас походил на ходячего мертвеца, так ещё и босс его к себе зовёт. незамедлительно.