kiss la kill

хисын находит тщательно скрытый от посторонних глаз тайник, а в нём - какую-то старую пыльную книгу, и, к большому сожалению, это не дешёвый бульварный роман или захватывающая научная фантастика. это гадкая помесь всего и сразу. это старый дневник, по всей видимости, ян чонхи, даже незавершённый и написанный странным образом не одним почерком, вдобавок ко всему, ещё и с кучей, казалось бы, неуместных приписок, которые, должно быть, могли послужить своеобразным реверсом. история госпожи ян пробирала до самых костей, высекала на них новые шрамы, чего давно покойная женщина не хотела бы для своих потомков всем сердцем. она лишь отчаянно пыталась всех спасти. настолько, что пропала сама. пытаться прыгнуть выше своей головы порою слишком опасно. на самом деле "ян чонха" никогда не существовала, в родильном доме ребёнка с её датой рождения не было зарегистрировано ни в одной из архивных записей. по всей стране. дело в том, что девушка и вовсе была рождена в интернациональной семье - отца-японца и мигрировавшей в токио кореянки. настоящее имя ян чонхи - янаги чиэса, переводимое примерно как "утро под ивой, повторённое тысячу раз", - ей как некстати подходило. чиэса действительно проходила один единственный этап в своей жизни снова и снова. бесконечные страдания. господин янаги хиро, её отец, был частью босодзоку, а именно главарём банды байкеров, в те времена пафосно зовущейся "цукиоками" - буквально "лунные волки" с японского, что по ночам разъезжали на своих стальных конях и с характерным победным воем творили бесчинства на улицах токио. но, стоит упомянуть, всё это не выходило за рамки вандализма. цукиоками не хотели отнимать чьи-то жизни, никогда не имели цели проливать кровь. ну, по крайней мере, до определённого момента. когда выбора больше не остаётся. кулачные бои, кровопролитие и смертельные схватки, казалось, следовали за членами банды, куда бы они ни пошли. терялся счёт засадам и нападениям, а поножовщина стала частью ежедневной реальности - их преследовали. господин янаги лишь хотел сохранить своё наследие, возможно, слегка карикатурное, но всё же наследие: в конце концов, он с нуля основал банду, набрал людей и стал известен почти на всю страну, пускай и не с самой хорошей стороны. босодзоку - его гордость. байкеры из лунных волков очень часто носили мешковатую блестящую тёмно-синюю одежду, имитирующую ночное звёздное небо, и украшали свои костюмы брошью с фазами луны: новички носили на себе молодой полумесяц, в то время как главарь банды торжественно увенчивал свою форму полной луной. мотоциклы же изрисовывались исключительно хиномару и императорской хризантемой,  чтобы отдать дань родине. более того, отец чиэсы, впоследствии ставшей ян чонхой, не мог проститься с лунными волками ещё по одной причине: подобная взбаламученная, переполошённая жизнь подарила ему встречу с его любимой женщиной, навсегда пленившей его сердце и разум и впоследствии подарившей ему самое ценное в жизни сокровище - дочь. хиро встретил свою будущую жену сырой ночью, когда он и его банда на своих мотоциклах в очередной раз устраивали маргинальную западню на улицах токио - выкрикивали в спальных районах всякие непотребства и баллончиком стены пачкали. всё же отцу чиэсы было всего двадцать, кровь бурлила и внутренний стопор явно отсутствовал. когда янаги вырисовывал своё граффити, к его байку пробралась какая-то незнакомка и попыталась его угнать. это была худощавая коротко стриженная девушка, растрёпанная и вся в грязи, бедная, отчаянная и заметно нуждающаяся в помощи. вообще, по законам хаммурапи за воровство следовало бы отрубить руки, минимум сломать или отбить, потому что из оружия у лунных волков были только бейсбольные биты. они скорее уличные хулиганы, чем жестокие разбойники. но, только вот поднимется ли рука на беззащитную изнеможённую девушку? второй после хиро, его правая рука, незнакомку скрутил, лицом в этот самый байк впечатав, и покорно ждал указаний, но каково было удивление в ответ услышать только сухое и холодное "отпусти". разрабатывая суставы, неизвестная девушка только громко материлась с какими-то, как показалось, диалектными призвуками и никому не позволяла к себе приблизиться, будто бы она не человек вовсе, а нелюдимый дикий зверь. у этой странницы даже не было фамилии, а на вопрос об имени она отмахнулась грубым кратким "мина". ухмыльнувшемуся господину янаги поначалу захотелось вывести эту дерзкую бесстыжую мину на чистую воду, только и всего узнать её правду. он даже с некой насмешкой пригласил её к ним в банду, а она, как ни странно, в эту возможность всеми зубами вцепилась. у северокорейской беженки не очень много вариантов, правда? она не то что руку первому встречному протянула, она сомнительному незнакомцу сразу же подставила свою шею в знак слепого доверия - гитарной струной, которую, по всей видимости, использовала в качестве своего оружия, оставила на собственном горле кровавый ошейник: мол, если я вдруг что-то снова не так сделаю, лишь сдави пальцы вокруг по намеченному контуру чуть сильнее. хиро, однако, страшно испугался, но оценил подобную преданность. он принял мину под своё крыло, а через пару лет наконец дал ей фамилию. свою. в бесконечном хаосе двое людей лишь пытались найти своё счастье, старались, как и все, создать обыкновенную семью и воспитывать их новорождённую малышку, но вместе с тем настолько страстная пара просто так бы никогда не отказалась от того, что они оба так полюбили. мина научилась ездить на байке даже быстрее своего мужа, стала своего рода главной волчицей и радовалась каждому моменту, проведённому в кругу цукиоками, однако, как известно, по закону жанра белые полосы в жизни всегда сменяются чёрными. босодзоку за дебош активно преследовались не только правоохранительными органами, но, к сожалению, и якудза, что хотели уничтожить данную культуру как вид, либо переманив её представителей к себе, либо истребив каждого из них. порой людям приходится выбирать. выбирать между тем, что они одинаково любят и чем в равной степени дорожат - подобный выбор всегда лишает чего-то важного сердцу, уродует неизгладимым шрамом, увековечивая в душе чувство, что во много раз сильнее всех остальных, превозмогающее даже страшнейшую боль, - потерю. перед госпожой и господином янаги также стоял самый сложный в их жизни выбор: потерять банду или семью, а вместе с тем и их цветущую чайными розами чистую любовь друг к другу, их маленький цветочек - дорогую чиэсу, которой едва исполнился годик. хиро был уверен, цукиоками бы его обязательно простили. под покровом ночи, последней для них в японии, мина и хиро янаги навсегда потеряли что-то важное. господин янаги, как ему казалось, лишился смысла своей жизни: он ощущал себя танцором, которому ампутировали руки и ноги, певцом с разорванными связками, в конце концов, птицей без крыльев. люди, создавшие что-то, умирают дважды, и первый раз наступает отнюдь не тогда, когда приходится лечь в бархатный гроб. ведь банда это своего рода тоже произведение искусства, по крайней мере, так считал её главарь, это порыв творчества, к которому руку прикладывает множество людей, чьи труды и старания сравнимы с каналами кровеносных сосудов, соединяющих всё и всех между собой, а банда, как итог, - целый живой организм! сегодня душе пришлось навсегда покинуть собственное тело. создатель хватает своё творение и с размаху бросает его прямо в тартар. янаги, себя самого заклеймив предателем, даже не сумев на прощание глаза в глаза своим последователям посмотреть, берёт жену с люлькой и позорно сбегает в неизвестном направлении - через море, чтобы наверняка. в японии, на территории якудза, они бы их точно достали. хиро бы вытерпел собственную боль и страдания, но вот жены и уж тем более годовалой дочери - нет. никогда. и всё же, чтобы их спасти, господин янаги заплатил огромную цену. сорвав полнолунную брошь, хиро отрекается от своего прошлого, от своих товарищей, от своего наследия. если это убережёт семью, то ладно. плевать, даже если в груди теперь всегда будет зиять дыра. хиро, мина и чиэса приплывают в корею, карабкаются к столице, подальше от берегового края, и, как бы трудно ни было, потому что без образования да и с иным гражданством без всяких подтверждающих документов, жизнь тут не лучше, конечно, но хотя бы, кажется, безопаснее. из уличного вандала господину янаги пришлось стать гастарбайтером и, если честно, это до ужаса глупо и смешно. не сказать, что японская жизнь была много лучше, но то, с чем приходится столкнуться здесь, а это, минимум, языковой барьер и всестороннее презрение, отсутствие денег и нормальных социальных условий, которые так необходимы для содержания маленького ребёнка. мине с трудом удавалось на её почти забытом корейском сбивать цены у продавцов на рынке хотя бы на товары первой необходимости, они не ели мяса и рыбы и не могли наслаждаться разнообразием овощей, один пресный рис и то не всегда. позволить себе покупать подгузники и детские смеси для малыша - диковинная роскошь, поэтому пеленали чиэсу в основном в старые тряпки, а кормили - грудным молоком, которого и так почти не было из-за стресса, даже тогда, когда ребёночку, по идее, нужно было уже переходить на более твёрдую пищу. в какой-то снятой на самой окраине коммуналке, где жили толпы подобных янаги гастарбайтеров, из-за просроченных счетов нередко отключали воду и электричество, а оттого становились проблематичными многие банальные бытовые вещи, начиная готовкой и заканчивая купанием или походом в туалет, и это ещё даже несмотря на то, что людей на один квадратный метр было ну чересчур много. соседи-мужчины нередко косились на молодую маму, то ли пытаясь раздеть её взглядом, то ли даже ей почему-то сочувствуя: у этой жилистой женщины с израненной шеей на плечах лежал огромный груз в виде вечно орущей и плачущей малявки, но она, как бы тяжело ни было, никогда на дочке не срывалась и уж тем более не пыталась от неё избавиться, как бы жестоко это ни звучало. наоборот, янаги мина своей малышке всегда улыбалась, даже если приходилось делать это через силу, холила и лелеяла её всей душой. из-за того, что помыться порою было делом затруднительным, мама опасалась того, что у дочки заведутся вши, а потому всегда досадно обривала детские мягкие волоски, что только-только отросли, при этом и свою голову брея под тройку, данная проблема ведь и её могла коснуться, но даже в этой ситуации мина отчаянно пыталась найти и сделать что-то хорошее: вязала своей девочке вокруг лысой головы обрывок какой-то старой ленты, затягивая крохотный бант на лбу. они сильные и со всем справятся, верно? в конце концов, муж мины, янаги хиро, - бывший главарь одной из банд босодзоку. такие люди априори не сдаются так просто. да и сама мина сбежала из тоталитарного государства и смогла выжить, а значит, обязательно получится сделать это снова. в таких ужасных условиях семье удалось прожить практически три года. к господину хиро на работе грузчиком вагонов прицепилось какое-то корейское "хихо" - то ли имя, то ли прозвище, и он даже научился писать и читать хангыль, а его жена и вовсе не учила дочь былому японскому. она и сама письменность-то не особо знала, только разговорный язык и парочку элементов из хираганы. от фамилии осталось краткое "ян", чтобы вопросов по поводу и без было меньше. казалось, всё стало потихоньку налаживаться, приходить в размеренный тонус, но, как назло, в этот самый момент, когда дела наконец начинают идти в гору, на грудь снова неподъёмным камнем ложатся неприятности. у янаги просто не было сил и времени волноваться о том, что же случилось с бандой после их ухода оттуда, но то, что якудза продолжат их преследовать - понятно, точно в воду глядеть. а найти главаря - их главная задача, ведь, например, если убиваете рыбу - рубите ей сразу голову, а не хвост, верно? тем более японская мафия - одни из самых дотошных людей, они не успокоятся, пока не закончат начатое, пока либо не подомнут всех босодзоку под себя, либо их же не уничтожат, и начинать обязательно нужно с самых сильных и известных банд, таких, как "цукиоками" господина янаги. каждый в лунных волках понимал, почему хиро их бросил. те, кого это оскорбляло, - переходили на сторону якудза, те, кто оправдывал главаря, продолжали свою деятельность, надеясь на то, что когда-нибудь он вернётся, и тогда они вновь все вместе изрисуют стены какого-нибудь буржуйского дома драгоценным японским флагом. сколько бы лет при этом ни прошло. члены банды взрослели, встречали свои вторые половинки, и всё то, чем они занимались, наверное, уже можно было назвать юношеской глупостью, но тот, кто стал босодзоку однажды, стал босодзоку навсегда вне зависимости от внешних обстоятельств. даже когда ко лбу приставлен пистолет, на котором уже снят предохранитель. члены банды хиро не знали, куда он сбежал с семьёй, но, даже если бы знали, всё равно не сказали бы. выстрел. по новостям, на общем старом телевизоре в коммуналке, что скорее больше походит на почтовую коробку, крутят новости из недалёкой от корейской республики страны. мина, почти не отвлекаясь, учит чиэсу различать и называть овощи и фрукты по бесплатному журналу из супермаркета, а внутри господина хиро, кажется, что-то переворачивается, когда он, неотрывно пялясь в пыльный цифровой ящик и не понимая половины того, что там говорят, видит знакомые лица. наверняка уже мёртвые. корреспондент новостного телеканала монотонно рассказывает о массовых пропажах, пускай и уличных хулиганов, но о которых молчать уже стало невозможным из-за бесконечных обращений родственников и друзей в полицию, а янаги в этот момент где-то в глубине души себе признаётся, что его былые товарищи с большой вероятностью не просто исчезли. должно быть, они сейчас видят море, вдоль берега которого обожали на байках колесить по вечерам, только теперь немного с другой стороны. не водную солёную рябь, которую редко целуют чайки, гладкое, поросшее кораллами и водорослями дно, усыпанное множеством мелких раковин. хиро всё прекрасно понимает, до крови кусает губу и старается не заплакать. дочь точно не должна увидеть его слёз. но, к сожалению, как бы больно ни было это признавать, всего того, к чему он приложил руку, больше не существует. даже "безголовых" цукиоками больше нет. и янаги просто ждёт, когда настанет его очередь. он знает, что за ним тоже придут, возможно, даже сегодня, зная настырность и упорство поисков японской мафии. то, что хиро через новости "предупреждают" - явно недобрый знак, но, по крайней мере,  жена и ребёнок ведь ни в чём не виноваты, правда? муж просит мину забрать чиэсу и на все сбережения переехать куда-нибудь в более благополучный район, поближе к центру сеула, чтобы их уже почти четырёхлетняя малышка могла немного позаниматься дошкольным образованием. это звучит как полнейший бред, но мина, краем уха услышав новости, без слов всё понимает. колоссальным трудом подавляя слёзы, дочь ведь не должна видеть, как её мама плачет, она мягко целует мужа в его впервые выдавшийся свободным за долгое время день, собирает вещи и этим же днём уезжает. а этой же ночью, как будто янаги хиро обладал даром предвидения, на окраине города совершается жестокое преступление. застрелили какого-то молодого мужчину, судя по залежавшимся найденным документам, японского иммигранта. женщина наспех без разбору снимает однушку в итэвоне, дочь плачет и совсем не понимает происходящего вокруг, бешено громко повторяя одну только фразу "где папа?". кажется, даже ребёнок чувствовал, что что-то здесь не так. мина и без того вся на нервах, а детский вопль уверенности в будущем совсем не прибавляет и советов, что делать дальше, тоже не даёт. более того, семья янаги, точнее отставшаяся её часть, всё ещё в опасности. мина, хоть и косвенно, но тоже член цукиоками, а значит, следующий выстрел якудза будет нацелен на неё, как женщину её отнюдь не пожалеют, и всё, что она может сделать сейчас - спасти чиэсу, судьба которой наверняка уже также сломана болтливыми босодзоку, перешедшими на сторону японской мафии и любезно поделившимися новостью о том, что у главаря лунных волков появился маленький волчонок. но надежда на то, что о ней не знают, всё ещё есть. крохотный шанс. на каком-то цветастом баннере за окном мать взглядом выцепляет рандомное имя, должно быть, популярной певицы или актрисы, и будто стикером "налепливает" его на свою дочь. чонха. — теперь ты чонха, чиэса. ян чонха, хорошо? — голос матери безумно тревожный, но отчаянно пытающийся звучать ласково успокаивающим. — маме придётся ненадолго оставить тебя, но не переживай об этом, хорошо? я обязательно вернусь за тобой и обязательно с папой! чонхе едва доходило четыре года. конечно, она в силу возраста не понимала больше половины того, что говорила её обеспокоенная мать, но просто на эмоциональном уровне можно было понять, что женщина, усевшаяся перед ней на корточки, чтобы быть одного роста, явно бесстыдно привирает. минимум о том, что вернётся с отцом. а мина слепо уверяет себя в том, что ни разу не лжёт своему ребёнку, потому что знает, что к чиэсе она с мужем и правда вернётся, просто, кажется, уже в ином мире. чиэса на просьбу матери легонько кивает. мина лишь тепло улыбается в ответ и начинает дочери непонятно для чего складывать маленькую сумку. в сумке - старая лента, которой мать когда-то подвязывала фантомные детские волосы, неизвестная чонхе брошь в виде полной луны, которую мина, по всей видимости, подобрала в тот самый роковой день их побега, и странная протёртая книга. точно, мама часто в ней что-то писала, кажется, она и вовсе была её автором. ну, всё же "книга", пожалуй, слишком громкое название для автобиографических записок, которые мина начала вести, когда попала в японию. там было всё, что успело с ней произойти: вступление в банду босодзоку, мнение об этом надменном янаги хиро, которое впоследствии изменилось, все её чувства к нему, которые она стеснялась выразить словами лично, рассказы о долгих ночных байкерских поездках, об объявившихся якудза, о появлении дочери и о страшном побеге - своего рода личный дневник хранил в себе абсолютно всё. попади эта информация не в те руки, беды точно не миновать, поэтому мать предпринимает решение, которое, как ей показалось, убьёт одним выстрелом сразу двух зайцев: отдав этот дневник чиэсе, мина его надёжно спрячет, никто ведь не будет копаться в детской книжке, и так малышка впоследствии, когда научится читать, обязательно узнает историю своей несчастной семьи. узнает, что от неё никто никогда не отказывался, родители лишь всеми силами пытались её уберечь. от того страшно несправедливого мира, в котором они жили. мина подхватывает ребёнка на руки, перекинув дочери через плечо собранную котомочку, и спешит на ночной экспресс "сеул-сувон", стараясь выиграть хотя бы ещё немного времени. сувон - самый крупный и густонаселённый город, расположенный в кёнгидо. госпожа янаги лишь надеется, что ей удастся спрятать чиэсу раньше, чем её саму обнаружат. в конце концов, не каждая вторая в толпе - остриженная, будто под военного, женщина со шрамом на шее. теперь уже госпожа ян на себе ловит множество косых взглядов а-ля куда эта странная женщина с маленьким ребёнком несётся, как оголтелая, так ещё и на ночь глядя? ей бы службе опеки и попечительства показаться. что ж, у янаги мины, собственно, относительно такие же планы. ну, примерно. возможно, в приюте малышку чиэсу заберут довольно посредственные родители, которые будут надеяться исключительно на материальную помощь государства за такой великий самоотверженный "подвиг" воспитывать чужого брошенного ребёнка, совсем не будут любить эту замечательную светлую девочку и ничего ей, как человеку, не дадут кроме печального опыта и новых детских травм, но мина слепо верит, с таким милым малышом просто невозможно так поступить. их с хиро чиэса - настоящее утреннее тёплое солнышко, если ей всё же удастся попасть в семью, на что мать искренне надеется, нужно как можно лучше дочь спрятать, - это должны быть самые добрые люди на свете. те, что полюбят чиэсу не меньше настоящих родителей, те, кто ей их заменят. под небосводом, сегодня отчего-то даже без звёзд, в полной тьме недалеко от крепости хвасон мина крепко-крепко сжимает ребёнка в объятиях около храма. церковь ведь с давних времён была надёжным и недосягаемым для негодяев убежищем, принимающим абсолютно всех, маленькую чиэсу же там не бросят прямо на пороге, верно? дом призрения вроде как. госпожа янаги на ту самую сумку девочки крепит бледно-жёлтую бумажку с липким краем, который уже порядком ворсом и пылью испачкался и теперь плохо клеится, - "ян чонха". точно, янаги чиэсы больше не существует, пора и вовсе забыть это имя, но отдалённо в душе мина надеется, что этого всё же не произойдёт. возможно, ребёнка нужно уберечь от кошмарного прошлого, в четыре года у малышей всё ещё слабая память, и наверняка без этого дневника спустя время, вдобавок под воздействием психосоматики, чонха даже и не вспомнит ни своего старого имени, ни лиц родителей, ни того, что она вообще-то наполовину японка. только вот её, наверное, безумно глупой и отчаянной маме всё равно кажется, что так быть не должно. постоянный побег не только от внешнего мира, но и от внутреннего - от самого себя и своего прошлого, ведь оно, по сути, растёт каждый день и становится значимой частью жизненного пути, даёт драгоценный опыт, - не выход. к сожалению, сама мина осознаёт это уже слишком поздно. тогда, когда всё, что она может сделать - подарить хоть какое-то свободное будущее своей дочери, вместе с тем оставив для неё небольшое напоминание о том, что вот-вот навсегда исчезнет, - об их настоящем в данный момент. — я люблю тебя, мое маленькое солнышко. — мать прижимает дочь к груди и слушает как от страха бешено стучит сердце. неизвестно, её или детское. слёзы брызгают с глаз. — прости, мама всё же не может не плакать. чиэса в ответ молчит с полминуты, удивлённо хлопает глазами, когда видит материнские слёзы, полной картины происходящего однозначно не осознавая, но явно предчувствуя что-то плохое. — я тоже люблю тебя, мамочка. — крохотные детские ручки крепко сжимают мамины тонкие пальцы, точно понимая, что больше женщины напротив они не коснутся никогда. — я вернусь. — шепчет женщина, практически срываясь на слезливую душащую истерику. — я обязательно вернусь за тобой, обещаю. только пообещай до этого момента хорошо себя вести и всех слушаться, ладно?! я не бросаю тебя, чиэса, не бросаю! и папа тебя и меня не бросил! должно быть, ребёнок не находил в своей небольшой голове смысла всех сказанных слов, но жалобный обречённый тон матери пугал настолько, что хотелось невольно разрыдаться и закричать. тем более, что чонха ещё совсем-совсем юная. мина видит, что её дочь находится буквально на грани плача, и считает это своего рода сигналом. наконец попрощаться. мать из заднего кармана штанов достаёт совсем крохотный, вырезанный из целой пачки квадратик с одной только таблеткой. снотворного. мина крошит пилюлю в порошок, прекрасно зная, что запить таблетку нечем и эту горькую штуку её дочь наверняка сразу выплюнет, едва положив в рот. она мягко жмёт на челюсть недоумевающей дочери и высыпает ей в глотку толчёный нитразепам, который в организме ребёнка уже в течение получаса подействует. чиэса закашливается, плюётся и, обиженно смотря на мать, язык чешет, но мина, наблюдая за этой картиной, отчего-то лишь улыбается - главное, дело сделано. осталось лишь дождаться, пока малышка провалится в сон, и бежать. бежать так далеко от храма, как только получится, чтобы не оставить близ него никаких следов. недовольная и дующаяся на свою маму чонха обмякает в родных объятиях, даже тридцати минут не проходит - всё же к таким препаратам детское тело довольно чувствительно, и уже можно считать огромной удачей то, что чиэсе от подобных таблеток не стало плохо. "хоть где-то повезло" - с облегчением и скорбью выдыхает госпожа ян. мама укладывает спящую малышку прямо на каменные вечно холодные ступени церкви, заботливо подкладывая ей под голову котомку, в которой, конечно, лежит одна только жёсткая книжка с парой безделушек, но это всё равно лучше, чем лбом упираться в твёрдый гранит; целует детскую голову, на которой во всей этой суматошной жизни мина уже бросила затею сбривать волосы, и они теперь даже немного отросли, пускай и всё ещё оставались слишком короткими для девочки её возраста. госпожа янаги стучит в дверь храма и быстро-быстро прячется за зданием, желая скрыть своё присутствие, но всё ещё имея необходимость удостовериться, что с её ребёнком всё будет в порядке, а пожилой священник, вышедший на шум в такой поздний час, когда, казалось бы, прошли уже все возможные службы, на пороге застаёт маленькую девочку, которую, видит бог, оставить на улице уж точно нельзя. "очередная брошенная бедняжка" - вслух думает церковнослужитель, тяжело выдыхая и выполняя свой долг перед господом, а мина, выйдя после гулкого из-за ветра хлопка двери и завидев, что чиэсу забрали внутрь, стискивает зубы и вытирает с щёк горячую влагу. больше не страшно. мина умирает, однако, наверное, спустя месяц после того, как оставляет свою дочь. в сувоне довольно много преступных кварталов, в которых, на удивление, было безопаснее, чем в мирной огромной столице, где янаги могла бы бесследно затеряться, словно иголка в стоге сена. женщина мимикрировала в окружающей её среде, более того, нельзя сказать, что такой бандитский мир был ей совсем уж чужд. она неплохо дралась для молодой женщины, выросшей в военизированном государстве, могла даже дать отпор нескольким мужчинам, тщательно пересчитав этим ублюдкам зубы, да и выглядела мина довольно опасно, производя некое впечатление уличного бойца без правил с её-то шрамом и короткой стрижкой. когда до неё наконец добрались якудза, янаги даже сумела выбить пистолет из рук одного из них и разбила голову этого паршивого неумехи, которому и хрупкую женщину уложить не под силу, прямо о кирпичную стену узкого переулка. вот только работают они, жалкие крысы, не поодиночке, подстраховываясь на всякий пожарный. тем более, что сейчас орудуют и ведут поиски в совершенно чужой стране. у мины в животе три пули, прошедшие навылет, а в голове всего две мысли: "чем их семья это заслужила?" - думается поначалу, ведь в конце концов ни её, ни мужа, ни банду цукиоками нельзя было назвать совсем уж пропащими людьми. да, они творили несколько противозаконные вещи, но дальше хулиганства, пускай и довольно крупного, дело не заходило. почему японская мафия решила стереть с лица земли, по сути, даже не своих соперников, а простую яркую субкультуру, которая и популярности-то самих якудза уж точно не могла достигнуть? хотя, возможно, сами мафиози всё же считали совсем по-другому, видя в растущем числе босодзоку некую конкуренцию и опасность для себя и собственного авторитета. впрочем, должно быть, этот вопрос навсегда останется без ответа, ведь мёртвые, как правило, много не болтают, а последняя из цукиоками сейчас давится кровью на асфальте. куда больше, на самом деле, мину волнует вторая мысль в её голове. "всё ли хорошо с крошкой чиэсой?". с ян чонхой действительно всё было, как ни странно, лучше, чем могло бы быть. в приюте она дружила и играла со многими детьми, слушалась взрослых, как ей наставляла мама, и даже старалась прилежно учиться и ходить на церковную службу, чтобы быть хорошей девочкой, потому что такие, как сразу просекла чиэса, очень нравятся прихожанам, которые могут стать потенциальными родителями, а это почему-то для всех детей тут, в приюте, буквально главная жизненная цель. она помнила родных отца и мать и, наверное, попытки попасть в новую семью считала чем-то вроде очередной игры, где ей, как и всем ребятам, хотелось выиграть. что ж, у неё получилось. во время одной из утренних служб, на момент, когда чонха жила в церковном приюте уже месяцев пять, в их храм пришла молодая пара, которая, как украдкой подслушала девочка, молилась о том, чтобы у них родился ребёнок, потому что, сколько бы врачи ни говорили, что со здоровьем всё стабильно в норме, молодожёны никак не могли зачать такого желанного малыша. — хотите, чтобы я стала вашим ребёнком? — с неожиданным и ошарашивающим вопросом к незнакомцам подползает маленькая девочка, неосознанно грубо прерывая чужую молитву. у женщины, признаться, от подобных слов на глазах почти слёзы наворачиваются, уж больно сильно это задевает за живое, да и наглость незнакомой девочки просто поражает, "чему в священном здании только учат?!", но одновременно с этим, детский вопрос почему-то кажется безумно душещипательным и трогательным. — как тебя зовут? — холодно спрашивает муж, переглядываясь с неизвестной малявки на заметно почерневшую в лице жену. — чонха. ян чонха. — девочка проглатывает давно забытое "янаги чиэса", что, кажется, уже и вовсе словно только снилось, равно как и отдалённые портреты лиц, в чертах которых отдалённо можно было разглядеть саму чонху. судьба. — я ян юджон, а мою жену зовут чонён. ян чонён. — забавно. конечно, ян не самая частая, но и не самая редкая корейская фамилия. в целом, всё происходящее сейчас - банальное практически смехотворное совпадение, но от этого на душе почему-то всё равно становится чуть теплее. даже несмотря на то, что ян чонха ни разу не "ян", да и не "чонха" вовсе. будто это всё какое-то предопределение. предназначение. рок. впрочем, люди убедят самих себя в абсолютно любой причине, даже самой глупой, если не будут до конца уверены. — сама-то хочешь быть нашим ребёнком? — да. вопрос об удочерении, признаться, разрешился довольно быстро, потому что богослужение богослужением, а сумма налога, идущего на содержание церкви совсем не растёт, а вот количество ртов в приюте - да. к тому же время было отнюдь не лёгкое, и молодая пара, что вдруг изъявила желание забрать даже вовсе не младенца, а уже подросшего ребёнка, пусть всё же ещё многого о мире не знающего, - огромная редкость. ян чонха забирает свою сумку, которую она даже не раскрывала за всё время, словно стараясь отчаянно скрыть какую-то страшную тайну от всех вокруг, и вышагивает с гордо поднятой головой на порог храма, ухватившись свободной от котомки рукой за пальцы ладони своей новой мамы. у неё появился новый дом. в который раз? жизнь, однако, штука смешная, и юмор у неё крайне чёрный и порою жестокий, потому что, стоило семье ян удочерить ребёнка, как через пару месяцев госпожа чонён узнала, что беременна уже шесть недель. нет, это ни в коем случае, конечно, не помешало бы им продолжать любить чонху, когда-то она спасла их от отчаяния, стала швом на несчастных, израненных собственным горем душах, тут скорее дочери будет трудно обьяснить, почему родители, молящие о малыше и поэтому взявшие ребёнка из приюта, внезапно вдруг всё же смогли поселить ребёночка в животе мамы, не расскажешь ведь ей в таком-то возрасте о тычинках и пестиках, эко, медленных сперматозоидах и спящих яйцеклетках, да? вряд ли это что-то из разряда нелепых ситуаций, когда ты долго-долго выпрашиваешь у своего друга подарить тебе недостающую для коллекции игрушку из киндера, а в следующем же шоколадном яйце она тебе, как назло, попадается. когда чонхе было пять, у неё родился младший брат, чонсок, и это событие, пожалуй, было одним из самых ярких и невинно-добрых в её жизни. она очень сильно его любила, и господин и госпожа ян были безумно рады тому, что всё складывалось именно так, ведь они ужасно переживали о том, что у их приёмной дочери могут развиться комплекс неполноценности или синдром недолюбленного ребёнка. юджон и чонён не знали того, что на самом деле случилось с прежними родителями их дочери, склоняясь к банальному выводу, что её просто подбросили на крыльцо церкви за нежеланием воспитывать, потому что спросить прямо малышку, наверное, было бы чем-то неуместным, да и она могла просто-напросто ничего о своём прошлом не помнить. сама чонха тоже, будто набрав в рот воды, ничего новой семье не рассказывала, она помнила, что они ей неродные, но это нисколько не мешало ей по-настоящему их любить и, главное, быть за всё благодарной. только странные размытые тайны прошлого, отзывающиеся смутными знакомыми лицами во снах, с каждым годом всё больше и больше манили к себе, будто за линию горизонта, за которой, по идее, ничего нет, но кто знает? тяга к тому самому дневнику, что был с чонхой с самого детства, росла с каждым днём. ян начала учиться читать ещё до того, как пошла в начальную школу, да и в целом её можно было назвать очень усидчивым, но при этом парадоксально активным ребёнком, который успевал буквально всё и везде: и выучить буквы, и подраться с какими-то капризными детьми на площадке, и поиграть с дорогим младшим братом. правда, родители до последнего не хотели отдавать девочку в школу, потому что боялись, что чонха ещё ко всему не привыкла, поэтому настоятельно пошла учиться она на год позже обычного. по традиции разнополые дети должны жить в разных комнатах, но иногда чонха просила, чтобы мама с папой позволяли ей поспать с чонсоком, он всё равно, как ей казалось, был ещё слишком маленьким, а чонхе просто не хотелось оставаться одной, потому что иногда по ночам её мучали кошмары, а проситься поспать с родителями было уже как-то стыдно. даже когда брату исполнилось одиннадцать, и половое созревание медленно, но верно подкрадывалось. чонхе всё равно тогда уже было шестнадцать, она знакомилась с мальчиками своего возраста и украдкой иногда бегала на свидания. жизнь казалась совсем простой, и в суматохе подростковой бурной повседневности ян иногда даже забывала о своём прошлом и о том дневнике, что лежал в выдвижном ящике её письменного стола, который она почему-то всегда бессознательно закрывала на ключ. нет, чонха, безусловно, пыталась читать этот странный дневник, ещё с того момента, как научилась собирать буквы в слоги и слова, просто она по большей части не могла понять смысла там написанного. какие-то банды, бойни, побеги… почему эта книжка вообще всегда была рядом с чонхой? странные имена оттуда, по всей видимости, японские, доносились в сознании неприятным чувством дежавю. ян совсем ничего не понимала, пока, увы, сама со всем не столкнулась. чонсок каждый день с момента рождения видел свою драгоценную старшую сестру. несмотря на все эти предрассудки о братско-сестринских взаимоотношениях "кошки с собакой", в дуэте ян всё было вполне прекрасно. чонха в глазах чонсока была кем-то поистине невероятным, настоящей феей без крыльев или, быть может, доброй волшебницей из страны оз, он с каждым днём всё сильнее привязывался к ней, уважал и любил её. точнее, влюблялся. конечно, родители, должно быть, не допускали и мысли о том, что их сын может начать питать какие-то странные чувства к своей старшей сестре, их разница, по крайней мере, в подростковом возрасте уж точно ощутима была, потому что сопливый одиннадцатилетка, засматривающийся на шестнадцатилетнюю девушку - полный бред. чонсока отпускали спать в комнату к сестре, а она, как ни странно, и не противилась вовсе, но исключительно потому, что никого в нём, кроме младшего брата, никогда не видела. чонсоку нравилось лежать со своей нуной на одной кровати, невинно обнимая со спины, нравилось вдыхать аромат её длинных волос, что ему казались нежнее шёлка, нравилось слушать, как увлечённо она рассказывает о школе, о подругах и о мальчиках, хотя, признаться, о последнем слышать чонсоку иногда досаждало и надоедало. когда у брата были проблемы с одноклассниками или ребятами с параллели, старшая сестра всегда приходила ему на помощь, устраивая взбучку всем, кто посмел её младшенького хоть пальцем тронуть, а потому, даже когда впоследствии чонху отчитывали за такое самовольное поведение родители, говоря, что это их проблемы и они должны их решать, чонсок часто защищал свою сестру, он поистине гордился ей и её силой воли, хотел на неё равняться. в выпускном классе чонха всё-таки осмелилась прочитать оставленный её родной матерью дневник от корки до корки, а не останавливаясь после пары страниц непонятного жуткого текста. к слову, там также было довольно много японских вставок, а оттого, чтобы переработать информацию, нередко приходилось и в переводчик, и в словарь заглядывать, а о смысле некоторых слов и вовсе догадываться, потому что их нигде не было. после прочтения, правда, чонха тысячу раз пожалела о том, что она это сделала, потому что её мир, мир обычной школьницы из самой простой корейской семьи среднего достатка, навсегда перевернулся. и после того, как девушка пальцами провела по последней дописанной где-то на середине самого дневника строке, её сердце болезненно сжалось от страха и ужаса, а домашняя растянутая футболка и пижамные штаны испачкались горькой желчью. "мама и папа всегда будут любить тебя, чиэса. прости нас. давай встретимся под ивой в следующий раз? даже если он вдруг будет не в этой жизни." янаги чиэса - то имя, что чонха за пятнадцать спокойных лет уже успела, кажется, позабыть, а мина и хиро янаги давно дремали где-то в укромных уголках сознания, далеко-далеко, где обычная девочка-подросток их совсем не искала. как? как чонха вообще могла их забыть? как могла забыть родной японский? знала ли она на нём вообще хоть слово? пара юджона и чонён настолько окружили чиэсу заботой и любовью, что она отбросила все свои предыдущие невзгоды, и этому бы радоваться, да чонха просто не может. ей стыдно. стыдно перед мёртвыми родителями. стыдно за то, что она не прочла дневника раньше. она знает, что не смогла бы изменить трагичной судьбы своей прошлой семьи, так отчего же на душе сейчас гадкое чувство, будто во всём виновата сама чиэса? её родители бросили всё и бежали из страны именно из-за неё. отец и мать до последнего пытались спасти её, если бы не дочь, они бы не умерли. они бы не позволили себя убить, дали бы отпор японской мафии, если бы у них не было слабого места. чиэсы. чонхи. "янаги" с японского означает "ива", и в самой японии это дерево символизирует терпение и упорство, что, безусловно, как нельзя кстати подходило и господину хиро, и его жене, и самой дочери. только вот за ивой стоит множество другой символики, менее позитивной. например, горе, разлука, скорбь - всё это тоже, как ни странно, целиком и полностью отражало судьбу их семьи. чонсок видел, как постепенно ото всех закрывалась его сестра, как её словно что-то мучило, но она никому не могла об этом рассказать. у чонсока, признаться, разрывалось сердце, потому что четырнадцатилетний подросток, чьи чувства с каждым годом только крепчали, точно росли в геометрической прогрессии, просто не мог видеть, как страдает дорогой ему человек. со временем он перестал приходить к ней в комнату, да и сестра начала отчего-то запирать дверь, теперь ян только изредка выходил ночью из своей спальни и садился подле сестринской двери, спиной на неё опираясь и слушая, как по ту сторону тихо плачет чонха. иногда и правда лучше чего-то не знать, так меньше боли. только сделанного всё равно не воротишь, а потому чиэса, должно быть, безумна, раз захотела навсегда отказаться от спокойной привычной жизни в семье ян, чтобы пойти по другому пути, который, наверное, выбрали бы её прежние родители. чонха, однако, совсем не глупа, чтобы на ветер такие, возможно, даже преждевременные мысли и решения бросать. стоит ведь хотя бы дождаться совершеннолетия, не правда ли? а там уже, как говорится, скатертью дорога на все четыре стороны. пока есть время всё обдумать. однажды чонсок просто не выдерживает. возможно, гормоны ключом бьют, но отдаляться от кого-то близкого, учитывая, что раньше вы буквально каждый день вместе проводили, просто невыносимо. невыносимо терять того, кого любишь. а чонху чонсок любил всем сердцем, по-детски, первой чистой любовью: пылко, наивно и глупо. а когда она вдруг, обнимая какую-то странную книжку, своему брату признаётся, который так сильно вырос и похорошел, что на самом деле до его рождения её удочерили и она господину и госпоже ян совсем не родная, посчитав, что чонсок уже достаточно взрослый, чтобы это знать, ему будто сносит крышу. чонсоку башню срывает от осознания того, что единственное, что его любовь сдерживало, а именно кровные узы, больше не является каким-либо препятствием для него. "чонсоку не запрещено влюбиться в сестру, он совершенно нормальный и за сердце чонхи может бороться!" - что-то подобное неустанно крутится в голове, ускоряясь с каждой минутой, а потому чонсок, просто не справившись со своими чувствами, буйной рекой их разом выплёскивает на чонху. она, ощущая чужие, в её глазах всё ещё детские губы на своих, однако, будто лишается своей последней веры. так нельзя. и жизнь янаги чиэсы, и жизнь ян чонхи, вся её жизнь такая неправильная. чонха не давала повода влюбиться в себя, она лишь старалась быть хорошей старшей сестрой, так почему? почему всё так? за что? девушка срывается на слезливый крик, быстро убрав дневник как-то совсем механически, падает на пол и ползёт куда-то в угол, закрываясь и обтираясь  руками, и душа чонсока трескается именно в тот момент, когда в попытках помочь и извиниться он слышит самое холодное в его жизни, сухое и, точно нож, острое "не приближайся". родители прибегают в детскую комнату на шум, а, когда госпожа ян на губах своего четырнадцатилетнего сына застаёт остатки малиновой помады своей девятнадцатилетней дочери, которую, хоть ей и не разрешали, она всегда наносила в школу, женщина сама невольно начинает плакать навзрыд, с трудом проглатывая все самые ядовитые слова о том, чем их приёмная дочь отплатила им за их доброту, совратила их мальчика. впрочем, чонха сама считывает чужой гнев по глазам. взгляд, исполненный осуждения и вины, обжигает кожу сильнее пощёчины. чонён всегда любила чонсока больше, даже не потому, что он родной, а потому что он мальчик, ещё и младшенький, а, как известно, материнская любовь к сыну слепит. и в этом чувстве случайно и незаметно стынет и всякая любовь к старшей дочери. ещё один символ ивы - несчастная любовь. чиэса плюётся фразой о том, что сбежит, и глаза младшего брата, кажется, тоже наполняются слезами. это он виноват, это он влюбился в ту, в кого нельзя было. господин ян с тяжёлым сердцем дочь сдерживает, объятиями ловит, пока она кулаки о широкую мужскую грудь нещадно разбивает. чонха внутри рассыпается, точно хрупкий фосфофиллит, в самоцветную пыль, настолько крохотные песчинки которой уже просто невозможно вернуть в прежнее состояние. глава семьи, стараясь сохранять самообладание, предлагает дочери немного пожить отдельно, обещает снять ей квартиру, лишь бы она не сбегала глупо и опрометчиво, надеясь на волю судьбы, всё равно в этом году оканчивает школу, так что рано или поздно от родителей съедет. мать смотрит с опаской и недоверием, но чонха отчего-то, едва скалясь, послушно соглашается. годом раньше - годом позже. комнату старшей сестры закрывают на ключ, должно быть, надеясь снова его не использовать. госпожа ян нервно слушает, как её сын истошно кричит о том, что чонха ни в чём не виновата и это чонсок ещё в детстве позволил себе наивно в неё влюбиться. так просто получилось, что сделать, если ему никогда не нравились другие и он всегда смотрел лишь на одну единственную в своей жизни. мама много плачет, ночами не спит и уговаривает чонсока пойти к психологу, потому что такая любовь - ненормальная. так не должно быть. брат не должен любить свою сестру, которая для него, к тому же слишком взрослая. вокруг очень даже много других симпатичных девочек. чонсоку кажется, будто он проходит все круги ада. его разлучают с любимым человеком, таскают по врачам и даже ведут в церковь, к которой, казалось бы, уже потеряно всякое доверие. и всё, что хоть немного отвлекает чонсока от его кошмара, - дворовый старый пёс, который всегда нежно ластится и к ногам льнёт каждый раз, когда чонсок со школы приходит и долго сидит на крыльце, не желая заходить в дом, где ему снова с порога начнут показывать фотографии маминых подруг, надеясь на то, что одна из них по счастливой случайности чонсоку приглянётся. не бывает в отношении чувств этой вашей чёртовой "счастливой случайности", нет её, просто нет! может, чонсок и рад бы был любить кого-то другого, он просто не может. не выходит. не получается. в чонхе будто было абсолютно всё: она смелая и очень сильная, добрая, яркая и, бесспорно, безумно красивая… высокая, стройная, с большими агатовыми глазами и огромной копной смольных волос, что словно по волшебству всегда лежали просто идеально. разве расскажешь кому-то из друзей, что оказался в такой паршивой ситуации? дела идут хуже некуда. "привет, я вот влюблён в свою сестру, как в потенциальную девушку, а у тебя как дела, как жизнь?" - представляется с большим трудом, согласитесь. чонсок оттого и рассказывал всю эту несуразицу уличной собаке, она всё равно ничего не понимает, только ждёт, когда её погладят и покормят, а яну, выговорившись, становится легче. забавно вспоминается то, что у сестры на собак как раз была жуткая аллергия. когда-то они захотели завести щенка, даже купили маленького лабрадора, а потом оказалось, что чонха с ним в одном доме жить не может, пришлось отдать соседям. но теперь-то, получается, пса взять можно? чонсок с родителями личной просьбой делится, и госпожа ян, признаться, готова хоть две сотни собак своему сыну купить, лишь бы он из своей юной головы все глупые мысли выкинул. чонсок просит энергичную и дружелюбную бордер-колли, которые, к слову, отнюдь не дешёвые и вовсе не везде по сувону есть, за ней, возможно, даже в другой город ехать придётся. мать обещает съездить за такой в сеул ко дню рождения чонсока через несколько месяцев. чонсок сидит напротив врача и неустанно слушает до жути ненавистный монолог о том, что во всём виноват не он, а родители, что изначально допустили близость своих разнополых детей. доктор с серьёзным видом приводит какие-то отрывки из психоанализа, где говорится о табу на инцест, растление детей, членение трупов и прочую абсурдную муть. как бы помягче сказать, ян находит это настолько очевидным и бесполезным для очередного повторения и так всем кристально ясной информации вслух, что ему кажется, будто даже тот самый собачий лай нёс в себе больше смысла. чонсоку не помогут другие люди, пока он не поможет сам себе. доктор только ковыряет больные раны на детской душе, которые ещё даже не успели затянуться коркой из свернувшейся крови. ему говорят, что пытаются помочь разобраться в собственных чувствах и найти выход из сложившейся ситуации, а чонсок лишь гневно прыскает под нос: "себе помогите". он просто влюблён, да, возможно, не в того человека, хотя в этом он не сознается, а такое сильное чувство, как любовь, нереально проглотить за пару жалких дней. тем более чонсок вынашивал его годами. яну советуют подружиться с кем-то или найти хобби, чтобы отвлечься, но чонсоку кажется, будто любой другой человек вновь причинит ему боль, а увлечение, где ян сразу же не возьмёт все лавры, только сильнее его разозлит. "наверное, можно завести питомца". действительно, они никогда не ранят, животные априори добрее людей, и всегда терпеливо выслушают, если чонсоку так не нравится говорить с кем-то о своих проблемах. ян вспоминает о своей просьбе родителям и, кажется, только сильнее этого дня ждёт. хочется всё же, чтобы рядом кто-то был, при этом кто-то совсем несмышлёный, кто не сможет понять твоих слов и чувств, а значит, и осудить за них тоже. какими бы проницательными и сочувствующими ни прикидывались другие люди, чонсока, его мысли и чувства, они считают неправильными, извращёнными и уродливыми. так назовите его чокнутым извращенцем и последним уродом, только не улыбайтесь так наигранно неестественно, лишь бы скрыть проблему, которая, к слову, если закрыть на неё глаза, всё равно никуда не денется. чонсок вновь приходит домой после сеанса психотерапии, в котором, может быть, и был бы смысл, если бы сам ян признавал, что ему это нужно, однако он вновь почему-то сидит на крыльце со знакомым полюбившимся псом. он бы и его забрал, честно, только он уже старый довольно, а смерть рядом с собой ян не уверен, что переживёт, по крайней мере, сейчас. сейчас отпустить кого-то снова никак не получится. слишком шаткое у него пока состояние, но ведь это обязательно пройдёт со временем, да? вопросы о том, как там сестра, однако, не покидают голову ни на час. хорошую ли квартиру ей сняли родители? как там её подготовка к выпускным экзаменам? выбрала ли она колледж или универ? как себя после всего случившегося чувствует? ян соврёт, если скажет, что не винит себя, но не за то, что вопреки всем запретам любит чонху, а потому, что из-за него её выгнали, и потому, что теперь родители вынуждены разрываться на части и делать вид, будто ничего не произошло. они любят сестру, очень любят, безумно волнуются о ней и корят себя каждый день за необдуманный резкий выплеск эмоций, но как смириться с тем, что произошло, увы, не знают и как мириться с этим тоже. момент покупки бордер-колли приближается с каждым днём, и чонсок ждёт его, словно малыш подарка на рождество, правда, отнюдь не для того, чтобы радоваться, а чтобы забыться и, желательно, чтобы навсегда. просто с домашними животными всегда так, какими бы шкодливыми они ни были, с ними тепло, уютно и спокойно. кошка по обычаю ложится на больное место, собака бережно протягивает лапу, словно руку помощи, или прислоняется своим холодным носом, чтобы поддержать хозяина, а наблюдение за аквариумными рыбками или слушание нежных песен канарейки снимает всякий стресс, успокаивает нервы и даже повышает настроение. зоотерапия в принципе отличная штука, правда, часто, к слову, недооценённая. у чонсока огромный ворох надежд на то, что это ему да поможет, будто в этом мире уже ничего другого и нет вовсе. к пятнадцати годам яну привозят собаку и, честно, он даже разочаровывается поначалу, потому что матушка говорит, что продавец в зоомагазине уж больно сильно обнаглел и просил за щенка этой дурацкой бордер-колли, причём, как она думает, точно мешанного с другими породами, почти два миллиона вон! вместо сильной и лохматой бордер-колли чонсоку, будто насмехаясь над ним, привезли какого-то слюнявого белого щенка, мелкого и кучерявого, который понравился самой госпоже ян настолько, что она, должно быть, позабыла, что вообще-то выбирала подарок для сына. чтобы это явное недовольство на лице чонсока стереть, мать между делом вбрасывает, что этого малыша уже довольно долго никто не хотел покупать, несмотря на то, что его братьев и сестрёнок ещё совсем маленькими кутятами разобрали, щеночек тосковал длительное время, а это, знаете, просто беспроигрышный ход, победоносный и напрочь обезоруживающий. чонсок берёт на руки питомца и пристально разглядывает его забавную, как отмечает ян, довольно милую моську с огромными чёрными глазами, точно ежевичные ягоды, и в этих глазах будто находит некоторое парадоксальное сходство со старшей сестрой, у которой не так давно, к слову, был день рождения. "маыми назову". на день рождения к чонхе чонсоку поехать не разрешили, чтобы он не узнал её новый адрес и вследствие к ней не приходил. ещё слишком рано, пусть ян сначала найдёт себе подружку или хотя бы окончит среднюю школу, пускай для начала мозги на место встанут, не исчезнет же сестра с лица земли, верно? родители без сына поехали к старшей дочери, и чонсок, если честно, находит это крайне жестоким с их стороны. что такого случится, если он просто сестру поздравит? с появлением собаки ян практически на всё жалуется малышу маыми, как бы смешно это ни звучало да и ни выглядело тоже. но это действительно его успокаивает. успокаивает возможность тихо поплакать ночью, обнимая руками что-то маленькое и тёплое, это правда дарит какое-то душевное спокойствие, даже если оно мнимое и временное. чонсоку в течение дней, проведённых в компании маыми: прогулок с ним, активных игр и прочих "секретных" вещей, касающихся исключительно пса и его хозяина, даже становится интересна кинология, и в какой-то степени его душа действительно странным образом понемногу, крохотными шажками, но обретает необходимый покой, волнение постепенно стихает. ян чонсок в своём щенке, который, как ему казалось, был ну уж очень похож на сестру, находит необходимого его сердцу дорогого друга, привязывается, иногда смущённо ловя себя на мысли о том, что эта, вроде как, болонка ему нравится даже больше бордер-колли, которую он изначально хотел. а ведь такие собаки совсем не в его "стиле". кстати, о стиле. чонсок никому не расскажет, но он даже тайно набил какой-то странный партак на своде между лопаток - собачье сердце. оно по своей анатомии, к слову, не сильно-то и от человеческого отличается, равно как и от сердец других млекопитающих, разве что размером да формой некоторых сердечно-сосудистых клапанов, но чонсоку даже льстило то, что если кто-то и заметит его татуировку, то смысла её все равно не поймёт, а вкладывал он его, безусловно, очень много. ведь ян - подросток, горячо запретно влюблённый и нашедший своё спасение в заботе о братьях наших меньших, и, даже если ему вдруг скажут, что он полный идиот, "надо же было додуматься со своим телом такое сделать, небось ещё и все карманные на эту бредовую ерунду слил", да даже если с возрастом он будет ругать себя за этот необдуманный поступок, в свои пятнадцать ему попрежнему больно, и он хоть как-то пытается унять эту боль. разве этому, наоборот, не нужно радоваться? в собачьем сердце скрыта не только привязанность к маыми, хотя и без неё там, безусловно, не обошлось, пёс однозначно скрасил тяжёлые для чонсока времена. тем не менее первоначальным смыслом тату всё же была любовь к ян чонхе, которую чонсок навсегда запечатлел прямо под кожей. это была и собачья преданность, и покорная слепая верность и, пожалуй, самое главное - клятва всегда её ждать. чонсок думал, что, подобно хатико, дождётся момента, когда сестра его простит и к себе подпустит, ему даже не была нужна её ответная любовь, лишь бы она просто позволила быть рядом. он бы пообещал, что его чувства больше никогда в жизни не доставят ей неприятностей. он бы поклялся страдать за них двоих. маыми, к несчастью, заболевает ближе к зиме, потому что маленькие собаки ужасно переносят перепады температур, да и прививки ему опрометчиво сразу все не поставили, а потому родители заботливо обещают отвезти маыми к ветеринару, лишь бы чонсок поменьше переживал и не забывал к урокам готовиться. наверное, заодно заглянут и к чонхе в гости, поделятся новостями и саму её о жизни спросят. в конце концов, она совсем скоро оканчивает школу и уже должна была выбрать, куда хочет поступать, определиться со своим будущим. родители навещают дочь, которая за, казалось бы, не такое уж и продолжительное время изменилась до неузнаваемости. не внешне, внутренне. девушка с сердцем горячее и ярче звёзд целой вселенной превратилась в невзрачный лёд, сковывающий собою  множество тайн. чонхе, конечно, звонили минимум раз в неделю, но по телефону всё равно многое не расскажешь, да и сама чонха особо много рассказывать отнюдь не торопилась. "как дела? - нормально.", "как подготовка к экзаменам? - идёт." - и так по кругу. диалоги пустые, а долг родителей и ребёнка вроде выполнен и всё на этом. чонхе больше не нравилась школа, потому что то, ради чего она старалась учиться - прочтения дневника мёртвой матери и одобрения новых родителей, она получила, хотя, в этом, кажется, на самом деле не было того, чего она по-настоящему хотела. уже ей не нравились и одноклассники, и возможность встретить кого-то особенного. чувства брата стали для неё клеймом, после которого она отчего-то больше не могла быть той весёлой и лучезарной девушкой, притягивающей людские взгляды, какой всегда была. да и этот образ после прочтения дневника необходимо было отбросить. в какой-то степени за это чонха даже благодарила брата. человек, прочувствовавший боль, сделает всё, чтобы только не ощутить её снова. как казалось чонхе, боль из-за неё почувствовали обе её семьи, и, если честно, в какой-то момент она просто устала винить себя. возможно, есть ещё шанс хоть что-то исправить? прошлых родителей, конечно, не вернуть, а отношения с прежней семьёй бесповоротно изменились, но чонхе казалось, будто, если она потихоньку начнёт распутывать этот спутанный-перепутанный клубок по одной ниточке, рано или поздно доберётся до самого истока, до сердцевины всех своих бед и, если уж не исправит, то точно всё изменит. даже если придётся самой измениться. её родная мать, как прочла чонха, была довольно сильной женщиной - настоящей волчицей, и ян безумно хотелось походить на неё. только вот чонха понимала, что "стая" ей не нужна, но и одиночкой она быть не сможет. к тому же японские волки давно вымерли и как целый вид животных, и как та самая босодзоку банда. чтобы удержаться на плаву, нужно быть хитрее. прямо как лисица. чонха понимала, что родители не всегда будут обеспечивать её, да и после школы, если она не поступит, должна будет сразу искать работу. ей этого не хотелось. так бывает, когда вдруг натыкаешься на что-то, что внезапно полностью меняет твоё мировосприятие. чонхе казалось, что она должна пойти по другому пути. по своему, никем ранее не проложенному. она знала, каковой была судьба её прежней семьи и повторять её ни разу не хотела, но чонха - часть мира босодзоку, буквально их принцесса, могла ли она отбросить то, что у неё буквально в днк заложено? она собиралась подняться до самых вершин, ещё не знала какими способами, правда, но, кажется, жизнь выбрала за неё, а заодно и скинула ей на плечи балласт в виде младшего брата, который остался без родителей. чонхе, абсурдно, но от этого смешно. истерически. когда юджон и чонён с переноской приезжают к дочери, она, признаться, даже с трудом их встречает. ян знает, что должна быть благодарной за то, что имеет, за то, что ей дают, за то, что её приняли. так почему каждый раз до удушья больно становится, когда она мысленно возвращается в тот злополучный день, встречает тяжёлые взгляды, растерянные и осуждающие, почему ей кажется, будто её бросили, просто взяли и отказались? быть может, если бы чонха была чуть постарше, она бы смогла всё понять, но только не сейчас, нет. сейчас она отталкивает людей, которые пытаются наладить с ней отношения, язвит и просит уйти и к ней больше не приходить. никогда. деньги как-нибудь заработает и отдаст потом. только вот любые слова, даже те, что бессмысленно бросаешь на ветер, со временем обретают материальную форму. чонха плюётся ядом и желчью, говорит такие мерзкие вещи, после которых с ней говорить точно пропадёт всякое желание. на эмоциях или нет, ведёт она себя до тошноты ужасно, даже если, возможно, делает это непреднамеренно. мама с трудом подавляет слёзы и, кажется, от того, чтобы замахнуться, её сдерживает только переноска с собакой в руках, а в глазах отца мелькает лишь отрешённый холод, который магическим образом будто вербально передаётся, вызывая противно бегущие по всему телу мурашки. чонху словно скручивает изнутри: органы точно сваливают в одну яму и топчут ногами, пиная сердце, точно футбольный мяч. на корне языка остаётся горько-кислый вкус рвоты, а под ногтями - окровавленные куски кожи. господин и госпожа ян умирают, однако, в тот самый день, классический несчастный случай, потому что в машине на ходу априори лучше не ругаться и не спорить, это слишком опасно, тем более зимой. любимая собака чонсока умирает там же, на месте, ещё раньше родителей. чонха, осознавая свою причастность к смерти тех людей, что её вырастили, буквально спасли, осознавая свою вину перед младшим братом, на которого наваливается ещё больший ворох проблем, с которыми чонсоку с его тараканами в голове справиться будет стоить титанического труда, просто в один момент словно ломается, прямо как тонкий ивовый прутик. древесную связку, к слову, сломать было бы гораздо тяжелее. был бы с чонхой хоть кто-то, кто помог бы со всем смириться и успокоиться, она бы, встречаясь с отражением в зеркале снова и снова, не начинала бы бесконечно горько рыдать взахлёб, крича до срыва голоса на человека, которого видела перед собой. в какой-то степени она даже не понимала, кого вообще там видит. это не ян чонха, словно кто-то другой, грязный и мерзкий, изнутри гнилой, нагло пялится на неё по ту сторону зеркала и, скаля зубы, смеётся. совершеннолетняя ян забирает под опеку подростка, оставшегося без родителей, забирает своего младшего брата, лицо которого совсем близко, как бы, возможно, она ни хотела забыть, всё равно помнила. наверное, она просто исполняла сестринский долг или пыталась искупиться, а, быть может, и правда любила чонсока настолько, что даже после всего случившегося и непоправимого не могла оставить его с кем-то вроде двоюродных тётушек, живущих за границей и вряд ли вообще знающих о существовании детей ян. чонха продаёт их старый дом, выкупая на те деньги когда-то снятую для неё квартиру, показывает её чонсоку. возиться со всем этим, честно, нет никакого желания, а вспоминать о прочем, к сожалению, жизненном круговороте трудностей и неудач и вовсе не хочется. ян вообще не выходит из дома около трёх недель, игнорируя всякие попытки брата достучаться до неё, прогуливает школу и просто не приходит на экзамены. она в это время практически не ест, предобморочное состояние вряд ли было только от голода, не моется, потому что на вид собственного тела сейчас абсолютно плевать - сальные волосы, липкий пот и неприятный запах точно не главная проблема. главной проблемой, как оно обычно бывает, вновь становятся деньги. чонха хочет буквально разбить голову о скользкий кафель, потому что жить вот так вот она совсем не была готова, внутри неё раньше горел яркий огонь, который сейчас будто бы накрыли стеклянным куполом спиртовки. воздуха, поддерживающего пламя, больше нет. в её лёгких его нет тоже. ей ещё не так много лет, чтобы брать на себя столько ответственности, однако и детство прошло. ничего не вернуть назад. ян, ненавидя каждый свой день, отчего-то заставляет себя собраться, наверное, ради брата, приводит себя в порядок и пытается устраиваться на работу в самые банальные места, куда образование не требуется и обычно берут почти всех, - общепит или магазинная касса. только вот зарплаты там не особо большие, да и людей грубых встречается много, за ссоры с которыми начальники вечно штрафуют. работать официанткой в закусочной, однако, ещё сложнее, потому что те, кто приходят привычно выпить пива с копчёными колбасками, приятным бонусом считают возможность посмотреть на красивых девушек в форме. нет, из такого места всегда можно уйти, просто иногда, когда есть шанс получить побольше чаевых лишь потому, что надела короткую юбку перед озабоченными придурками, не всегда хочется терять эти, по сути, лёгкие деньги. чонха со временем даже привыкает, наигранно улыбается и в шутку спорит с коллегами-официантками, кому сегодня повезёт больше. повезёт больше, если больше покажешь. через пару месяцев, когда чонха замечает дырки на куртке брата, понимает, что должна где-то доставать больше денег. в закусочной к ней хотя бы прикасались не так часто, а вот в ночном клубе или баре, наверное, чужие руки на собственном теле - что-то из разряда рутины в таких местах. там даже посетителей активно домогаются, а полномочий, учитывая, что они платят за всё, явно побольше будет. только чонхе всё равно не страшно. вокруг шеста вполне разбогатеть можно. если жизнь оголила перед тобой клыки - покажи ей свои в ответ. как угодно её потом называйте, она лишь должна оправдаться в навечно закрытых глазах и попытаться как-то оградить чонсока от всего плохого, даже если ему при этом будет невыносимо больно. чонха забирает волосы в высокий хвост, натягивает какой-то открытый изрезанный купальник в дешёвых колющихся пайетках, мажет на веки фиолетово-синий шиммер, чтобы глаза, точно кошачьи, даже в темноте выделялись. на лодыжках звенит заклёпка высоких туфлей. звенит и у чонхи в ушах, когда она под громкую музыку выходит почти голая на обозрение сотен чужих диких взглядов, в которых где-то на дне глазниц желание с отвращением смешивается. мозг отключается, а сердце, кажется, бьётся в предсмертных конвульсиях из последних сил, потому что живой человек, прошедший через столько всего, просто не может терпеть ужас в очередной раз. тем более такой унизительный. худые ляжки сжимают крепкие вспотевшие ладони, ягодицы ощупывают и шлёпают острые пальцы, от которых, точно тавро на коровьей или лошадиной коже, остаются красные постыдные следы, края и без того скудной одежды тянут всё ниже, прямо под забираясь, а душу, где-то глубоко в груди, которую сейчас так увлечённо и тщательно оглаживают, кажется, секут розгами. чонха не уверена, что раны, остающиеся внутри неё, вообще можно вылечить. ян отнюдь не боится, что её тело осквернят - когда-нибудь все прикосновения, даже самые грязные, смоет проточной водой, укусы и засосы со временем сойдут, и далеко не все люди ведь спят с кем-то по любви, правда? это же естественно. так почему же чонхе, несмотря на все её попытки получить мнимое, созданное только в её голове, искупление и надежды исправить сломанную ею жизнь брата, кажется, будто она идёт совсем не туда? заходит в тупик? у чонсока в голове такой невероятный хаос, который, должно быть, не творился бы на земле, даже если бы произошло внезапное нашествие инопланетян, захват и порабощение целой планеты. он помнит, как стоял на похоронах родителей, начиная обвинять самого себя за то, что им пришлось с его собакой куда-то в непогоду тащиться. потом чонсоку казалось, что визит к сестре чего-то да стоил в их так скоро прервавшейся жизни, но, когда младший брат ловил себя на такой ужасной мысли относительно человека, которого он не переставал любить ни на минуту, который также стоял и плакал рядом с ним, поднося цветы, ян лишь снова пытался найти крайнего. это собака. как бы глупо ни звучало, это всё эта дурная псина, пусть будет она, потому что цель этой злополучной поездки кроется именно в ней. разве не всем свойственно искать виноватых? даже если их и вовсе нет. чонсок, кажется, окончательно теряет рассудок, когда ему, оставшемуся без родителей в его-то пятнадцать, на попытки поговорить и выговориться, получить сочувствие и сожаление от последнего дорогого человека, отвечают молчаливым отказом. чонха сама не может с этим справиться, а потому, когда чонсок отчаянно долбится кулаками к ней в дверь, она просто не открывает, заглушая громкий назойливый стук в ушах подушкой. наверное, выход есть, ведь говорят, что он есть всегда, только ни чонха, ни чонсок не знают, где им выйти. стоит чонсоку начать разбирать ситуацию по кусочкам - его тут же выворачивает, потому что осознание реальности для него будто бы больше не доступно,  механизм в голове заклинило, шестерёнки не крутятся. у яна желание глаза себе вырвать, лишь бы этот убогий мир более не видеть, сердце - чтобы ничего отныне и навеки не чувствовать. чонсок, сидя спиной к зеркалу и смотря через плечо, кухонным ножом пополам разрезает свою татуировку. маыми больше нет, его труп даже доставать из перевёрнутой разбитой машины не стали, а чонха и любовь к ней… чонсок не знает что с этим делать. он лишь надеялся, что ему, несмотря ни на что, рядом с сестрой, возможно, станет полегче, только вот, кажется, всё совсем наоборот. смешно, но ян считает, словно он упавшая и развалившаяся на кучу осколков фарфоровая ваза, которую, как считается, склеивать бесполезно - заново всё равно не собрать, прежний идеальный вид не вернуть. одно место ей теперь - в утиле. лишних денег на психолога, к слову, тоже больше нет. попытки починить собственную голову, тщетно склеить осколки, остались только шрамом между лопаток, некрасивым рядом из пары-тройки кривых швов. когда чонсок видит приходящую под утро сестру, потрёпанную, с размазанной по лицу косметикой и опухшими губами, всю заплаканную и ненавидящую саму себя каждой клеточкой своего тела, запятнанного и этим же безобразного, в братской душе снова и снова что-то умирает. по законам жанра, каждый человек, сталкиваясь с неприятностями, либо с ними борется, либо смиряется. чонсок боролся в прямом смысле. беспросветное горе выплёскивалось наружу исполинскими штормовыми волнами неконтролируемой агрессии. чонха лишь хотела, чтобы младший брат продолжал ходить в школу и жить типичную подростковую жизнь, но он, должно быть, решил для себя всё совсем по-другому. чонсок не хочет быть покорно ждущим у порога свою хозяйку щенком, он станет воистину настоящим бойцовским псом, который без всякой жалости или исключения откусит протянутые к нему руки, даже самые трогательные и нежные, даже если теперь это наконец будут такие желанные руки чонхи. чонсоку кажется, что эта девушка уж чересчур жестока к простому подростку, тем более к младшему брату. он перечёркивает собственное родное имя, когда-то подаренное родителями, оставляет от него лишь какую-то странную обрезанную романизированную анаграмму. новое имя говорит само за себя. чонсок молод и сохранит эту болезненную юность и пылающую, уже неразличимо любовью или ненавистью, душу, кажется, навсегда. чонха не может адекватно воспринимать самый обыкновенный диван, на котором все обычно растягиваются и отдыхают после тяжёлого дня, потому что он всегда мысленно возвращает её в клуб, где живот и грудь стираются об искусственную замшу, пока сзади кто-то неизвестный стягивает остатки одежды и раздвигает собственные ноги в стороны, проводя руками или языком между. так нужно. у всей этой грязи чистые намерения. только вот заслуживает ли человек, что буквально утопает в дерьме, хотя бы ненадолго, совсем немного, хлебнуть свежего воздуха? насколько неутолимой после может стать жажда? ян не может открыться и довериться своему брату, как бы при этом она ни старалась преодолеть себя. всё это в конечном счёте напоминает бой с тенью. безрезультатный и бесполезный. она убеждает себя в том, что всё делает исключительно ради чонсока, но, наверное, в итоге она просто сама не знает, насколько низко сможет пасть, проверяет, точно ребёнок ногой холодную речную воду, при этом презирая и ненавидя саму себя. она получает какие-никакие деньги за своё грехопадение, в конце концов, у всего есть цена, только, кажется, чонха забывает о том, что не всё есть товар. вряд ли собственная гордость или чьё-то там прощение - то, что можно просто взять с полки супермаркета. привычно начиная свою смену с танцев, ян раскрепощённо проводит руками по телу, игриво приподнимает красную мини-юбочку и, делая глубокую волну всем корпусом, в самом низу надрывает сетчатые бордовые чулки, чтобы кто-то в толпе зрителей мог стянуть их окончательно и забрать эту вульгарную тряпку себе. её, однако, странным образом цепляет наращёнными ногтями какая-то девушка. нет, женщины, безусловно, тоже приходили в такие места, тоже наслаждались всем здесь происходящим и также нередко искали себе красивеньких мальчиков и девочек, желающих чуть-чуть подзаработать. только эта девушка отчего-то будто бы была в этом клубе совсем чужой, словно бельмо на глазу, белая ворона, и даже не потому, что выглядела она явно слишком юной и одета была совершенно неподобающе для походов в такого рода заведения, просто казалось, что она очень светлая и такой человек априори никогда не пойдёт туда, где одни люди напиваются и долбят наркоту для того, чтобы подцепить кого-то и разок переспать, а другие - стремятся выгнуться так, чтобы потом подороже себя продать и в куче пустых безликих масок отыскать ту, что украшена побогаче, что может себе позволить за тебя заплатить. — одежда - не приправа, а девушка - не еда. — незнакомка говорит с каким-то открытым пренебрежением. неизвестно, к полуголой чонхе или к тем людям, что на неё такую смотрят. — вы мешаете мне работать. — ян пытается унять начинающиеся возмущённые возгласы, делая вид, что всё в порядке, только другая девушка в ответ резким движением стягивает её с подобия небольшой сцены, насильно всучивает в руки спрессованный миллион вон крупными купюрами и показушно и безумно пафосно произносит что-то вроде "я её покупаю, всем хорошего вечера". — что с вами не так? — практически рычит чонха, когда её отводят в одну из укромных комнат, в которых обычно, быть может, происходят всякие непотребства. — разве я не дала денег больше, чем ты бы сегодня смогла заработать? — вопрос чонхи, однако, остаётся полностью проигнорированным. — сколько тебе лет? наверное, я выгляжу довольно молодо, но и ты тоже, знаешь ли, а я не хочу показаться невежливой. — какая разница, с клиентами в любом случае нужно разговаривать уважительно, если они сами не попросят называть себя по-другому, каким-нибудь тошнотворным "малыш" или "котёнок" или ещё более мерзким "мой господин" или "хозяин" а-ля "я принадлежу вам и только вам". — ты игнорируешь мой вопрос, а я, как заплатившая, полагаю, имею право услышать ответ на такую банальщину, не находишь, что ты слегка невежлива сейчас? — мне двадцать, теперь ты довольна? — не выдерживает чонха. — фух, хотя бы совершеннолетняя, уже славно. мне двадцать два, так что впредь называй меня "онни". — девушка напротив широко улыбается и тянет руку к чужим завитым волосам, заботливо и аккуратно вычёсывая пальцами лак. — а как зовут? — ян чонха. — "янаги чиэса" в этот момент, кажется, глухо ударило обухом по вискам. — ким хэвон, приятно познакомиться. — зачем же вы "купили" меня сегодня, ким хэвон? не выглядите, как та, кому подобное интересно. — я же сказала называть меня "онни"! — восклицает старшая. — и вообще, разве ты не знаешь, что внешность порою бывает обманчива? — тогда мне льстит то, что я понравилась даже такой красивой девушке. — нервно выдыхает чонха, зачёсывая волосы назад и расправляя плечи. — просто скажи, когда мне стоит раздеться, онни. — будь ты мне интересна в таком плане, я бы даже имени твоего не спрашивала. — и что же это тогда, милосердие или банальная жалость? — попытка спасти. — чонха на несколько минут даже теряет дар речи и немеет, точно сурикат, мгновенно застывающий на одном месте. — другие стриптизёры и те, кто, так скажем, работают "сверхурочно" хотя бы старше двадцати пяти. да и твои глаза во время танца были такими грустными, как бы ты при этом ни пыталась завлекать, ты не умеешь наслаждаться собой и своими движениями, чему многие, здесь работая, уже научились, ты же просто хочешь лёгких денег, разве нет? — не думаю, что онни это касается. — я не хочу давить тем, что в данной ситуации лидерство за мной, чонха, я говорю с тобой совершенно честно и поэтому прошу и тебя хотя бы немножко побыть честной со мной. — я и сама не знаю, почему всё это делаю. — ян переходит на шёпот, словно морская ведьма только что наглым обманом украла её голос. — кажется, я уже ничего о себе не знаю. — открываться кому-то вот так, тем более почти неизвестному, для чонхи даже более унизительно, чем все эти ночные танцы с продолжениями, и одновременно с этим почему-то очень и очень больно. слова противно застревают мелкой рыбной костью в горле и душат. — я тоже совсем запуталась. — хэвон заглядывает в чужие глаза и смотрит так ласково, что чонхе даже становится стыдно. она не заслуживает того, чтобы на неё так смотрели. — вообще, я уже видела твои данные, если честно, мой отец - владелец этого клуба, а я тут, наверное, кто-то вроде наследницы, но мне всё же хотелось, чтобы ты лично представилась мне. в общем и целом, как бы помягче это сказать, мой папа, наверное, слишком сильно любит меня и вряд ли эта любовь - отцовская… все мои проблемы и травмы связаны с ним. моя мать до сих пор этого не видит, с самого детства она говорила, что я всё придумала, не знаю, не потому ли это, что у отца много денег? правда, у меня-то, по всей видимости, в отличие от матери есть глаза и, к слову, не только они, потому что ощущать, как по ногам чётырнадцатилетней девочки вверх скользят руки взрослого мужчины, вдобавок ко всему, ещё и кровного родственника - редкостная мерзость. я блевала даже чаще, чем ела. я часто убегала из дома ночью и запирала все двери, будь то ванная или спальня, даже кухня, когда мама была на работе, чтобы вдруг не случилось что-то страшное и непоправимое, но теперь, как бы глупо и смешно одновременно это ни звучало, я лишь хочу… расплаты? до конца не уверена, подходит ли тут это слово. скорее, мне бы просто получить от папочки приятный денежный бонус, моральную компенсацию, быть может, и, желательно в размере всего его состояния. начиная от "захвата" одного клуба изнутри, мы не остановимся даже после целой сети таких заведений. более того, я думаю, что люди, здесь работающие, не обижайся, но такие, как ты, - заблудившиеся и потерянные, под моим, под нашим с тобою началом, смогут… измениться?.. полагаю, нам будет, что им предложить. просто помоги мне, чонха. — я, по правде говоря, не до конца понимаю, зачем тебе я и почему ты выбрала именно меня… онни, ты только ещё сильнее всё усложняешь! — я же уже сказала, что я знаю, что ты другая. те, кто здесь работают, - взрослые самостоятельные люди, они осознают, куда попали и почему, отдают отчёт своим действиям, а ты глупая малявка, которая попала сюда, потому что, как мне кажется, у тебя куча проблем с головой. — ты сейчас называешь меня чокнутой или поехавшей так завуалированно? это, между прочим, оскорбительно! — но, тем не менее, это правда, не так ли? и я только что, изливая тебе душу, призналась, что абсолютно такая же. я лишь устала целовать дно, на котором оказались я и моя душа, я просто хочу хоть раз коснуться облака. нежного и сладкого, прямо как сахарная вата. разве не каждый человек хочет именно этого? чонха не отвечает. потому что, должно быть, находит, что хэвон на самом деле права. только вот ян не знает, заслуживает ли вообще чего-то доброго после всего того, что произошло, после всего того, что она, как сама чонха считает, натворила. возможно, вся эта блудная жизнь - не способ заработать быстрые деньги, на которые бы получалось содержать себя и брата, такой образ жизни - лишь наказание, к которому чонха приговорила саму себя. хэвон сейчас с трудом оттягивает лезвие её гильотины, что и так держится буквально на одном волоске. ян вспоминает о том, кем были её родные родители - уличные хулиганы и мотогонщики босодзоку, сделавшие всё, лишь бы только спасти свою дочь, вспоминает не менее любимую, несмотря на все преграды и трудности, семью, что её вырастила и подарила ей эту самую "обыкновенную" подростковую жизнь, которую всем сердцем для дочери желали её мама с папой. и настоящие, и приёмные. хэвон, кажется, напротив, родители никогда не любили, а если и любили - совсем не так, как любят ребёнка. она могла искупаться в деньгах, но не в любви, а ведь родительская любовь - то, что зачастую формирует людей, какую-то часть их мировоззрения и характера. первичная социализация ким явно сложилась неудачно. наверняка помогать кому-то мстить собственной семье - полнейшая аморальность и чертовски дурная затея, но месть ли это? возможно, возмездие? в конце концов, родители всегда пожинают плоды своего воспитания. всё началось с этой роковой встречи двух девушек. жизнь была к ним слишком жестока, а они, как назло, смеясь ей прямо в лицо, пообещали со всем справиться. пообещали исцелить раны друг друга. чонха слегка резковато обнимает хэвон, прямо-таки сталкиваясь с ней сердцем, и на ухо ей шепчет совсем непонятное для неё "янаги чиэса".

ким любезно просит отца позволить ей внести некоторые правки в имидж его заведений, а он, если честно, только слюни пускает и, как та самая игрушечная собачка, мотающая головой на пружинке вверх-вниз, которых обычно ставят в машине, одобрительно кивает в ответ. в конце концов, у него сейчас и покрупнее проекты имеются, а относительно заинтересованная в бизнес-делах дочь, наверное, должна явиться отцовской гордостью. хэвон лишь заставляет ещё сильнее обожать себя. девушка предлагает переделать простой ночной клуб в казино, где деньги, возможно, получать будет потруднее, зато суммы больше. путь заработка всё равно и там, и там не самый честный. больше всех поначалу, конечно, возмущаются танцовщики и танцовщицы, потому что, например, бармену эти перемены никак в общем-то не аукнутся, а вот предложение стать крупье вместо стриптиза, если честно, больше походит на сыр в мышеловке. разве для этого не нужны специальные навыки и знания? более того, чтобы получить больше денег, дилер в игре должен оперировать некоторыми тайными ходами и знать все лазейки, чтобы всегда выходить победителем или проигрывать столько раз, чтобы в конечном счёте ослепить противника множеством фишек и предстоящими выигрышными суммами и в заключительной партии сорвать куш. как говорится, не волшебство, а простая ловкость рук и никакого обмана. хэвон пытается приободрить всех и убеждает, что научиться можно всему, а если кому-то вдруг так захочется вернуться к прошлым осуждаемым обществом занятиям - смену всегда можно будет продлить, вот только если её работники сами того захотят. вестись на толстый кошелёк такого же толстого дядьки - дело обыденное, но теперь хэвон обещает, что зарплаты станут повыше. достаточно высокими для того, чтобы так не опускаться. по крайней мере, если это вынужденно, а не для удовольствия. кто знает, кому что нравится, о вкусах не спорят, в конце концов. чонха, наверное, уже около двух месяцев наблюдая за тем, как место, что стало ей практически домом, терпит множество изменений, кажется, начинает невольно улыбаться и отчего-то радоваться этому. хэвон, видя чужие эмоции, словно их подхватывает, обнимая младшую со спины и доверительно укладывая ей голову на плечо. такая ким, признаться, чонху немного смущает, и даже не потому, что однажды они, поддавшись моменту, случайно поцеловались, хотя это, безусловно, тоже свой след оставило. лишь потому, что хэвон, вся такая активная и целеустремлённая, даже немного безумная и не от мира сего, напоминает ян её прежнюю. ту, что не читала дневник мёртвой матери, не видела портретов, обрамлённых чёрными лентами, приёмных родителей, ту, которую не целовал младший брат. наверное, смотря на свою онни, чонха видела совсем простую девушку, у которой из жизненных целей было максимум разве что стать президентом школьного совета или выиграть титул королевы бала на выпускном. теперь же всё это казалось таким далёким, нереальным и недосягаемым. точно не в этой вселенной. наверное, стоит рассказать о том несчастном поцелуе? если начистоту, хэвон довольно привлекательна. как бы сказала сама чонха, она словно модель на подиуме выглядит, причём даже в пижаме и с гнездом на голове. её крашенные в русый волосы напоминали ян колосья пшеничного поля, в них всегда неосознанно хотелось ненароком зарыться пальцами. внутри старшей, как казалось чонхе, цвели мелкие цветы лютика или, может быть, календулы, что наружу показывались россыпью рыжих веснушек, а её губы… богиня красоты в любой из мифологий мира позавидовала бы таким красивым, очерченным и пухлым, губам. даже бутоны диких роз не были настолько прекрасными. вот чонха и, оставшись ночевать на квартире хэвон одним из рабочих вечеров, повернулась на её большой кровати к ней и предательски оказалась лицом к лицу слишком близко. если честно, ян сама не понимала, почему старшая уговорила её спать именно вместе, почти силком затащила, ведь жила она отнюдь не бедно и чонха вполне могла устроиться и в зале на софе, она тоже, к слову, была просто огромной. просто, наверное, не хотелось быть одной. хэвон и так почти всегда была одна, мать её практически не замечала, а внимания отца, наоборот, порою было чересчур много и ким даже приходилось от него прятаться. варианта того, что такая, как ян, могла хэвон понравиться, чонха не рассматривала. да и вообще, разве такого рода чувства между двумя девушками это не странно? они вообще уместны? подобные мысли, однако, точно смерч или цунами сносит, когда старшая вдруг довольно смело её целует. у чонхи, признаться, ещё после инцидента с братом к поцелуям отношение максимально скептическое, а после того, как на работе вдобавок пришлось с этим сотни раз столкнуться, от всей этой слюнявой гадости вообще тошнит. только сейчас почему-то ян настойчиво отвечает и при этом, кажется, впервые за долгое время не испытывает дискомфорта или отвращения. вместо этого чонха вспоминает, как когда-то на школьных тусовках целовалась и с парнями, и с девушками, розовая пора беззаботной юности, в конце концов, позволяет попробовать многое, однако так, как её сейчас целовала ким хэвон, её не целовал никто больше. и она отчего-то наивно уверена, никто на всём белом свете не смог бы её затмить. когда сестра сутками не приходит домой, чонсок просто места себе не находит. как он вообще, по её мнению, должен продолжать спокойно жить? чонха ведь не конченная дура, чтобы так наивно полагать! у яна в голове каждый день крутится миллиард мыслей, повторяющихся, словно заевшая пластинка, наслаивающихся друг на друга, точно кадры на сломанной киноплёнке, и бежать от этой царящей анархии в собственном разуме он просто не может. добрый пёс, что его отвлекал, умер сам и после себя всё загубил. и теперь чонха, такая эгоистичная и упрямая, каждым своим новым поступком отправляет в нокаут. она старше, как считает чонсок, ей со всем справиться легче, а он… он ещё такой зелёный и неопытный. он, кажется, только и делает, что бесконечно ошибается. каждое его чувство будто бы неправильно. все дни жизни смешиваются в один. чонсок не знает, где и у кого ему искать помощи. он будто под водой, кричит во всё горло, а его всё равно никто не слышит. пузырьки с водной глади, должно быть, тоже исчезнут совсем скоро, только если сам ян, разрывая путы из водорослей и, точно более крупная рыба, проглатывающая более мелкую рыбёшку на своём пути, не попытается выплыть на поверхность. чонсок просто устал ощущать себя полнейшим ничтожеством. только вот если жизнь - зыбучий песок, ян, утопая, обещает себе достать прямо до ядра земли и раздробить его в крошку. в конце концов, бог - не только тот, кто созидает и сохраняет мир, вселяя в каждого надежду, бог - тот, кто возвышается над людским сбродом и им же, словно пастух стадом овец, управляет. к тому же разве в легендах и мифах никогда не было божеств, олицетворяющих раздор и хаос? чонсок обязательно выберется из всего того ужаса, что его окружает, даже если при этом создаст ещё больший беспорядок вокруг себя. разве жизнь - это не безостановочная борьба, повторяющаяся каждый день? сестра отмахнулась от него, точно от назойливой мухи, что ему теперь остаётся? других путей чонсок с его искажённым мышлением уже не видит. сестра, вбрасывающая то, что ему стоит хорошо учиться и далее идти в колледж или университет, явно подаёт плохой пример. чонха, вновь и вновь оставаясь с хэвон наедине, чувствует постепенно разливающееся в груди тепло. эта девушка определённо точно довольно странная, но, вероятно, то, что она сломана, как и сама ян, ясно, как день. словно кукла с выбитыми шарнирами - руки и ноги нормально не двигаются, и тело абсолютно не поддаётся контролю. ким, однако, не сломлена. даже если она испорченная игрушка, хэвон к своим конечностям колоссальными усилиями нити привяжет, станет марионеткой и марионеточный крест будет держать самостоятельно. она, должно быть, совсем отчаянная, но не в самом плохом смысле: хэвон претит вечно купаться в болотной тине и рогозе, она, можно поспорить, даже отрастит себе крылья, лишь бы выкарабкаться и засиять, точно сверхновая. при этом добавить во все свои планы капельку хитрости и коварства для неё тоже не проблема. эту долю стоит оставить святым. одним из переломных моментов стало то, что чонха почему-то захотела показать хэвон дневник, наверное, где-то через полгода со дня их знакомства, что было для неё самой безумно неожиданным, ведь эту книжку с множеством семейных тайн она даже родителям не показывала. чонха, в конце концов, даже не понимала, кем для неё была хэвон: она вряд ли видела в ней друга, но и просто человеком с синдромом спасателя она её не считала. может, любит? если честно, ян, увы, уже не помнит, каково это. эта онни сочетала в себе так много всего, что порою чонха задумывалась, а реальна ли она вообще? вдруг ян просто окончательно слетела с катушек, и теперь её разум воплотил в жизнь какой-то красивый эфемерный образ, который чонха могла сравнить разве что с ангелом. из-за этого девушка всегда бессознательно стремилась прикоснуться к старшей, хотя бы мельком и совсем невесомо, потому что, когда под пальцами чужое тело от неожиданности крупно вздрагивало, чонха будто убеждалась, что она всё ещё жива. она не в своём аду видит миражи фальшивого счастья, которые когда-нибудь пропадут и наступит беспросветная мгла, она здесь, на земле, среди людей, возможно, также порочных и творящих неправильные вещи, но тем не менее живых и отчего-то отчаянно стремящихся из тьмы прямо навстречу солнцу. ян лишь боялась, что её ад на земле вновь вернётся, и тогда уже не один ангел не сможет помочь ей. хэвон, впервые приглашённая для чего-то важного в дом чонхи, ещё с порога замечает странные звуки, доносящиеся из закрытой комнаты. они были похожи на удары о боксёрскую грушу. ян лишь сказала не обращать на это внимания. чонха, конечно, вскользь упоминала, что у неё есть младший брат, которого она содержит, но никогда на этом особо не акцентировала. говорила лишь то, что ей больно его видеть, а ким, сразу замечая чужую печаль и растерянность в глазах, всегда переводила тему и не расспрашивала. чонха и так чувствовала слишком много боли. хэвон, услышав о том, что родители ян погибли в автокатастрофе, с трудом подбирает слова. она безумно удивлена тому, что младшая вообще смогла столько вытерпеть. когда, однако, чонха протягивает ей странную книгу, в которой сначала толком-то и непонятно ничего, у хэвон, если честно, нет особого желания это читать, долго, нудно и неинтересно, как кажется поначалу. она делает это лишь ради младшей, потому что она настоятельно просит, и после того, как дочитывает последнюю строку, написанную рукой настоящей матери ян чонхи, точнее, янаги чиэсы, уже ругает себя за первоначальные глупые мысли. слёзы хэвон падают прямо на страницы, и текст немного расплывается под солёной водой. она аккуратно откладывает дневник, не желая ещё сильнее его испортить, бросается чонхе на шею. малышка ян… ей через столько пришлось пройти… даже когда она была совсем крохотной и мало что понимала. ким помнит это странное "янаги чиэса", правда, тогда она не осознавала, что это за слова и что они значат, может, и вовсе разговор чонхи с самой собой. только вот сейчас ян отчего-то, плача, уткнувшись носом старшей в плечо, просит хэвон называть её именно так, в конце концов, это же её родное имя. чонха просит учить с ней японский, который, по идее, тоже наполовину ей родной. у младшей в принципе в голове, кажется, целый ворох странных мыслей и планов, которые в подсознании она уже прочно переплела с идеями и целями ким. — пожалуйста, стань моей кумихо, онни. — шепчет чиэса, шмыгая носом. щекой о щёку трётся, растирая по их коже солёную влагу вперемешку с общей горечью, что одновременно ощутили они обе. хэвон не знает, что это значит. она просто слепо соглашается. когда-то чонха, вернее, чиэса, тоже согласилась на её предложение, а ведь тогда они даже не были знакомы толком. между ними определённо возникла связь, и вряд ли её можно просто отнести к романтической, неужели это та самая легендарная красная нить судьбы? наверное, это тоже скорее "нет", чем "да". ким появилась в жизни янаги, потому что сама того захотела, а чиэса сейчас знакома с хэвон лишь потому, что приняла её, попытавшуюся сблизиться, всё это изначально было их осознанным выбором. правильный он или нет, кто знает. в сложившейся ситуации вообще трудно говорить о какой-то там "правильности", границы которой, ко всему прочему, явно размыты. с самого начала чиэса соглашалась на эту сомнительную авантюру хэвон абсолютно бездумно, потому что перспектив своего будущего дальше собственного носа она не видела совершенно. однако после, всё больше и больше проводя времени с онни, она, должно быть, увидела в ней опору для себя? чиэса хотела смириться и сдаться, а хэвон, точно подталкивая младшую, убедила её в необходимости сражаться. неизвестно, предлагала ли она бороться ради их жизней или, напротив, прямо с ними. у ким, казалось, была только одна цель - спастись от прошлого и исправить будущее. и когда-нибудь потом, возможно, шагами длиною в миллиметры, дойти до своего счастья, буквально завоевать его. хэвон подарила младшей драгоценную надежду, что для неё была важнее и дороже даже платиновых украшений с бриллиантами. в какой-то момент сама чиэса начала смотреть на свою жизнь по-другому: не через призму отчаяния, в которой просматривались разве что бессчётные попытки разлагаться как личность. теперь она видела перед собой лишь далёкий горизонт, к которому, как писала покойная мама в своём дневнике, вечно стремились босодзоку, их банда лунных волков цукиоками. возможно, с самого рождения жизнь янаги должна была стать такой. преступной, не несчастной. она родилась в этом криминальном мире, но сможет ли она в нём жить? янаги уже довольно долго думает об этом. если с ней теперь будет хэвон, она уверена, что сможет. в голове чиэсы, если честно, уже давно крутятся смутные идеи. да, она определённо не волчица, как члены её семьи, рядом с затейливой и хитроватой ким янаги скорее чувствовала себя лисой. хэвон и сама удивляется тому, как чиэса принимает самостоятельное решение встать с колен и, крепко сжав протянутую онни руку помощи, предлагает вместе создать что-то крупнее обыкновенной сети казино. возможно, это будет даже целая организация. пусть каждый из их крупье станет кем-то большим, чем просто работником. чиэса, подобно своему отцу, стремилась создать что-то более грандиозное и сложное. некоторые люди, словно ветви ивы, - их можно срезать, сломать, спилить, однако ранее прекрасные живые зелёные веточки, дарящие приятный тенёк и уединение, после своей "смерти" парадоксально проливают больше света на влажную землю. там, должно быть, сможет вырасти куда больше невинных красивых цветов. побеги ивы же невзрачные и тонкие, отчего-то всегда поникшие, но при этом безумно гибкие. что же будет, если их переплести? ким - спичка, что вновь подожгла сердце янаги. в череде событий всей её жизни назвать её светлым ангелом определённо нельзя, сейчас она даже не побоится признать того, что где-то внутри неё определённо скрывается демон, в самых укромных уголках души такой, должно быть, прячется в каждом. в ней, как кажется самой чиэсе, - ёкай лисицы, кицунэ, однако совсем не тот, что олицетворяет плодородие и достаток. лис янаги одержим и порождает огонь, лижет пропитанный кровью самурая снег. чиэса берёт в руки карандашный грифель и, огибая мокрые от слёз круги на бумаге, начинает прописывать свою собственную историю. с самого начала. судьба чиэсы хэвон казалась самым страшным на свете кошмаром. то, что она переживала изо дня в день, теперь отражалось на пожелтевших со временем страницах, и имя ян чонсока, довольно часто мелькающее там, ким, признаться, немного пугало. даже не видя брата янаги в живую, она могла нарисовать в голове его образ, и, если честно, старшей он казался каким-то взбалмошным и несколько темноватым, почему, она сама не до конца осознавала. сейчас ему только пятнадцать, однако, он уже успел разрушить сознание своей сестры так, что этим руинам теперь вряд ли поможет какая-либо реконструкция, прежнего облика добиться никогда не удасться, какими бы искусными ни были мастера. хэвон, возможно, попытается, но гарантий на это десятые одного процента, если не меньше. янаги смотрит на себя, словно в кривое зеркало, и там видит только уродство. не разобрать, внешнее или внутреннее, от себя самой ей противно уже довольно давно. прежде чем удаётся действительно сплотить народ в какую-то группировку, с начала их реформации казино проходит около года. закупка оборудования и отделочных материалов, признаться, тут дело наиболее лёгкое и менее затратное по времени и энергии. всё скорее уходит на оттачивание карточного шулерства и запоминание стратегий в каждой из представленных игр, будь то классический покер, блэкджек или чистой удачи рулетка, в которой, странным образом, крупье почему-то зачастую знает, в каком из секторов, красном или чёрном, остановится шарик. на приобретение отвлекающих навыков, однако, многого не требуется, потому что бывшие стриптизёры и проституты, забавно, но знают, как и когда обращать на себя внимание, при этом усыпляя чужую бдительность. хэвон изначально хотела дать людям выбор присоединиться к ней с чиэсой, от добровольно вступивших в организацию меньше ожидаешь предательства да и работа в целом будет слаженнее и продуктивнее. только вот не все, к сожалению, как бы ким ни хотелось, соглашались в этом участвовать, должно быть, желая остаться прозябать в своём болоте и дальше. в таких случаях хэвон использовала довольно крупные деньги в качестве рычага давления, ну, если, конечно, видела особый потенциал в человеке и была заинтересована в нём, а, когда кто-то отказывался даже после услышанных сумм, ким противоречиво только сильнее его хотела. жадность хэвон в принципе была главным её пороком, и, наверное, именно она и послужила всему отправной точкой, позволила так далеко продвинуться. тем не менее нельзя забывать того, что алчность, плавно вытекающая из жадности, - смертный грех. но мир ведь не безгрешен, правда? чиэса же, отдавая дань своей родине и происхождению, привлекала к ним ещё и малоимущих японских иммигрантов, которые сталкивались с проблемами при устройстве на работу в чужой стране. языковой барьер или пренебрежение к не таким отдалённым от самих корейцев, но всё же иностранцам со стороны старшего поколения - не суть важно. многие, признаться, соглашались, не считая, что они что-то упускают. в узких кругах они стали зваться "ногицунэ" - коварный лисий дух, ведь зерно, посеянное ким хэвон, изначально не несло благих намерений. она лишь хотела подмять под себя всё нажитое отцом, причём путём тоже не самым честным, не хотела дожидаться его смерти и деления наследства. матушка, если, конечно, не откинется раньше дорогого папы, точно захочет оттяпать, прямо как голодный аллигатор, долю побольше, а хэвон не была уверена в принципе, что отец ей что-то отпишет, если она в конечном итоге под ним не прогнётся или, точнее сказать, перед ним не выгнется. пока была возможность, ким с отцовских счетов списывала некоторые кругленькие суммы, при этом почтительно кланяясь и улыбаясь, позволяя обнять себя. отец почему-то всегда обнимал не по-родительски за плечи, а скорее за талию или бёдра, как это обычно бывает с теми, кого ты подсознательно считаешь потенциальным половым партнёром. хэвон его ненавидела. она, в принципе, не понимала почему он так зациклен именно на ней, вокруг миллиарды других женщин, самых разных и гораздо более привлекательных. со временем хэвон всё больше и больше открывала эту свою изуродованную и искалеченную часть души чиэсе, и она, вспоминая младшего брата, отзывающегося в сознании больными ожогами на губах, к сожалению, могла понять свою дорогую онни. если честно, старшая, в принципе, часто взывала к сердцу янаги, топила лёд, его облачавший, рушила все барьеры вокруг. хэвон с собственной израненной душой лечила такую же разбитую душу чиэсы, а младшая благодарно пыталась сделать то же в ответ. для придачи антуража, их казино, под общим названием "лисья нора", что изначально символизировало плутовскую ловушку, оформлялись в японском стиле. хэвон даже заказывала специальные игровые колоды, где карты достоинством старше десятки были расписаны известными ёкаями, а чёрные и красные поля рулетки украшались рисунками карпов кои соответствующих цветов. работники в качестве формы носили лёгкие, чуть просвечивающие юката, а также кицунэ-маску на верхнюю половину лица, чтобы тем самым вызвать лишь больший интерес посетителей. лисий демон ведь соблазняет жертву своей красотой, не так ли? хэвон и чиэса же, в отличие от простых работников и по совместительству членов организации, носили церемониальное кимоно, однако немного укорочённое и выполненное на современный лад. оно скорее походило на творение какого-нибудь артхаусного дома моды, чем на традиционные японские одежды, но они ведь тоже уже не в средневековье живут. тем более эти две девушки - главы ногицунэ и, можно сказать, совладельцы созданных заведений. они даже маску, полностью прячущую лицо, носили, потому что чиэса и хэвон - легендарные кицунэ и кумихо, выпустившие все девять хвостов, они наиболее хитры и опасны. они обещали, что никто не устоит перед их чарами и могуществом. члены ногицунэ должны были выбрать себе японское имя, под которым бы работали, и, желательно, если они вдруг уже носили имя такого происхождения, лучше бы его заменили, чтобы лишних трудностей не возникало. мало ли кто-то сильно расстроится после игры и попытается найти обманувшую его лисицу. янаги чиэса от своего имени, однако, не отрекалась, по документам сейчас она всё равно была ян чонхой. вместо этого ким хэвон приняла от своей младшей новое "харуки". "харуки" означает "дерево весенней поры". ива, как раз таящая в себе смысл фамилии чиэсы, в принципе, не особо прихотлива к условиям окружающей среды и пустить корни сможет даже в холодной подзолистой почве, однако зацветает она всё же исключительно ранней весной. каким бы неприглядным и неприметным ни было цветение этого отчего-то вечно печального, плачущего дерева с опущенными побегами, хэвон всегда убеждала янаги в том, что любой цветок на свете прекрасен, даже если он, возможно, не обладает разноцветными объёмными лепестками, даже если он совсем маленький, блёклый и пчёлам толком не интересен, да даже если этот цветок вдруг ядовит! люди, должно быть, и сами словно цветы: такие не похожие друг на друга и выросшие в разных местах, приспособившиеся к различному климату, но всё же кое-что их объединяет: любому, даже самому теневыносливому растению нужна хотя бы капля света и тепла, чтобы жить. если посудить, разве человеку тоже не нужна такая капля? своего рода банде или, быть может, клану под началом хэвон и чиэсы по традиции было необходимо создать отличительную метку, чтобы таким образом упрочить узы между членами группировки, да и предателя, если вдруг что, вычислить будет полегче. вся эта заезженная тема с татуировками ким, признаться, максимально не нравилась, она была готова потратить на их символику даже больше денег, чем ушло бы на пачканье чернилами кожи каждого в ногицунэ, лишь бы не повторять всю эту банальную чепуху. правда, она не знала, что в таком случае стоило выбрать. шрамирование, если честно, совсем не подходило под их несколько изящный и утончённый стиль, да и пирсинг тоже казался чем-то выбивающимся из общей концепции. идея внезапно настигла чиэсу. глаза, как известно, - зеркало души человека, они всегда выдают обман и уличают во лжи. янаги хотела, чтобы что-то подобное во взгляде членов ногицунэ отыскать было невозможно, она хотела как-то изменить их глаза, но сделать это не простыми линзами, которые можно запросто снять и носить-то постоянно не рекомендуется. да и цветные линзы определённо нельзя было бы одновременно надевать со специальными линзами для покера, которые позволяют незаметно разглядеть краплёные рубашки игральных карт и чуть-чуть приблизиться к выигрышу. чиэса хотела изменить глаза навсегда и по-своему. традиционно рыжий мех лисицы напоминает огонь, а её хвосты - языки пламени, но взгляд огненно-красных рубинов янаги отчего-то претил, да и достичь окрашивания радужки в такой цвет довольно сложно, а, может, и невозможно вовсе. по крайней мере, насколько было известно чиэсе, с недавнего времени точно существовала операция по удалению тёмного пигмента из глаз, можно было навсегда превратить карие глаза в голубые, с коими рождаются многие дети. азиатские глаза, конечно, более насыщены меланином, и тут бы могли возникнуть определённые трудности, но, если рассуждать логически, альбинизм, например, встречается в каждой из рас, а это лишь свидетельствует о том, что пигмент как-никак удалить всё же можно. более того, для янаги голубой цвет тоже много значил. голубые глаза - два лунных камня, что олицетворяли бы вечную преданность чиэсы её родителям и цукиоками - истокам. полнолунный ледяной блеск заставлял волков выть, янаги же хотелось взвыть лишь оттого, что она безумно по ним скучала. операция, однако, очень дорогостоящая, и когда ким слышит идею младшей, а, точнее, её ценник, потому что в корее подобной хирургией ещё даже не занимались, только в европе, то, признаться, на секунду даже задумывается о том, что татуировка - не такая уж и банальная вещь, если посудить, главное же - её дизайн, правильно? только вот смысл, что уже заложила чиэса в своей голове просто огромен, а хэвон, смотря в её широко раскрытые, пока ещё тёмные, глаза, что так жалобно по-щенячьи просят, просто не может ей отказать. во взгляде ногицунэ воцаряется вечная ночь, облитая лунным светом. нельзя не упомянуть о том, как сильно за это время меняются отношение девушек друг к другу, меняются они сами. знаете, в японии существует легенда о цикадах, которая гласит, что когда-то давным-давно эти насекомые были людьми. королева цикад была настолько обворожительной девушкой, что каждый, кто смотрел ей в лицо, сразу же становился рабом её ангельского лика, а она лишь мечтала найти того, кто полюбил бы её за её внутренний мир, невзирая на внешность. королева, скрывая своё лицо, объездила полмира, однако никто так и не обратил на неё такую и грамма внимания, сколько бы добрых дел она при этом ни сделала. девушка впала в отчаяние и окончательно потеряла всякую надежду, и в тот момент, когда это произошло, прогремел гром и все вокруг обратились цикадами. в наказание за свою слепоту к поистине прекрасному жизнь обращённых в цикад людей должна была быть краткосрочной, потому теперь, личинки этих существ под землёй развиваются больше десятка лет, а после выхода на поверхность прожить им дано максимум пару месяцев. оттого их стрекочущее пение и похоже на плач, королевские подданые жалобно скулят о том, что потеряли, а сама королева рыдает, так и не познав истинной любви. впрочем, многое из прекрасного довольно недолговечно. чиэса в чём-то была похожа на королеву цикад, любить и быть любимой она хотела с самого детства, как, должно быть, хочет и каждый человек, разница в том, что внутренний мир янаги, однако, далеко не был таким светлым. всё, что, как казалось чиэсе, она могла предложить - свою оболочку. многих же привлекает яркий фантик, даже если конфета внутри совсем невкусная? обёртка янаги, подаренная родителями, и правда была красивой. если смотреть глазами хэвон, можно было увидеть тонкий прямой нос, v-образный овал лица, который непонятно почему всем так нравится, большие кошачьи глаза и очаровательные ямочки на щеках, что появлялись, когда младшая хоть редко и несильно, но улыбалась. однако ким в чиэсе привлекало совсем не это. да, утаивать бесполезно, она нравилась ей и внешне, у янаги ещё и фигура как у модели и волосы вечно прямые и идеально гладкие, точно шёлковые. хэвон, конечно, тоже красива и она об этом знает, но её высокий рост почему-то ей всегда скорее недостатком казался, нос и лицо у неё шире, чем у янаги, кожа темнее и этими противными веснушками вечно пачкается, стоит на солнце показаться, да и волосы, если с младшей сравнивать, совсем плохие: сухие и ломкие из-за неоднократных осветлений и вовсе не такие уж длинные, как, возможно, хотелось бы. впрочем, хэвон на это было всё равно, да и она знала, что чиэса на неё тоже засматривается, ким тем не менее дорожила янаги отнюдь не из-за её ослепляющей красоты. их отношения в принципе были чем-то странным: не дружеские, не партнёрские, да и прям любовницами их не назвать. наверное, родственные души выглядят именно так. чиэса и хэвон дали друг другу то, чего в них самих не было. младшая получила от своей онни подарок в качестве маломальской уверенности в завтрашнем дне и надежде на то, чтобы отмыться от грязи и крови, а чиэса взамен подставила ким своё плечо, позволила управлять собою и стала для хэвон подспорьем, чтобы той не приходилось бороться со всем одной. так, как хэвон заставляла чувствовать себя чиэсу, пожалуй, не смог бы заставить чувствовать ни один мужчина в её жизни, а их, зачастую не совсем по воле янаги, к сожалению, было немало. губы ким для младшей, словно воздух, необходимы, а, когда она ощущает их на своём теле повсеместно, будто бы в небо, прямо к райским вратам, возносится. конечности переплетаются, тела сливаются, они становятся одним целым, и ни хэвон, ни чиэса уже не уверены, что смогут отделиться и отдалиться друг от друга. парадоксально, но, несмотря на вспыхивающую между ними страсть, рядом с онни янаги ни разу не чувствует тех самых знаменитых бабочек в животе, которые почему-то всегда начинали порхать внутри, например, при разговоре с симпатичным одноклассником в школе, что уже говорить о свиданиях, где резвые крылья мотыльков буквально бились о стенки гортани. чиэсе казалось, что старшая достанет её из бездны или, по крайней мере, научит, как быть сильной, чтобы янаги и сама сумела выбраться из пропасти. хэвон и чиэса идут рука об руку уже больше четырёх лет, дела идут в гору и созданная девушками организация потихоньку увеличивает свои масштабы, но, видя набирающий обороты успех, если честно, довольно трудно от него не ослепнуть. отрицательной чертой ким было то, что она не умела остановиться в нужный момент, ей всегда было мало. нет, подобное, безусловно, присутствует в каждом человеке, но ведь у всего должен быть предел. бизнес, что они с янаги построили, уже перерос то, что было воздвигнуто её отцом, однако она почему-то хотела всё больше и больше, хотела больше денег, хотела большего влияния в обществе. она помнит момент, когда одной тёплой ночью в их центральное заведение наведался какой-то богатый мужчина, японец по происхождению, он даже выкупил всю бронь в тот вечер, приведя с собой только кого-то вроде личной охраны, пятерых парней во всём чёрном. ему явно с порога польстило то, что работники казино знают вроде как неродной им язык, да и выглядят, как назло, чертовски привлекательными. половина лица скрыта лисьей маской, за которой блестят две бледно-голубые луны, и это подкупает и манит лишь сильнее. в тот вечер хэвон впервые подумала о том, что она ни в коем случае не хотела бы проиграть, а проигрывать она, к слову, умела, тем более если так было нужно. ким и янаги, как главы ногицунэ, сами играли безумно редко, однако сейчас старшей отчего-то уж больно хотелось пригласить этого богатенького японца, явно из какой-нибудь элиты, на партию в покер. по сути, все в "лисьей норе" бесстыдно обчищали карманы посетителей, но не пойман - не вор, да и люди сами верили, что по собственной глупости остались ни с чем. впрочем, глупой затеей изначально было приходить в казино, азарт, подогреваемый в таких заведениях, крайне пьянит и затуманивает разум, а иногда даже доводит до безумства. женщина с ледяным взглядом, прикрытым полной кицунэ-маской, хитро подкрадывается к господину и взмахом волос, точно лисьим хвостом, влечёт начать игру с ней. мужчина, однако, так уж прост не был, красота и открытость к общению этой молодой дамы и правда завораживали, только вот по округе, точно змеи, расползались некоторые слухи о корейско-японской группировке, чей игорный бизнес явно был несколько нелегальным, а ещё тут работала девушка с интересной фамилией, трактуемой как "ива". богатый японец одет был с иголочки и, несмотря на возраст, за пятьдесят так уж точно, тело его было довольно подтянутым. на загривке торчала яркая татуировка, и все зубы определённо были в винирах из чистого золота. такие клиенты, буквально мешки с деньгами, чиэсу, как хозяйку, радовать должны, а она почему-то теряется и собраться не может, когда на предложение хэвон сыграть вежливо отвечают отказом, вместо этого прося лишь одну партию блэкджека с янаги, буквально пять-десять минут, ведь, что дилеру, что игроку собрать двадцать одно очко из карт - дело несложное и во многом зависит от удачи, долго не продлится уж точно. хэвон и чиэсу, к слову, в масках и кимоно даже различить было трудно, ким со временем отрастила волосы и обратно в чёрный покрасилась, почему этот мужчина так зациклился именно на младшей было не разобрать. возможно, именно то, как она представилась, "леди янаги", ведь в японии, несмотря на то, что родина чиэсы для неё далека, за морем и за двадцатью с лишним годами жизни в корее, обычно лишь друзья могут называть тебя по имени, вызвало в этом господине некоторое дежавю. странным образом, фамилия пристреленного им когда-то главаря банды босодзоку, звучала абсолютно идентично. совпадение? даже если нет, забрать жизнь волка - сделать на одного хищника в лесу меньше, забрать жизнь лисицы - убрать сразу двух. тем более южной корее и дальше стоит оставаться страной с довольно низким уровнем преступности. чиэса на несколько минут отлучается якобы "попудрить носик" - необходимо вставить специальные линзы с ультрафиолетовым фильтром, чтобы рассматривать маркировку карт. этот старый дурак даже не представляет, насколько быстро проиграет сейчас. янаги соберёт "двадцать одно" быстрее, чем щёлкнет пальцами. хэвон младшую поддерживает, предвкушая крупную наживу, мужчина, неизвестно где набравшись такой непоколебимой уверенности, готов поставить абсолютно всё, у ким от скорого экстаза сейчас вот-вот слюна по подбородку побежит, точно у бешеного зверя. она даже не рассматривает варианта проигрыша, только косится с презрением на сопровождающих японца господ, смеющихся, словно стая жалких гиен рядом с величественным львом, потакающих и поддакивающих ему во всём. под маской этого отвращения, слава предкам, не видно. — вы посетитель, господин, не может же посетитель выполнять обязанности персонала, даже если это касается работы дилером в игре? — вернувшись, янаги перетасовывает карты, попутно разглядывая и продумывая, как их сложить, чтобы её комбинация, комбинация дилера, оказалась крупнее. — ваша почтительность, должен признаться, крайне льстит мне, я в полном восторге от вас и антуража вашего заведения в целом, однако, не сочтите за грубость, могу ли я буквально одним глазком взглянуть на смешанные колоды? я сам считаю, что ручная тасовка гораздо лучше шафл-машинки, мне просто нужно кое в чём убедиться. вы ведь ничего не скрываете, да? а если скрывать нечего, пожалуйста, позвольте всё же посмотреть, совсем недолго. девушка на месте тушуется, не мог же этот господин о чём-то прознать? да даже если он что-то подозревает, разве в казино блеф или мухлёж не что-то вроде топлива для машины? несколько естественное явление, в какой-то степени необходимое. в любом случае карты "лисьей норы" оформлены по-особенному и как-то подменить их не получится. чиэса протягивает тщательно перетасованную раза три стопку из нескольких колод, выпендриваясь парой финтов и трюков. мужчина словно незаинтересованно рассматривает карты, переставляя какие-то жалкие одну-две снизу, до которых в игре даже дойти вряд ли получится, выворачивает толстую колоду ёлочкой, оглядывая рубашки, и возвращает всё в первоначальное состояние, отдаёт обратно, едва улыбнувшись уголком губ. — что ж, начнём игру? чиэса открывает две карты, на которых тройка и семёрка, у господина уже десять очков, а следующей пока всё ещё закрытой картой, если янаги не изменяют её глаза и не подводят инфракрасные линзы, станет король. в этом случае японец соберёт целых двадцать очков, если не рискнёт искать туза в колоде, а он определённо не станет, ставка слишком высока, и теперь чиэсе необходимо собрать ровно заветное "двадцать одно", чтобы победить, вот только не зря же она заранее сложила подряд валета, десятку и, самое главное, туза, что может оцениваться достоинством как в одиннадцать, так и в одно очко. можно было, конечно, не выпендриваться и валета или десять убрать, сразу собрав идеальную комбинацию, но кто сказал, что лисица не станет лукавить и просто так отпустит свою жертву? на игровом столе лежат следующие друг за другом карты, дающие двадцать очков, чиэса уже предвкушает свою победу, а хэвон крепко сжимает её руку в знак поддержки и гордости. вот только когда странным образом вместо заветного туза, метка которого поверх рубашки подозрительно была как-то смазана, в руках янаги оказывается дама пик, а сумма очков уходит далеко за двадцать один, целых тридцать, что свидетельствует о сокрушительном позорном проигрыше, глаза владелиц, должно быть, округляются до размеров монеты номиналом в вону. золотая рука царя мидаса, в конце концов, была опасна даже для него самого. людей губит их слепая жадность, вечный капиталистический голод. — побеждает тот, кто наступает первым, а нет тот, кто бежит, леди янаги. молодая принцесса всея босодзоку, где же сейчас твой "народ"? — мужчина тихо-тихо шепчет всё ещё ошарашенной девушке на ухо, практически кусает её мочку. — ваши линзы для покера не есть открытие, у меня такие вот тоже есть. а ещё у меня была ваша меченая карта, любезно одолженная с другого игрового стола, и свои невидимые чернила, которыми я заляпал твоё идеально сложенное в стопочку "двадцать одно", пока рассматривал колоду. внимательнее стоит следить за руками. у чиэсы в глазах немой страх, паника и сотни строчек матери в дневнике об их побеге за границу, лишь бы спастись от якудза, спасти их драгоценную малышку. почему этот человек сейчас здесь? узнал о янаги? если бы не он и его люди, что вокруг точно безжизненной картонной панорамой стоят, жизнь чиэсы могла бы сложиться совсем по-другому. в данный момент её не волнуют ни поставленные на кон деньги, ни то, что этот господин - такой же шулер, только то, что он якудза, когда-то разрушивший её мир. на губах остаётся злобное ядовитое "тварь". ужас во взгляде обращается в ненависть, а до боли сжатые в кулаки пальцы представляются когтистыми лапами хищника. на драках ногицунэ, однако, не специализировались, знали пару базовых приёмов, но не более. да и подавляющее большинство членов группировки, стоит упомянуть, были женщинами. их цель - борьба лживыми словами, а не распускание рук, жаль лишь, в тот вечер голубая луна всё же навсегда окрасилась в красный. хэвон, сложив в голове два плюс два, пока чиэса рвано кричит о своей судьбе и тщетно пытается здорового мужчину ударить, из бара выхватывает бутылку вина и о столешницу её разбивает, плюётся совсем быстрым "держи руки" на корейском, чтобы пришедшие с ним остолопы-японцы, которых сейчас с трудом сдерживают все работники "лисьей норы", задумались над переводом хотя бы на секунду, ким бы и её вполне хватило. онни чиэсы со спины разбитой бутылкой перерезает чужое горло. на лицо янаги брызгает тёплая красная жидкость, стараясь судорожно поскорее стереть её, младшая в прямом смысле умывается кровью, от шока и потери связи с реальностью падает на колени. всё произошло слишком быстро, и этого, кажется, не должно было произойти. ничего, возвращаясь в самое начало жизни девушки, ничего из этого не должно было произойти. разве могут вечно происходить одни только несчастья, тем более такого масштаба? у хэвон окровавленные пальцы, а в них крепко сжато тёмно-зелёное стекло, цвета которого под кровью и не различить вовсе. она и сама не понимает, что только что произошло, что она только что сделала. какое-то состояние аффекта, попытка защитить младшую или ощущение собственной вины за то, что они с янаги вместе по просьбе старшей создали, и теперь вот во что это вылилось? в любом случае, наверное, их нелегальный бизнес и группировка рано или поздно, должно быть, обратились бы типичной мафией. их и отличало от мафиози, по сути, только то, что пока ещё ни один из членов их организации никого не убил, потому что соблазняли, обкрадывали и даже накачивали наркотиками богатых клиентов они уже довольно давно. да, кстати, о последнем. "накачивали", вероятно, слишком громкое слово для этого, потому что ногицунэ скорее позволяли посетителям совсем немножечко рассеять свою концентрацию и по-настоящему расслабиться, растворяя в бокале заказанного спиртного одну-две таблеточки мдма или лсд, в зависимости от необходимого эффекта: возбуждение организма и включение всех эмоций одновременно или полное изменение восприятия окружающего мира. удовольствие, к слову, далеко не дешёвое, однако, хэвон, всё это придумав, наверняка считала, что посетители их казино должны быть ей даже благодарны в какой-то степени. в гостевых комнатах же, если кто-то вдруг изъявлял желание уединиться с одной из понравившихся лисиц, всегда распылялись одурманивающие ингалянты без запаха и вкуса, чтобы клиент, если он вдруг не понравится работнице или работнику, войдя в комнату, терял способность сосредоточиться, а там уже и вовсе засыпал, знатно нахохотавшись и поговорив со стеной перед этим. в вопросах организации и принятия решений хэвон в принципе всегда была посильнее своей младшей. ким с уценкой скупала всю необходимую дурь у одного недавно появившегося на рынке поставщика и даже сама ездила на сделки, в одиночку, без чиэсы, предпочитая никогда не снимать лисью маску в таких случаях, какой бы смешной при этом она ни казалась. пока не видно её лица - она в безопасности, да и тот наркодилер, что был партнёром ногицунэ, себя тоже отчего-то никогда не показывал. по телосложению и росту было понятно, что это мужчина, однако лицо его скрывала чёрная маска и кепка. но это ведь, наверное, правильно? люди, избегающие законопослушности, с большой вероятностью должны скрываться, даже от "своих", даже если они одного поля ягоды. якудза, оставшиеся без своего босса, которого только что убила какая-то девка, столбенеют на месте. у каждого по глоку за пазухой и минимум десять лет стрельбы за спиной, а они отчего-то не понимают, радоваться ли им освобождённому месту главаря, бояться происходящего вокруг или нападать. возможно, сознание кроет возникающими разноцветными галлюцинациями ранее скормленная таблетка лсд: кому-то в бокале выпивки, а кому-то, к счастью или к сожалению, через поцелуй, не зря же техники с передачей конфеты или ягоды всех так возбуждают. даже если эти клиенты были вовсе не простыми, обольщение было частью рутинной работы ногицунэ, а пыл этих чересчур активных и шумных японских господ явно стоило немного поумерить парочкой "снов наяву". хэвон бьёт себя кровавыми ладонями по лицу, старается прийти в себя и не плакать, чтобы продумать дальнейшие действия, исход всего этого, что делать с трупом и с группой свидетелей, которые пока хоть и под кайфом, рано или поздно отойдут от него, тем более здоровье у них явно крепкое и на это уйдёт, возможно, даже меньше времени, чем хотелось бы. получается так себе, если честно. ким застеленными ужасом глазами, отчего-то плывущими и пятнающими всё вокруг чёрным, пытается на ощупь найти чиэсу, а она сейчас тоже, мягко говоря, в истерике. да, янаги определённо желала смерти этому ублюдку, но никак не хотела, чтобы убийцей становилась её дорогая онни. нужно собраться. нужно понять, что делать дальше, пока не стало слишком поздно. они снова на дне, преступном, и нырнули даже глубже, чем раньше. ногицунэ получают команду отвести или оттащить, там уж как получится, сопровождающих этого теперь уже бывшего якудза в одну из гостевых комнат и запереть там. ким когда-то слышала о скополамине - наркотике с эффектом амнезии. если её дилер достанет и его, она была готова поклясться отписать ему треть их заведений. итак, жизнь чиэсы, похоже, напоминает самые настоящие американские горки, но, как известно, у неё есть младший брат, которому вот уже стукнуло девятнадцать. когда чонсоку было шестнадцать-семнадцать, сестра, не сумев-таки более мириться с совместным проживанием с ним, переезжает к своей дорогой онни, ссылаясь на то, что ян уже вполне себе взрослый. она, конечно, будет высылать деньги, но вот с хозяйством он должен справляться сам. что же в итоге случилось с ян чонсоком? чонсок, оставленный старшей сестрою, ломается внутри ещё больше, и всё это, в отличие от чонхи с её самобичеванием и саморазрушением, выливается в открытую злобу и ненависть ко всему вокруг. ян злится на родителей, ведь это они допустили то, что чонсок влюбился в чонху, не выносит свою собаку и всё, что с ней связано, потому что отец с матерью умерли именно тогда, когда этот треклятый пёс заболел. ян ненавидит одноклассников, учителей и всю свою школу в целом, потому что каждый человек в его глазах - модератор возможной боли, которую чонсок лишь хочет больше никогда в жизни не испытывать. он закроется от всех, закроется сам от себя, лишь бы сбежать от этого внутреннего безрассудно влюблённого мальчика, даже если отталкивать от себя людей придётся силой. ян этим не брезгует. вспышки гнева каждый раз, когда чонха уходила на свой постыдный заработок, настигали чонсока снова и снова. пока что ярость вымещалась лишь на боксёрской груше, но это так, до поры до времени. ян словно разлитый керосин, ядовитыми парами разрезающий воздух, и одна только ничтожная зажигалка в виде издёвки или упрёка уже сможет устроить настоящий взрыв. чувства к сестре рвут чонсока на части, заставляют отказываться от внутреннего "я", потому что иначе, ян клянётся, он просто сойдёт с ума и загремит в больницу для душевнобольных. впрочем, возможно, там ему и самое место, родители ведь когда-то даже пытались обращаться к специалистам, вот только чонсок сам никогда не попросит чьей-либо помощи, тем более не откроется незнакомому человеку. голову, точно концентрированная кислота, разъедают параноидальные навязчивые мысли, от которых яну, кажется, бегать бесполезно: он метается из стороны в сторону, словно в лабиринте, пытаясь найти выход, а итогом оказывается то, что его сознание - лишь прочная и очень маленькая клетка, явно давящая на мозг и пропускающая его через свои металлические прутья, будто фарш через мясорубку, - чонсок врезается всем телом в её стены, болезненно падает и, вновь поднимаясь, гоняется сам за собою по кругу, точно подопытная лабораторная крыса. он изводит самого себя, он самого себя мучает. в нём день за днём накапливается всё еле-еле сдерживаемая агрессия, потому что поговорить банально не с кем, он бы хотел хотя бы раз разъяснить всё с сестрой, извинится и обо всём насчёт будущего договориться, но, к сожалению, уже слишком поздно. запущенные недоверие к людям и социофобия граничат на уровне с тяжёлой социопатией. однажды чонсок просыпается с мыслью о том, что сестру ненавидит, и тут же, это осознав, срывается на истерические слёзы, потому что ему кажется, что внутри него не осталось ни одного светлого чувства, а это гораздо страшнее, чем испытывать полный коктейль из всех отрицательных эмоций сразу. нет, это совсем не одно и то же. злость, тоска и обида пройдут со временем, сколько бы часов, дней, лет или даже десятков лет это ни заняло, вернут в душу умиротворённость, спокойствие и тихую радость, но, если никаких зачатков этих эмоций не останется, точно их, словно сорняки, с корнем выдернули, - пустота охватит всё внутри, превратив маленький укромный мир, создаваемый каждым человеком для себя самого, для собственного уюта и комфорта, в безжизненную арктическую пустыню, которая изо дня в день лишь будет прожигать холодом бездушное бесчувственное тело. потерять себя, возможно, гораздо страшнее, чем потерять кого-то из близких. чонсока не переводят в старшую школу, потому что экзамены он полностью заваливает и, если честно, у него нет особого желания что-то пересдавать. сестра всё равно не волнуется об этом, у неё теперь своя жизнь, вроде как, даже немного улучшившаяся благодаря какой-то там девушке. ян лишь единожды отдалённо слышал незнакомый женский голос и чужие шаги в их доме, однако, признаться, рад он этому особо не был. эта девушка, кем бы она ни была, забрала у него любимую чонху, она всегда будет чонсоку противна. противоречивые голоса в голове бесконечно спорили, и предметом их дебатов неустанно и бесконечно была одна только "ян чонха", потому что чонсок, кажется, всё ещё худо-бедно держался на плаву исключительно потому, что продолжал убежать себя в том, что свою нуну любит. насколько это было правдой, должно быть, не знал и сам чонсок. тот период, когда нужно было готовиться идти в старшую школу, семнадцатилетний ян использует совсем по-другому: связывается с какой-то плохой подозрительной компанией, которые, кажется, даже что-то употребляли. помимо табака и спиртных напитков, разумеется. может прозвучать несколько жестоко, но чонсок в этих своих "новых друзьях" видел тех, на ком, в теории, можно было выместить свой неподдающийся контролю гнев. эти приятели всё равно на игле сидят, так что, проснувшись под утро, если, конечно, получится это сделать, вряд ли разберут, откуда у них по всей одежде следы от подошвы и пара зубов в сместившейся челюсти явно сломаны. практиковать подобное с течением времени отчего-то достаточно сильно полюбилось. покладистость и заторможенность, вызванная у людей героином, крайне нравилась чонсоку. в какой-то момент он даже подумал, что, вероятно, где-то в этой среде он бы нашёл своё место, если оно, конечно, вообще было предназначено яну хоть где-нибудь. только вот чонсоку не хотелось принимать самому, а вот распространять, возможно, да. ян был подростком, когда всё в его жизни пошло крахом, а потому, наверное, его незрелость и юношеский максимализм посеяли это зерно всеобъятной враждебности. вероятно, будь он хотя бы немного старше и опытнее, всё могло сложиться совсем по-другому, но сейчас, когда всё внутри ноет от боли, хочется ранить каждого, лишь бы эта боль не сжирала тебя самого. если бы хоть один человек нормально поговорил с чонсоком, постарался понять и принять его, было бы всё так? в любом случае мир таков, что кто-то выбирает страдать в одиночку, другие же заставят страдать всех вокруг, если кто-либо или что-либо делает им больно. в восемнадцать чонсок попадает под крыло "амфисбены" - двухголовой змеи, вторая голова которой находилась у неё на хвосте, а, если точнее, небольшой группировки наркоторговцев, которая была основана братьями-близнецами. этим молодым мужчинам на тот момент показалось, что этот парнишка, озлобленный на весь мир, точно бешеный пёс, может стать сильным оружием в их руках. ян хорошо дрался, а, главное - физическая боль, как таковая, ему претила. даже если костяшки были выбиты, а пальцы, вероятно, сломаны, чонсок продолжал неустанно махать кулаками, сколько бы крови на него при этом ни брызнуло, до тех пор пока глаза избиваемого им человека бессознательно не закатывались под верхние веки, оголяя налившиеся красным белки. подростки могут быть более жестокими, чем те же взрослые, ян, к сожалению, воспитал в себе это и пронёс через весь переходный возраст, свирепость, зверство и неистовство глубоко пустили свои корни, прочно обвили ими сознание. любовь к чонхе, должно быть, стала маленькой лесной феей, что оказалась пленницей внутри той страшной древесной клетки, только вот, кажется, эта фея лишилась всей своей магии и потому заснула крепким вечным сном. яну прямо поверх шрама между лопаток набивают двухголового змея, ползущего от одного плеча к другому. чонсок ходит по барам и клубам, подворотням и закоулкам, чтобы толкать запрещённые вещества всем тем, кому вдруг захотелось помереть сладкой радужной смертью. вроде бы он так и хотел, с учётом того, что даже деньги получал за это немаленькие и потому мог позволить себе всё, что угодно. чонсок мог купить любую редкую вещь, если хорошенько поднакопит, будь то драгоценность с камнями в сто карат или единственный в своём роде антиквариат, мог купить любого человека, девушку или парня, если те, конечно, предлагали себя, и потом делать с ними всё, что вздумается, чего бы ни пожелало его извращённое сознание, но яну, правда, отчего-то всё это было не особо-то и интересно. чонсоку нравилось не просто обладать чем-то или кем-то, ему хотелось подчинить себе, заполучить силой. возможно, так на нём отразилось именно то, что когда-то та, кого он желал больше всего на свете, ему не досталась. яна, стоит упомянуть, дико раздражала полная дезорганизация в анфисбене, в этом змеином гнезде не было никакого порядка, точно головы, вынужденно связанные одним телом, не могли обо всём договориться. как эти братья с их разногласиями вообще смогли создать группировку - неизвестно, потому что один вечно говорил, что стоит брать количеством продаваемых наркотиков, даже если это будет обыкновенная травка, а другой бесконечно твердил о том, что продажа марихуаны, которую по сравнению с другими веществами достать гораздо легче, испортит имидж амфисбены, в конце концов, это смехотворно - траву могут толкнуть даже бомжи или пьяницы, если найдут, где растёт, нужно распространять только таблетки и внутривенные, может, изредка и курительные смеси, но при этом лишь хорошего, высшего качества, чтобы суметь обрести постоянных покупателей. наверное, поэтому чонсоку и было так просто снести две змеиные головы одним ударом и подмять амфисбену под себя, позже переименовав её в "цербер". пёс из аидова царства мёртвых - слабая отдушина в память о маыми, как-никак, он был ему другом какое-то время, даже если после лишил всего, как думал чонсок. впрочем, вернее будет сказать, что вся эта бунтарская революция удалась именно чон янгу. ласковые "сок-а" и "чонсок-а", которыми когда-то его называли члены семьи, резали отнюдь не слух, ведь никто так к яну и не обращался, они резали его сердце, напоминали, что оно у него вообще-то есть, а чонсоку это претило. пусть сердце станет какой-нибудь не самой примечательной музыкальной шкатулкой, а танцующей в ней балериной будет чонха, все любовные чувства к ней. ключ, которым музыкальная коробочка должна заводиться, однако, навсегда потеряется, и красивой трогательной мелодии оттуда не услышит никто на свете. теперь ян чонсок - чон янг. англо-китайское имя означает "юнец", в китайской семантике вторым значением может быть "солнце". рассвет ведь всегда символизировал пору юности. чонсок обещает взойти на пьедестал, ослепить и сжечь заживо всех тех, кто только попробует перейти ему дорогу. у цербера три головы, у амфисбены - всего две, очевидно, исход бойни был предрешён. тем более в эволюционной цепи млекопитающие стоят выше хладнокровных рептилий. в древнеримской мифологии существовала легенда о боге сатурне, которому было предсказано, что один из его детей свергнет своего отца. одержимый алчностью, чтобы ни за что вдруг не лишиться власти, бог, желая уничтожить потенциальных конкурентов, решил пожирать их ещё неокрепшими младенцами. главам амфисбены явно стоило больше читать, чтобы не допустить подобного. чон янг сокрушил своего сатурна. хотя, возможно, это был лишь замкнутый порочный круг, змея просто кусала за хвост саму себя, а ведь хвостом амфисбены была такая же змеиная голова. кто-то должен был прервать этот бесконечный круговорот самозабвения, близнецы бы никогда не достигли прогресса. управлять определённо должен кто-то один, двоевластие казалось чон янгу дикостью. вот он его на корню и срубил. оставшимся двуглавым змеям был дан выбор: пойти за адским псом или сгореть в его всепоглощающем пламени, будучи разорванными тремя парами челюстей, полных острейших клыков. создавать что-то, пускай даже не с нуля, безумно трудно: чон янгу было необходимо завоевывать доверие своих новых людей, чтобы те, подобно ему когда-то, не воткнули своему боссу нож в спину. устрашение, конечно, метод неплохой, но несколько ненадёжный, потому что лет чон янгу, оправдывая его имя, всё ещё отнюдь не много, а запугать мужчин, которым уже под тридцать, можно вполне, они и так этого неуравновешенного паренька побаивались после инцидента с амфисбеной, однако новоиспечённая глава цербера понимал, что в глазах своих подчинённых будет выглядеть скорее мелкой противно лающей чихуахуа, чем охотничьим опасным бультерьером. поначалу, чтобы добиться авторитета, он выбирал идти на сделки с ними, даже если они могли быть кровопролитными. в конце концов, не у каждого наркомана на препараты есть деньги, а потому они могут попытаться отнять свою драгоценную дозу силой. подобное, признаться, господину чону нравилось даже больше, чем драться с уже порядком обдолбанными укурками, потому что тех, кто даёт отпор, - смешивать с грязью гораздо приятнее. точно в редкой коллекции лепидоптерофила появляется не уже умерщвлённая бабочка, наоборот, ты собственноручно хватаешь прекрасное насекомое и рвёшь ему крылья, а оно отчего-то всё ещё тщетно пытается ими взмахнуть. бесполезное сопротивление нравилось чон янгу больше простого павшего бездействия. в конце концов, существует некое правило: не хочешь утонуть - топи. юный господин чон окунал чужие головы в ледяной омут и держал там до тех пор, пока тела не переставали судорожно дрыгаться в предсмертной агонии. таким образом он сам старался удержаться, вот только он не бог, чтобы ходить по воде, чон янг не должен был терять собственную голову, хотя, вероятно, как раз своей он лишился давным-давно. нуна, точно капризная дама червей, характерным "голову с плеч" своего брата обезглавила, а затем вырвала детское сердце, разбила его и растоптала хрупкие осколки. по-другому объяснить то, отчего у чон янга так поехала крыша, нельзя. гиперфиксация на одном лишь человеке губила его сильнее самых тяжёлых наркотиков. оттого, наверное, будущий цербер чон янга на спине, перекрывающий шипящую амфисбену, и был безголовым. какая-то часть его сознания и души определённо уже была мёртвой. чон янг по достижении девятнадцати в цербере, однако, приличное количество людей собрал. в основном это были такие же, как он, молодые и незрелые юнцы, над чьими жизнями богиня рока и предназначения явно смеялась. спасал он их судьбы или же, напротив, ломал ещё больше, впрочем, неясно. господину чону нравились оба варианта. а ещё ему нравилась мнимая искусственная утопия, которую он мог создать, управляя молодыми людьми, потому что взрослые с их сформированными принципами и жизненными установками, даже несмотря на всю отчаянность, так не смогут. у чон янга на счету уже шесть убийств, четырьмя другими после близнецов из амфисбены стали двое решивших пойти против него псов и парочка особо драчливых и буйных наркош. в его собственной копилке двенадцать сломанных рёбер, шесть пальцев и левая рука, отбитая почка и сотрясение; а ещё несчётное количество разного размера шрамов. тогда у чон янга впервые появился доктор - господин пак сонмо. босс цербера видел, что человек этот явно ненормальный, он вечно нёс какой-то бред сумасшедшего об устойчивости к смертельному яду и у него, вдобавок ко всему, странным образом ещё и груз за спиной в виде двух малышей был. заранее было искренне жаль этих детей, ведь доктор пак даже не называл их "детьми", он предпочитал слово "плоды", и оно бы, конечно, подходило с биологической точки зрения, если бы малыши всё ещё находились в утробе, однако им уже было по два-три года каждому. чон янг согласился работать с пак сонмо исключительно потому, что он действительно был гением. он разбирался во многих веществах и препаратах, включая и запрещённые, даже мог синтезировать что-то, но область его специализации всё же была несколько иной, однако, к сожалению, всё такой же незаконной. уж лучше бы доктор пак варил наркотики, чем проводил опыты над людьми. чон янг никогда не смотрел в зеркало, так как априори знал, что никого там не увидит, а доктор пак сонмо не делал этого исключительно потому, что, загляни он туда, точно испугался бы кровожадного чудовища в отражении. однажды глава цербера ловит крупную рыбу среди своей клиентской базы: чон янгу повезло столкнуться с владелицей сети казино, которая брала таблетки, чтобы помочь посетителям расслабиться и как следует отдохнуть. сорвать куш, так сказать, даже если под утро придётся без последних штанов остаться. эта молодая женщина в какой-то степени нравилась господину чону, он даже добровольно шёл к ней на встречи в одиночестве: она довольно воспитанна и сдержанна и ведёт себя совершенно спокойно и уверенно на каждой из сделок, единственное - полностью лицо странной маской лисьего демона прячет и сверкает диковинного цвета глазами, голубыми, совсем как прекрасный лунный камень. в забытом прошлом сестра ян чонсока почему-то тоже носила голубые линзы, причём начала это делать так неожиданно и спонтанно, хотя брат всё равно ни о чём происходящем в её голове не знал. он не понимал даже того, что творится в собственном разуме. впрочем, чёрт с ней, с маской, чон янг тоже не спешил кому-то там показываться, ведь, если отчаянно брыкающаяся добыча адского пса вдруг выживала - сразу же становилась свидетелем, а проблем с полицией и так всегда еле-еле удавалось избегать. в юности чон янг ещё не работал столь аккуратно, только учился. и всё же к убийствам глубоко спрятанный внутри ян чонсок привыкнуть до конца не мог, сомнения вечно терзали его, заставляя метаться из стороны в сторону: совесть, задыхаясь, рыдала и стучала кулаками в грудь с изнанки, стараясь стать услышанной, а жалость потихоньку засыпала беспробудным сном, потому что старая затаённая обида вперемешку со злобой зажимала предыдущей нос и рот. к слову, стоит сказать и о том, что относительно этой девушки-лисицы было ещё кое-что странное - её голос… он отчего-то казался чон янгу таким знакомым, будто раньше он уже где-то его слышал. подобные мысли, однако, особо долго в голове не задерживались, господин чон ссылался в этом плане на свою бесконечную паранойю и хаотичные потоки мыслей, в конце концов, кроме как на личной сделке по купле-продаже наркотиков он больше нигде не мог пересечься с этой женщиной из так называемых "ногицунэ", правда? в один из дней явно поверженная в шок и тихий ужас лисица просит у чон янга достать скополамина - вещества, способного вызвать амнезию. на эмоциях она выпаливает и то, что за исполнение этой услужливой просьбы готова очень крупно заплатить, и в её голосе чон янг слышит, что это отнюдь не пустые слова. женщина явно в отчаянии, даже её внешний вид свидетельствует об этом: раньше она всегда приезжала на сделки, однозначно заранее спланированные, в красивых платьях и с укладкой, как, казалось бы, и полагало всем подобным ей богачкам, а сейчас по каким-то неизвестным чон янгу причинам эта девушка, когда-то в начале их сотрудничества коротко представляющаяся "харуки", вырывает его из организованной штаб-квартиры посреди ночи, приходит вся растрёпанная и практически позорно умоляет о каком-то заморском наркотике. роковой ошибкой чон янга впоследствии станет его любопытство. ну а пока, грех не согласиться на такое выгодное деловое предложение. чиэса ловит руками настоящие синие звёзды, раскалённые кристаллы слёз, капающие с таких красных глаз, когда она вновь и вновь читает дневник родной матери. янаги пугает совсем не смерть и застывший перед лицом кровавый кадр, её страшит то, на что онни пришлось пойти, чтобы спасти её. снова чиэса. она снова виновата. с каждым дорогим ей человеком почему-то определённо случается что-то плохое. что это за проклятье, чёрт возьми? они с хэвон так крупно вляпались, что теперь все эти проблемы не то что лопатой не разгрести, даже огромным комбайном. тот, кто когда-нибудь, возможно, прочтёт всё то, что понаписали два поколения янаги, вероятно, потеряет дар речи и это ещё очень мягко сказано. ким, вытирая о собственное кимоно кровь с ладоней, судорожно пытается набрать на сотовом какого-то человека, в котором почему-то видит их с чиэсой спасение. янаги сейчас запуталась, потерялась и вряд ли нормально соображает. хэвон, конечно, тоже далеко не трезво мыслит, но хоть кто-нибудь должен сейчас что-то сделать. она главарь ногицунэ, она должна утихомирить растерянных и взвывающих от болезненного ужаса лисиц. если якудза нажрутся скополамина - не вспомнят ни о чём, даже если очень-очень захотят. не зря же военные ранее использовали этот проклятый скополамин в качестве сыворотки правды. на личной встрече с дилером хэвон неустанно просит его поторопиться с её заказом, бросается фразами о том, что перепишет на чон янга несколько собственных казино и он станет сказочно богатым, если поможет ей достать скополамина к утру, она клянётся лично привезти несколько сумок, доверху набитых спрессованными купюрами. возможно, сейчас ким несколько привирает, потому что кичиться деньгами, которых у тебя даже на руках нет, - дело гиблое, но иного выхода она для себя просто не видит. на плечи хэвон пало особо тяжкое преступление, она лишь пытается сбежать от этого, до конца целиком так и не осознавая произошедшего и происходящего. успокаивает лишь то, что этот дилер, наверное, уже представляя себя в ванной из денег, соглашается на сделку, даже не расспрашивая о том, зачем ногицунэ вдруг потребовалось настолько сильное средство для потери памяти. не столь важно, наверное, снова попытаются кому-то разум затуманить, вероятно, даже есть какая-то закономерность: чем богаче посетитель, тем больше он должен забыть. всё шло практически идеально, особенно, учитывая те условия, в которых девушкам пришлось оказаться: непрошеные японские гости всё ещё ловили приходы один за другим, будучи запертыми в комнате для уединения, а дилер хэвон непонятно как, но достал скополамин, один лишь маленький флакон синтезированного в маслянистую жидкость наркотика, выдаваемый за редчайшие духи с нотой дурмана. неизвестно, сколько денег он на это, конечно, потратил, но, кажется, очень и очень много: сам наркотик стоит уйму денег, а цены у перекупщиков завышены во множество раз, потому что доставить к утру скополамин прямиком из колумбии было чисто физически невозможно. главное, ранним утром бутылёк с веществом уже был у ким, однако денег на то, чтобы за него заплатить у неё пока не было. во всей этой чехарде из кошмаров хэвон просто не успела подготовить их, успокаивая то чиэсу, то саму себя. она клянётся привезти чеки и любые другие ценные бумаги на следующий день, снова практически в ногах ползает, а главу цербера такое, кажется, уже порядком начинает злить. всё же было хорошо с их партнёрством, что вдруг началось? эта бесстыжая лиса решила и его обмануть и на бабки кинуть? ещё и лицо своё наглое, как назло, прячет. чон янг не выдерживает. сначала ему и вовсе хотелось замахнуться на эту женщину, только вот без светских манер никуда: господин чон плотно обхватывает одной из рук горло стелющийся перед ним девушки, практически поднимая её за шею с положения полусогнутых ног, а второй - срывает с этой хитрой морды маску. в конце концов, всегда было любопытно, кто же под ней скрывается. там, однако, не было ничего особенного - простая молодая женщина, разве что с необычного цвета глазами, смотря на которые вблизи, кажется, становилось понятно, что это совсем не линзы. впрочем, таинственной голубизны в данный момент даже видно-то толком не было, из зажмуренных век сочились одни только слёзы: то ли от удушья, то ли от отчаяния. — прекращай кормить меня завтраками, харуки, я не хочу терять такого надёжного ранее делового партнёра. — чон янг наконец отпускает чужую шею и заставляет открыть глаза, чтобы встретиться взглядами, окончательно задавить и унизить и так почти растоптанного человека. — теперь я видел твоё миленькое личико. если завтра утром не будет денег, утроенной обещанной суммы и договоров о праве распоряжения собственностью, я найду тебя и тогда ты умрёшь настолько мучительной и страшной смертью, какую даже представить себе не сможешь. не считай меня шутом или пустозвоном, если не хочешь проверить докуда, если потребуется, могут дотянуться мои руки и на что я способен, когда бываю в гневе. ким падает на землю. рядом с ней падает, едва не разбиваясь, необходимый ей пузырёк скополамина. дилер напоследок плюёт ей в лицо ядовитыми и мерзкими фразами о том, что он с ней сделает, если она вдруг не сдержит слово, и, кажется, реальные капли слюны до чужой кожи прямо-таки действительно бы долетели, если бы не маска. он оставляет её наедине с собой, с собственными страшными мыслями. ничто ранее так сильно не опустошало хэвон. ничего не могло вот так вот в один миг лишить её жизнь всякого смысла. она пыталась держаться, она пыталась храбриться, быть смелой и стойкой, несмотря ни на что. она хотела защитить чиэсу и себя, хотела изменить их жизни. иронично, но они, должно быть, и правда изменились до неузнаваемости, но вот стали ли лучше? хэвон уже не понимает. она, признаться, уже ничего толком не может разобрать, всё беспорядочно смешалось не то что в кашу, в настоящие помои, корм для свиней. даже отмытая кровь мужчины, убившего родителей янаги, всё же мерещится на ладонях, и эти пугающие галлюцинации, вероятно, не пропадут никогда. сколько раз ни поливай увядшую лилию, цветок чистоты и непорочности, - она уже не оживёт и лепестки с листьями не расправит. упавшая звезда никогда более не вскарабкается на ночное небо, а падшему ангелу, увы, навсегда закрыты врата в эдем. необходимо ли пытаться вообще? если бы у хэвон сейчас в руках вдруг оказался револьвер, можно поклясться, она бы тотчас выстрелила себе в рот. нужно забыться. если после якудза в скополоминовом флаконе хоть что-то останется, ким, должно быть, с радостью согласится это принять, лишь бы никогда мысленно не возвращаться в этот день, не переживать его в собственной голове снова и снова. ну а пока, из всех доступных средств, пожалуй, девушка выберет самое безопасное: её младшая, дорогая чиэса,  сейчас просто необходима ей рядом. вернувшись еле как, хэвон с порога бросается к янаги, которая опять возится со своим дневником даже в такой момент. на пропитанной пылью, слезами и запахом церковного ладана бумаге, кажется, остаётся ещё кое-что. кровь. некрупные пятна остаются рубиновыми отпечатками пальцев на потёртых страницах. странно, но чиэса находит в этом что-то особое. будто так и должно быть. ким объятиями сносит младшую с ног, и дневник из рук падает - переплёт, и так порядком натерпевшийся с течением лет, случайно надрывается и хрупкие листы выпадают из обложки, немного мнутся. будь это кто-то другой, чиэса бы никогда его не простила, но хэвон сейчас похожа на живого мертвеца, и это очень даже пугает. неужели что-то случилось на сделке? пузырёк вроде при ней, в чём же дело? — моё лицо… он видел моё лицо… — хэвон на корточки садится и отчаянно сгребает руками чужие страницы. они путаются, прямо как их жизнь. вокруг сейчас сплошной беспорядок: снаружи, внутри. нервы ким, как бы она ни пыталась доказать обратное, не железные. — кажется, это не простой барыга, чиэса, он… в нём есть какое-то могущество… его взгляд вдруг стал, как у того японского урода… если честно, у хэвон никогда не было в планах связываться с какими-то крупными мафиозниками. когда она встретила чон янга, обрадовалась, ведь такой молодой парень, даже вроде как несколько подкованный в подобного рода делах, однако, знающий при этом своё место, вряд ли мог в его-то возрасте основать что-то великое, по меркам ким, ведь она закончила прокладывать тропу и укоренять свой особенный "бизнес" только на двадцать шестом году жизни. лица этого паренька хэвон, конечно, под чёрной маской и кепкой не видела, но по его стилю, голосу и каким-то детским глазам ким бы даже ни разу не посчитала его совершеннолетним. так, мелкая сошка, начинающий дилер в узких кругах или балующийся запрещёнкой чей-то мальчик на побегушках с ветром в голове. приди он без денег к своему "начальству" - всё повесят на него, не разбираясь, а ногицунэ выйдут сухими из воды. не то чтобы у хэвон в планах было кого-то на деньги опрокидывать, она бы их достала в тот же обещанный следующий день, это не проблема, вот только загвоздка теперь отнюдь не в этом. подлинного облика кицунэ или кумихо никто не должен видеть. люди, которым это вдруг удавалось, путём хитрого и подлого обмана были растерзаны лисьими когтями и клыками. — он найдёт меня, чиэса, найдёт и убьёт… — вторит старшая, глазами находя в дневниковых листах отчего-то пустые участки посреди целого текста. янаги всегда оставляла посреди своих историй немного места, чтобы потом, наверное, её любимая онни могла там тоже что-то дописать. в конце концов, они с хэвон шли рука об руку несколько лет, вместе пробирались через жуткий тёрн на пути. — кто "он", онни? что случилось? — попытки что-либо узнать и успокоить, кажется, оказываются тщетными. — мой дилер… он непростой человек. я лишь попросила всего один день, чтобы собрать деньги, а он стянул мою маску. ты же понимаешь, что это значит, чиэса? мы даже от посетителей прячем лица, уже не помним лиц друг друга, потому что вечно видим лишь лисьи морды, а теперь меня раскрыл абсолютно посторонний человек, который ещё и, оказывается, какой-то влиятельный мафиозник. ну, если не влиятельный, страшащий точно. разве это не свидетельствует о том, что теперь я в опасности? янаги её не понимает. онни всегда была готова идти на риск, отчего же пасует сейчас? разве, если просто не отдать деньги тому человеку, он не успокоится? какая ему разница, как выглядят харуки из ногицунэ и кто она вообще есть. если ким так теперь его боится, можно ведь отдать всю обещанную сумму и прекратить партнёрство, найти другого поставщика. в мозгу хэвон, однако, что-то странное происходит: половина мыслей и эмоций просто не поддаются всякому восприятию. какое-то короткое замыкание: всё искрится и до концов проводов, которые сейчас нужно соединить, просто не дотянуться, не подобраться к ним нормально. её пугает не огромная сумма, которую она якобы должна отвалить за скорую доставку скополомина, хотя это, безусловно, по карману ударит, её страшит скорее мания преследования, которая зарождается в сознании. как много власти у того человека? что он сделает, если ногицунэ, в частности хэвон, откажется с ним сотрудничать? разгромит ли он их? взаправду убьёт ким хэвон? сама девушка не так давно абсолютно внезапно и так легко забрала чужую жизнь, что мешает этому господину сделать с ней то же самое? один человек сказал: страдай хоть всю жизнь, проходи бесконечные испытания снова и снова, но докажи, что ты жив и готов бороться до конца, иначе мир тебя просто проглотит. хэвон на самом деле боится умереть. она ведь, только вот последние несколько лет чувствует себя по-настоящему живой, с того момента, как янаги встретила. ким очень жёстко клинит. вместо тактического отступления она выбирает нападение, а лучшем решением сейчас было бы, к слову, залечь на дно. подобно самым дорогим ойран, ногицунэ размазывают скополамин по груди, заставляя всё ещё опьяненных наркотиками японцев пасть пред столь красивым обнаженным телом, слизать очередную крупную порцию их личного дурмана, которая заставит навсегда забыть если уж не лицо их босса, то хотя бы лисов, казино и весь прошлый вечер уж точно. одно дело сделано. осталось лишь разобраться с тем дилером. чиэса пытается сдержать хэвон, пытается её вразумить, однако в голове старшей уже сложился безумный план, её собственный пазл, какая разница, даже если в нём все кусочки с выемками и нет ни одного с округлым выступом. ким танцует со скелетами, отнюдь не с теми, которых прячет в собственном шкафу. она кружится в праздном вальсе с самой смертью, потому что иначе обьяснить то, почему и зачем в то утро, когда она должна была просто отвезти деньги и разойтись с тем дилером, как в море корабли, она покупает одноразовый телефон, вызывает полицию на место назначенной деловой встречи и, как законопослушная гражданка, сообщает в трубку то, что скрывающий своё лицо человек, пришедший туда, вымогатель и угрожал звонящей девушке убийством. удивительно, но тут, вероятно, это даже нельзя посчитать за ложный вызов, ведь толика правды здесь есть. совсем ничтожная крупица, однако, но всё же. хэвон оплавляет телефон зажигалкой по окончании звонка и прыскает членам ногицунэ на работу не приходить, поскрываться где-нибудь месяц-другой, деньги она переводить им не перестанет, а чиэсу просит уехать с ней к морю, в пусан, например, или даже за границу. когда от организации этого чон янга ничего не останется, они обязательно вернутся и всё будет как раньше. янаги в ответ лишь жалобно смотрит глаза в глаза и тихо бесцветно плачет, стараясь перебрать драгоценные ей страницы дневника и вернуть их в прежний порядок. здесь это хотя бы можно сделать. а вот жизнь снова пошла под откос, стремительно, точно скомканная неудовлетворительная работа писателя, летит прямиком в мусор. если честно, чиэса устала убегать, она бежит с самого своего рождения. онни медленно, но верно начала терять себя, и от этого было жутко. у каждого человека ведь есть скрытая фобия. фобией чиэсы стала потеря хэвон. она хотела хотя бы раз поступить правильно. чиэса едва целует солёные от слёз мокрые губы старшей, обещая обязательно съездить с ней на пляж и купить самый красивый купальник, а хэвон, которой, кажется, было так необходимо услышать такие простые милые слова, в голубых глазах напротив находит своё спасение. ким тушит свет в "лисьей норе" и, как говорится, даже не прощается со всеми, ведь они встретятся совсем скоро на этом же месте. просто сейчас, как и всем подобным организациям время от времени, необходимо залечь на дно, а об их замаскированной штаб-квартире, увы-увы, но многие знают. пусть думают, что владелицы казино разорились и позорно всё подчистую проиграли. отца хэвон, конечно, удар после такого хватит, вот только его дочь совсем не расстроится. чон янг считает, что его обманули. эти лисицы, хорошенько наварившись с помощью скополамина, все деньги себе решили присвоить, а ведь та самая харуки за редкий наркотик так много всего успела наобещать. стоит, однако, в назначенное время в назначенном месте завидеть машину с мигалками, молодому боссу цербера ярость плотно глаза застилает, потому что бегать от полиции с тем преступным багажом, что уже имеется у чон янга за плечами, в его планы совсем не входило и удовольствие, прямо говоря, такое себе. через колючий забор перепрыгивая и раздирая в кровь ноги, руки, живот, господин чон себе лишь в одном клянётся: сдержать своё жестокое обещание. шанс он давал, им не воспользовались. даже если он сам при этом немного шагнул за черту дозволенного по отношению к той дряни харуки. хэвон предлагает чиэсе наконец побывать в её родной японии, раз уж представилась такая возможность. в конце концов, в этом определённо таилась её давняя мечта. янаги, улыбаясь, берёт онни за руки и кивает. они вместе сшивают дневник, и ким даже судорожно пытается написать там хоть что-то. только вот призраки надежд всё кружат и кружат над головою, точно коршуны над падалью, шепчут страшные гадости в уши и ощущаются фантомными ударами ножа или пулей в левой груди. старшую мучают ночные кошмары, и она надрывисто кричит во сне, под утро просыпаясь с опухшими глазами. засыпающая каждую ночь рядом чиэса страдает не меньше. младшая знает, что, пока ким понимает то, что никто за их выходку не понёс наказание, есть, спать, банально жить спокойно она не сможет. хэвон, убившая человека, боится, что её теперь тоже убьют. будто белая акула, проглотившая рыбку-клоуна, теперь дрожит и млеет, столкнувшись с огромным зубастым мегалодоном. забавно, но ким даже так же уплыть пытается. чиэса, однако, не станет морским чудовищем, что будет гораздо крупнее, она лишь как должное принимает то, что кто-то наконец должен расплатиться за все грехи, чтобы хэвон обрела необходимый покой. рядом с янаги умерло так много людей, что смерти ещё одного дорогого человека она просто не вынесет, а старшая, кажется, если не руками церберовского пса, то собственноручно себя задушит, лишь бы эта возможность не досталась тому страшному человеку, он будет гораздо более жестоким. рейс "инчхон-токио" задерживается на два часа, чиэса ссылается на больной живот и отходит к уборной, выхватывая из сумки старшей её телефон, находит там странного содержания переписку с неизвестным незарегистрированным номером, отчего-то всё ещё не удалённым, и пишет с него сообщение, просит о скорой встрече через полтора часа, то время, за которое такси бизнес-класса из инчхона в сувон хотя бы успеет добраться, без всякого обмана и, желательно, без опозданий. вернувшись, янаги кладёт сотовый на место, просит онни купить им еды вон в той кафешке аэропорта, в которую очередь почему-то самая длинная, должно быть, там очень вкусно, а времени у них ещё навалом. чиэса вот как раз сходит посмотреть на табло, сверит выходы к трапу. на языке янаги горчит ложь, но она себя уверяет, что эта ложь во благо. чиэса сбегает из аэропорта, садится в просторный лексус и, крепко сжимая в руках кицунэ-маску, кажется, через раз дышит, оставив в чемодане онни свой дорогой дневник с грустной запиской. душераздирающей, если точнее. "пожалуйста, проживи эту жизнь за нас двоих, ким хэвон. прости меня, я просто хочу хоть раз поступить правильно. встреча с тобой - лучшее, что со мной случалось, большинство моих воспоминаний в дневнике связаны именно с тобой, обязательно допиши там и свои тоже! ты не должна плакать, ты не обязана будешь больше прятаться. прошу, дыши полной грудью и ни о чём не волнуйся, я обо всём позабочусь. я люблю тебя, моя дорогая онни. давай встретимся под ивой в следующий раз? даже если он вдруг будет не в этой жизни." чон янг обещал лисице самую жестокую смерть и, раз уж она собственной рукой подписала себе смертный приговор, видимо, так отчаянно желая вымолить неизвестно кому нужное прощение, самое время сдержать своё слово. у господина чона же как раз есть чокнутый доктор пак сонмо, бредивший наукой и экспериментами, пусть вот хорошенько развлечётся. будет любезно предоставлен подопытный кролик, вернее говоря, лис, но смысла это всё равно никакого не имеет. суть лишь в том, что даже, казалось бы, систематически в одном семействе псовых, куда входят и собаки, и лисы и даже волки, даже среди своих везде находятся предатели. чон янг или же ян чонсок просто не хотел, чтобы более его бросали. когда статная кицунэ выходит из машины, и автомобиль едва скрывается за углом, чиэсу мгновенно хватают три пары грязных мужских рук, бьют по затылку до потери сознания и опять куда-то заталкивают. впрочем, чужих грубых прикосновений она никогда особо-то не боялась. янаги слепит белый яркий свет, и она открывает свои голубые глаза в какой-то лаборатории. руки и ноги окольцовывают тугие ремни, приковывающие к кушетке, а над лицом девушки стоит какой-то совсем неизвестный ей полноватый человек с редким серебром в волосах, в медицинской маске и круглых очках с толстенными линзами. самое страшное в этом ничем не примечательном с виду мужчине средних лет, однако, - его взгляд. он будто не человеческий. точно сам дьявол натянул на себя людскую маску, запрыгнул в костюм из костей, мышц и кожи и теперь выдаёт себя за кого-то другого, сумасбродно таращась из-под коротких ресниц, которые в аду определённо бы спалило жарким пламенем. тот странный доктор ехидно смеётся, выволакивая из процедурной-материальной комнаты ещё одного незнакомца. использовать себя в таком опыте будет страшновато, знаете ли. по виду второго становится понятно лишь то, что он оказался тут также не по своей воле и тоже в качестве жертвы: полуживой мужчина лет тридцати, почти нагой, едва прикрытый странной рваной тряпкой, даже ноги с трудом переставляет. его кожа чуть пожелтевшая, словно воск, язык, кажется, отрезан и ни на одной из конечностей нет ногтей. должно быть, этот человек когда-то тоже перешёл дорогу чон янгу и с ним он немного поигрался, прежде чем отдать его обезумевшему врачевателю. сонмо, тот самый доктор, заставляет подопытного номер один принять виагру и, когда она постепенно начинает действовать, вкалывает ему в семенники смертельный яд цикуты, как представителя одного из ядовитейших в мире растений. пак, несмотря на то, что ему было приказано убить ту женщину, что ему привезут, люди в его экспериментах всё равно не так часто выживали, хотел кое-что опробовать. уже давно он жил день ото дня одним лишь заветным желанием - успешным экспериментом по созданию человека, устойчивого к яду, и, если, судя по предыдущему печальному опыту, уже вышедшим из тела матери детям привить токсический иммунитет никак не получалось, можно было попытаться изменить генотип эмбриона, ещё внутри утробы. ребёнок был бы зачат разбавленным токсином, он бы распространился по детскому организму, а, как известно, например, яд змеи для неё самой никакой опасности не представляет. в этом, как казалось пак сонмо, был смысл. если попытка окажется провальной, девушка с вероятностью в девяносто восемь процентов умрёт, и, получается, доктор пак исполнит данный ему приказ, а если нет - сонмо получит новую порцию пищи для ума, а также необходимое ему удовлетворение собственной работой, немного утолится вечная жажда знаний. кто знает, может быть, его труды, что казались этому человеку великими, когда-то просто грубо высмеяли и не признали, а потому он потом всю оставшуюся жизнь пытался доказать свою гениальность, которую слепые идиоты так и не заметили. нельзя, однако, не упомянуть о том, что пытаться добиться результата и уже на рождённых детях, пускай чуть попозже, когда они подрастут и окрепнут, доктор пак всё равно, каким бы сейчас ни был исход, не перестанет. реальный половой акт без всяких преувеличений длится минут десять, но эти минуты чиэсе кажутся мучительно нескончаемой вечностью, будто, пройдя девятый адский круг, она снова возвращается на первый. столько же, иронично, примерно действует вколотый мужчине цикутоксин. будь у него возможность говорить, он бы извинился перед янаги, честно. только вот едва кончив в чиэсу, тот незнакомец падает на холодный кафельный пол и умирает от кардиогенного шока, выпученными, всё ещё открытыми глазами, должно быть, вымаливая прощение девушки. янаги чиэса, ян чонха, по идее, должна была умереть после того, как только отравленная сперма попала в неё, но вот, кто же знал, что окажется так, что она и правда забеременеет, а пак сонмо, почувствовав некий вкус победы в собственных экспериментах, решит сделать всё, лишь бы этот плод выжил и вынашивающая его мать тоже, соотвественно. по крайней мере, пока два его других "плода" для опытов неспешно дозревают. лишь небу известно, что впоследствии получится, но всё же до умопомрачения интересно. всё это походит на какое-то сумасшествие, лишённое любой логики и здравого смысла. подопытная под номером два, однако, к счастью или к сожалению, выжила. уже не чон янг, сам ян чонсок осознаёт свою ошибку, когда однажды, придя к знаменитой "лисьей норе", чья хозяйка, по сути, должна была уже быть давно мертва, видит ту самую харуки, разбитую и раздавленную, но всё ещё почему-то живую и с до боли знакомым дневником, прижатым к груди. после того, как янаги внезапно пропала, хэвон приходила сюда каждый день, в надежде вновь её увидеть, ведь это то место, где всё началось. центральное лисье логово, штаб ногицунэ, из которого впоследствии, множеством потайных путающих преследователей ходов, выходили заведения поменьше, несколько трактирные, можно сказать. там, должно быть, попытаются пристроиться те, кто был вынужден покинуть их главное казино. босс цербера несколько раз трёт глаза, надеясь лишь на то, что эта женщина ему просто мерещится. в конце концов, жертвы часто являются к своим убийцам в кошмарах. только вот сколько ни пытайся прогнать навязчивого призрака иллюзии, он всё никак не исчезнет, пока не сведёт с ума. та самая глава ногицунэ всё ещё остаётся на невысоких ступенях подле казино. заметив присутствие чон янга, хэвон срывается к нему, бежит, точно хищник на добычу, однако прямо перед ним внезапно замирает: в руках её, помимо дневника янаги, дипломат с бумагами о передаче имущества, какие-то чеки, сумму на которых она предлагает написать самому боссу цербера, она её оплатит, даже если под самого ненавистного ей человека лечь придётся, просто верните ей чиэсу, просто не забирайте младшую у неё. хэвон боялась чон янга, прямо как лисица по сути своей боится мускулистого несущегося за ней в нору охотничьего пса, но сейчас она даже искала с ним встречи, ждала его каждый божий день, ради янаги она была готова посмотреть в глаза, казалось бы, собственной смерти, лишь бы увидеть её чистый взгляд снова. хэвон бьётся в грудь молодого мужчины, словно отчаянный москит в лобовое стекло, и её, печально, но так же легко отмахивают сильными руками, точно автомобильными дворниками. у чон янга нестерпимое желание рёбра этой женщины подошвой пересчитать, убрать лишние, но он сдерживается, взглядом продолжая сверлить лишь этот чёртов дневник, который в давно забытом детстве ему когда-то показала любимая нуна. брата ян охватывает дичайший ужас, ведь, когда он звонил в день казни доктору паку, тот только коротко выдохнул в трубку "дело сделано". спрятанный за маской трёхголового пса чонсок ощущает себя жертвой страшнейшего апокалипсиса, в котором он потерял всех тех, кого вообще мог любить, кого любить пытался. это невозможно. чонсок просто не мог убить чонху собственными руками. он и не верит. в конце концов, в постапокалиптическом мире всё неправильно. чон янг без разбору выхватывает всё из рук девушки, стараясь забрать у неё самое ценное, уже не разбираясь в том, по-настоящему важно это на самом деле ей или же ему самому, должно быть, им обоим, ведь, насколько бы странными ни были их чувства к второй главе ногицунэ, янаги чиэсе-ян чонхе, они определённо что-то питали к ней. обессиленная и крайне выбитая из равновесия хэвон уже может только умолять этого человека остановиться, не отнимать у неё последнее, чем она дорожит, ведь он и так лишил её почти всего. пусть уже берёт деньги и навсегда убирается, только душу сильнее не терзает, ведь, судя по всему, с чиэсой и правда придётся ждать только встречи под ивой. под плакучей, вероятно, унылые ветви которой вечно целуют кровавую реку, что уносит бездыханные тела надежды и веры, ослеплённой печальной любви. летний плач певчих цикад также стихает, насекомые застывают в спокойно-мёртвом положении, прямо к остальным жучкам для коллекции. а у хэвон появляется человек, которого она ненавидит гораздо больше собственного отца. ей удаётся сохранить у себя одну лишь записку, а ещё новое лицо в памяти, ведь дилер, тоже отчего-то безумно зашуганный, наконец показал себя. это всего лишь какой-то сопливый двадцатилетка, наверное, так отчего же его дикие глаза горят так, будто он и не человек вовсе, а страшный нелюдимый зверь? главарь цербера всем телом врезается в двери лаборатории доктора пака, надеясь увидеть хотя бы освобождённый от органов труп сестры, в котором, умоляя всех богов на свете, чон янг всё ещё мог бы разглядеть его дорогую ян чонху. человек, над чьим телом столько раз надругались, заслуживает хотя бы достойно уйти, в конце концов. но то, что господин чон видит, ещё со входа заставляет непоколебимого сурового босса споткнуться на ровном месте и чуть ли не ползти, чтобы хоть как-то пригвождённые к прохладному кафелю конечности сдвинуть с места. его сестра всё ещё почему-то жива, и вдобавок ко всему… беременна. некрупный животик, наверное, первый триместр беременности, однако, выдавался вперёд, потому что тело чонхи в принципе было худым, а после того, что с ней всё это время происходило, она исхудала ещё больше. казалось, будто пак сонмо и вовсе искусственно поддерживает её жизнь. молодая женщина ведь ужасно мучилась, а доктор боялся, что она мгновенно сбежит, если он позволит ей хоть немного свободы, поэтому он не отковывал её с кушетки, лично кормил ровно той порцией, жидкой или растолчённой, которая была необходима, чтобы поддерживать худо-бедно гомеостаз организма матери и ребёнка, и для похода в туалет подставлял больничную утку. чонха, с трудом справляясь с гормональными перебоями, нередко срывалась на крики и вопли, будто умоляла, чтобы хоть кто-либо спас её, даже если при этом она с трудом осознавала реальность и отличала её от собственных фальшивых снов, ведь действительно уснуть у неё титаническим трудом едва получалось. чтобы ян было чуть полегче, доктор пак стал вводить ей микродозы морфия, такие, которые бы несильно навредили плоду, ведь из-за воздействия наркотических веществ были широко известны частые случаи мертворождения. во врачебной среде долго существовало мнение, что врач, понимающий пагубность морфинизма, способен при необходимости применить морфий, избегая пагубного пристрастия благодаря информированности. дело своё сонмо знал хорошо, только вот практика использования морфина в качестве обезболивающего впоследствии оказалась ошибочной. именно это, пожалуй, послужило отправной точкой страшной зависимости чонхи, ведь, как известно, даже слабые или разбавленные наркотики имеют накопительный эффект, если их употребление не прекращается. всё, что останавливает чон янга сейчас перед тем, чтобы о кафель не разбить голову этого ужасного доктора прямо в его же лаборатории - то, что он, пускай и таким чудовищным способом, но сохранил жизнь нуны. чонсок хочет забрать её отсюда, но в ответ слышит лишь то, что эта беременность, во-первых, первая, а, во-вторых, особая и крайне тяжёлая, быть может, даже опасная, а потому подопытная, вернее сказать, эта госпожа должна оставаться здесь, пока её состояние не нормализуется. для аборта уже тоже поздно, да и молодая женщина, внутри которой развивается несколько необычный ребёнок, может его не пережить. чонха и вовсе, едва краем глаза завидев лицо, что всегда старалась забыть, отворачивается и шёпотом просит никогда не приходить, явно отрицая в голове всё то, что произошло. принять это равно тому, чтобы заживо сгореть, это слишком больно. чон янг прячет свои слёзы. всё это и правда похоже на какой-то цикличный страшный сон, которым сам сатана мужчину мучает бесконечно, впечатывая в постель и не позволяя, сколько бы раз ни попросили, тяжёлым векам разомкнуться. но, главное, что она всё ещё дышит, правда ведь? даже если она сама этого вдруг не хочет. однако, определённо стоит отдавать себе отчёт в том, что после того, как родится ребёнок чонхи, любое сотрудничество с пак сонмо будет прекращено, и желательно ему, если он не хочет сдохнуть, конечно, навсегда исчезнуть из цербера и жизни родственников ян тоже. новорождённого он после также никогда не увидит. в дневнике сводной старшей сестры на оставленных пробелах младший брат пишет всё то, что он чувствовал, что чувствует прямо сейчас. это не обида, не злость, не любовь к ней, которой чонсок всю свою жизнь бредил, это лишь непокидающее душу чувство упущения, потери и настоящей пустоты, тянущей куда-то прямиком на невидимое дно чёрной бездны. одно только женское имя отзывается там хрупким спрятавшимся в густом дыму привидением. чон янг хранит дневник своей драгоценной чонхи, точно чудовище в замке волшебную розу, совсем забыв о чужом прощении и плюнув на суть вещей. такая себе семейная реликвия, если честно. "лисью нору", буквально украденную и разорённую, чон янг продаёт какому-то первому встречному, желая стереть подобную грязь с и так довольно скверной репутации сестры, навсегда удалить этот момент из её истории, убрать оттуда и ту паршивую женщину харуки, что юлой вечно вилась рядом. инцидент с чонхой заставляет чон янга пересмотреть ещё кое-что: если бы лаборатория пак сонмо была в самом штабе цербера, он бы подмену наверняка заметил, минимум бы узнал родные крики и не допустил бы всего того, что, к несчастью, произошло. с тех пор все врачи-лаборанты чон янга были перемещены в штаб-квартиру и не имели права покидать её, что бы ни случилось. было необходимо обезопасить себя не только от утечки информации. чонха, однако, не из робких, и в один из дней, когда её живот округляется до размеров восьмого месяца беременности, понимая, что родит она относительно скоро, женщина глотает всех пауков, что фантомно ползают внутри её тела, кусают плоть и цепляют за неё паутину отчаяния и обречённости. она умоляет пак сонмо перестать колоть ей морфин хотя бы на последнем месяце, убеждая, что это плохо сказывается на ребёнке и женщина всё вытерпит и так, даже если придётся переживать ежедневную мучительную ломку. кого спасала чонха при этом, себя или малыша, однако, уже неизвестно, потому что, несмотря на то, что этот плод, вероятно, должен был стать чонхе самым ненавистным на свете, она почему-то хотела его сохранить и, возможно, даже уже полюбила, а ведь малыш ещё даже не родился. этот ребёнок - доказательство того, на что янаги чиэса пошла во имя того, кем и чем она дорожила больше всего. быть может, это дитя, к несчастью, явно проклятое, - символ этой странной, никому неясной любви, видимо, такой же отравленной. женщина, забавно, но уже даже придумала ему имя, ведь пак сонмо, регулярно проверяющий состояние ребёнка, сказал, что это будет мальчик. чонвон, ян чонвон, как "чонха + хэвон", они ведь всё же в корее. наверное, чонха ненавидит брата, но при этом всё равно во всём винит саму себя, ведь это из-за того, что именно она сначала отвергла и отвернулась, а потом и вовсе бросила его на произвол судьбы, он стал таким. отрицать бесполезно, в какой-то степени он стал настоящим монстром. такого, возможно, испугался бы и сам адский пёс, которого чон янг приручил как ни странно. чонсок будто бы возвращается в прошлое на машине времени, он снова тот мальчик, что сидел у входа в комнату старшей сестры и, всхлипывая, слушал всё то, что происходит за тонкой стеной. сейчас ян тоже вот так вот сидит у белоснежной пластиковой двери в лабораторию сонмо, пряча голову, чтобы та не выглядывала в стеклянном дверном окошке наверху, и не позволяет себе зайти внутрь, словно он чёртов наказанный своей хозяйкой пёс. у чон янга, наверное, слабостей не было, а вот у ян чонсока одна была однозначно. видеть то, как нуну изнутри точно съедает этот гадкий ребёнок, как она быстро худеет и по капле постепенно лишается рассудка, было сродни жестоким пыткам. неприязнь к чонвону у его дяди началась, кажется, ещё тогда, когда первый был в утробе. и неважно, что если выстраивать не такую уж и долгую логическую цепочку, то можно обнаружить некоторую причастность самого чонсока к этому. госпожа ян в один из дней кричит, прося о помощи настолько громко, что её брат, привычно сидящий у порога лаборатории и обещавший себе послушать просьбу сестры не приходить к ней, невольно забегает внутрь, такое ведь игнорировать просто невозможно. она, наоборот, кажется, сделала это нарочно, пока пак сонмо отлучился куда-то. за детским питанием для парочки карапузов, должно быть. всё же чонха знала своего брата, и кое-что в нём совсем не изменилось. — верни меня в "лисью нору". чонсок не понимает, что должен ответить. "лисьей норы" больше нет, там теперь снова какой-то бар, причём явно посредственный, да и чонха, чёрт возьми, беременная и родит скоро, куда она собралась вообще в её-то положении? только вот сестра на яне практически одежду рвёт, когда он наклоняется, чтобы выслушать её, и это при том, что у неё руки к кровати привязаны и чтобы хоть как-то коснуться брата нехило так приходится до хруста суставов вывернуть локоть. женщина буквально пепелит взглядом, сдерживая собирающиеся в собственных уголках глаз крупные горячие капли, она понимает, что уже прошло больше полугода и тот человек, что ей сейчас, как кислород, нужен наверняка не там и вряд ли там вообще осталось что-то от прежнего, так долго создаваемого двумя молодыми девушками заведения, но она всё равно повторяет, как мантру, одни только слова: "верни меня туда, верни, умоляю тебя, сок-а". наверное, чонха будет более разбитой, если не получит того, чего хочет, чем если самолично убедится в том, что ничего дорогого её сердцу больше не осталось, хотя вопрос, признаться, максимально спорный. это как выбирать между тем, что сказать смертельно больному: "у вас ещё есть шанс поправиться" или "к сожалению, вам осталось совсем немного". призрачная надежда или острая правда? впрочем, что-то внутри погибнет в обоих случаях. если честно, чонха делает чонсока намного мягче, чем он есть на самом деле, и, кажется, подобная власть над ним есть только у неё одной. ян ведь старшую сестру правда слушается, особенно когда она давит той самой нежной ложью, называя брата "сок-а", а во рту застревает одно только "чудовище". "сторожевой пёс" чонхи освобождает её, накидывает на хрупкие женские плечи свой пиджак и на руках несёт беременную сестру, потому что за всё время её конечности затекли настолько, что теперь, чтобы их полностью разработать, точно не одна неделя понадобится. в чистых голубых глазах, символизирующих одинокую волчью луну предков девушки, кажется, впервые читается отвращение и брезгливость к чьим-то касаниям. чонсок - её брат, и сама чонха ловит себя на мысли, что это неправильно, вот только поделать с собой она ничего не может: обнимает свинцово-тяжёлыми руками плотный живот со ставшим выпирать пупком, не желая до чужого тела самостоятельно дотронуться, и смотрит совсем отрешённо куда-то в сторону. приехав на место, чонсок вроде как ставит чонху на ноги, при этом поддерживая под подмышки, словно маленького ребёнка, которого только учат ходить. без этого ян бы точно упала, вот только отнюдь не оттого, что она очень ослабла, не поэтому. перед её глазами до боли знакомая женская фигура, с броским макияжем и обтянутая разодранными кусками яркого белья в стразах, отчего-то ставшая курить, кажется, довольно часто и много. никто, наверное, никогда не узнает об этом, но в своём портсигаре эта женщина прятала одну очень ценную её сердцу вещь, какой-то смятый клочок бумаги со странным текстом и за уши притянутой туда ивой, зачем - неизвестно. чонха, должно быть, обомлела вот по этой причине. когда-то ким хэвон отругала свою младшую за что-то подобное, сейчас она сатирически ведёт себя абсолютно так же. просто потому, что без дорогой чиэсы она больше не могла самостоятельно встать на ноги и управлять ногицунэ, не могла простить себя за то, что из-за неё умер человек, которого она, вопреки всем своим мыслям о том, что любить не умеет, всё же полюбить смогла. хэвон клянётся, несмотря на свою вечную страсть к борьбе и стремлению к цели, она добровольно не ушла из жизни, лишь потому, что за неё янаги отдала свою. и у ким были деньги, подобная пошлая грязь отнюдь не стала средством заработка, только лишь неумолимой карой для самой себя. в своё время чиэса наказывала себя точно так же. хэвон думает, что сигареты странные взяла, они, кажется, вызывают очень жёсткие и очень жестокие галлюцинации, хотя, впрочем, ким не уверена. она уже очень давно видит любимое красивое лицо младшей в других. тем более эта девушка ещё и беременная, а с чиэсой такого бы точно не произошло. только вот хэвон всё равно рассмотреть подходит, уж больно это лицо реалистичное по сравнению с остальными, глаза, несмотря на такой изнеможённый, убитый вид, горят какой-то радостью и жизнью. чонха падает своей онни в руки, деревянными движениями стряхнув большие братские ладони, до побеления под пальцами впивается ногтями в спину и утыкается носом в шею, вдыхая чужой аромат, такой необходимый и очень желанный. сигаретный запах, однако, далеко не самый приятный, но младшей он в этот момент кажется приятнее всех сладчайших цветочных духов. если бы в каком-либо жизненном моменте можно было остаться навсегда, чонха бы выбрала этот, наверное. живот из-за сильного потрясения и долгого стресса, однако, будто скручивает - роды чонхи наступают преждевременно, ситуация патовая, а что делать? по крайней мере, не на крыльце же рожать. хэвон, взяв под плечо девушку, даже не огрызаясь на её якобы убийцу, держащего под второе, сейчас совсем не до этого, заводит её в бар, где от "лисьей норы" совсем ничего не осталось, простая питейная в квартале красных фонарей, ещё и, кажется, с услугами публичного дома, и ведёт предположительно в одну из комнат персонала. на чердак, если быть точнее, ким его давно для себя тут приметила. никто не знает, что делать, хэвон начинает вызывать скорую, вот только чонха её почему-то останавливает: — это не совсем обычный ребёнок, онни, нельзя, чтобы о нём узнали другие. боюсь, тогда ему жизнь ещё сильнее сломают, а она у него, вероятно, и так с рождения будет сломанной. — хэвон, однако, с несколько недоумевающим взглядом проглатывает все слова о детдоме, смотря на то, как её младшая берёт руку ким и к собственному вздымающемуся из-за учащённого дыхания животу прикладывает. — чонсок, звони своему доктору! — ты его знаешь? — ким округляет глаза, переводя их то на чонху, то на своего прошлого дилера. в голове и так какая-то путаница, а теперь она увеличивается просто до галактических масштабов. — мой брат. тот самый чонсок, да. — строчки из дневника болезненно всплывают в памяти. а казалось ведь, что судьба наконец перестала быть настолько беспощадной к ним. чонсок звонит пак сонмо и буквально орёт в трубку незамедлительно приехать, крепко сжимая руку роженицы, в которую она вцепилась мёртвой хваткой, и доктор покорно слушается, предвкушая новую встречу со своим гениальным экспериментом, при этом даже забывая о двух собственных истошно кричащих от голода детях. им, к слову, даже имена достались, а не номера просто, они ведь поистине особенные, так долго выращиваемые для экспериментов плоды: чонсон, что постарше и чуть попухлее да на отца довольно-таки похож, и сонхун - младшенький с милейшими родинками. лицо его матери, конечно, вряд ли кто-либо кроме сонмо видел, но, вероятно, красотой сонхун пошёл именно в эту женщину. доктор пак незамедлительно проводит кесарево сечение, вновь вкалывая морфий, чтобы хоть как-то облегчить эту невыносимую боль, что электрическими разрядами по и так истерзанному телу несётся, и дозу увеличивает многократно. к концу родов всё отчего-то заляпывается кроваво-чёрной плацентой, и сонмо предупреждает держаться от неё подальше, если людям, конечно, дорога их жизнь. чонха лежит овощем, а подле неё - совсем крошечный малыш, немного недоношенный, весь в красных пятнах и почему-то с чёрными губками, из которых очень обильно сейчас пузырится слюна из-за криков, на которые из-за громкой музыки, слава богу, никто не прибегает. хотя, с большой вероятностью, рожающую в баре женщину трудно не заметить, поэтому скоро, очевидно, начнутся скандальные разбирательства. ким с этим определённо позже разберётся. эксперимент, проводимый доктором паком, однако, вышел немного не таким, каким он себе его представлял. вместо устойчивого к яду человека у него получился скорее тот, кто этот яд, напротив, выделяет, но это ведь тоже просто феноменально, правда? сонмо сцеживает немного чёрной жидкости с детских губ, в перчатках и, разумеется, стараясь лишний раз к чему-то опасному не притрагиваться, а хэвон, смотря на этот дикий бред, почти рычит на этого разложенца морального. что он, чёрт возьми, делает с едва появившимся на свет человеком? пак сонмо вдумчиво объясняет, что это, между прочим, наиредчайший случай! пока что единственный в своём роде, неповторимый! ребёнок с ядовитыми губами, для него одного, как можно заметить, безвредными. это сейчас, конечно, когда он только родился и ещё не может полностью свой рот контролировать: весь этот цикутоксин, ведь в качестве вводимого препарата была подобрана именно цикута, прям-таки сочится с губ, однако с возрастом это, вероятно, пройдёт и выглядеть он будет совсем как нормальные, ничем не примечательные люди. рад этому, кажется, один только доктор пак, потому что другие сейчас просто в ужасе. у чонхи нет сил от слова совсем, но еле улавливаемые слова о том, каким родился её драгоценный сын, повергают в шок. хэвон и чонсок, чуть озлобленно переглядываясь, просто не могут поверить в то, что говорит этот явно неадекватный человек. если честно, у ким прямо на том самом месте появляется желание убить его, а в голове яна сейчас творится полнейший кавардак: вот к чему привели все его действия, попытка подарить обнаглевшей лисице самую мучительную смерть. жизнь ян чонвона началась именно так: из чужого гнева, хитрой лжи и попыток жестокой расправы; из странной, местами больной любви, светлых намерений и желания спасти. и жизнь эта определённо сложится трудной, к сожалению, так просто заложено, так же, как это было заложено в судьбу мамы чонвона. всё идёт кувырком, смешанные эмоции копятся в огромный снежный ком, начиная с того, что чонха и хэвон озлобленно прогоняют с чердака бара этого гнилого внутри мужчину, который хотел забрать младенца и впоследствии его исследовать, (чон янг ему, конечно, тоже пару ласковых шепнул о том, что с ним будет, если он посмеет вернуться), заканчивая тем, что новорождённому мальчику, кажется, никогда не суждено будет познать истинного дара любви. "может быть, это и хорошо. так меньше боли" - пробежится бесёнком у задворок сознания в попытках собственный ум остудить. только вот успокоится ли от этого сердце? ведь вряд ли. сейчас даже пылкая враждебность чуть стихает, потому что всё внимание необходимо сосредоточить на том, как вообще растить и воспитывать такого ребёнка. чонсок предлагает от этого ядовитого паразита отказаться, и хэвон змеёй шипит на него, во всём обвиняя, требует взять на себя ответственность, если он так свою сестру любит. ян, признаться, вырвал бы ей сейчас её грязный язык. ким чердак давно под себя обустроила, в конце концов, когда-то это было её здание. она регулярно спала там после смен, потому что квартиру она продала, не вынося того, что всё там вокруг напоминало ей о, как она думала, мёртвой младшей. да и вот так вот, спя, условно, на рабочем месте, валясь с ног, как убитая, после обслуживания разного рода клиентов, которых так влекла девушка с прекрасными лунно-голубыми глазами, хэвон в какой-то степени могла забыться, выкуривая в крошечное треугольное окошко сигареты три за раз, мгновенно после отключаясь. чонха почему-то просит остаться именно здесь. не покупать квартиру или снимать дом - остаться на старом пыльном чердаке, когда-то бывшего частью "лисьей норы", что давным-давно упорным совместным трудом воздвигали ловкие и хитрые ногицунэ. молодой маме странным образом почему-то казалось, что здесь ей безопаснее и уютнее. тут ведь пронеслось столько лет её жизни, хотя, может, конечно, по её голове и вовсе послеродовой шок просто ударил, точно сносящим шаром разрушив какие-то хилые остатки способности здраво мыслить, а там-то и так рушить уже толком было нечего. чонвона кормят только смесями из бутылочки и зачастую в медицинских латексных перчатках - непроницаемых, чтобы не подвергать себя лишней опасности. о яде цикуты, однако, в интернете написано много страшных вещей и на себе их испытывать крайне не хотелось бы. всё, должно быть, лучше, чем можно себе представить, по сравнению с тем, что уже пришлось пережить, вот только каждый день чонху, едва отпускаемую послеродовой болью, в исступлении которой вообще трудно было что-то другое осознавать или чувствовать, теперь постепенно мучили последствия многократного употребления морфия. возможно, это из-за того, что во время родов в качестве обезболивающего ей его вкололи куда больше, может быть, потому, что рано или поздно это бы всё равно сказалось на организме, который сейчас и так всё ещё находится в шоковом для себя состоянии и переживает очередной гормональный сбой. в конце концов, тело чонхи разрезали и заново сшили, а потому колошматило её люто, когда она наталкивалась на подобную мысль в своей голове, даже если эта практика абсолютно естественная для современных реалий и очень известная. брат приезжал к сестре тогда, когда ким не было, несмотря на то, что она просила его не делать этого. чонсок, однако, привозил продукты и детские смеси, отвозил в свою организацию, чтобы маму и малыша проверили его специалисты и выяснили, что же произошло с ребёнком, в этом плане какая-никакая польза от него всё же была. вот только потом, видя, как страдает и мучается нуна, буквально лезущая на стену из-за творящегося в её организме кошмара, чонсок стал привозить чонхе ещё и несколько маленьких шприцов. он, должно быть, и правда надеялся, что ей станет лучше, хотя, кто знает. разве тот, кто столько раз видел чужую ломку и её страшные последствия, разве такой человек бы протянул в качестве руки помощи новую дозу? чонха всегда с ума сводила чонсока. в разных смыслах. он пытался быть с ней милым, насколько бы его имиджу это ни претило, но, как ему казалось, в ответ он снова получал одно лишь только презрение. нуна ранила яна многомиллиардное множество раз, а он всё равно всё ей безропотно прощал, должно ли это продлиться целую вечность? ян чонсок не знает. у чон янга, однако, ответов тоже нет ни на один вопрос, что вдруг рождается в голове и застревает там меж своры злостных мутных мыслей. говорят, что человек с разбитым сердцем никогда не полюбит впредь, а первая любовь, какой бы она ни была, не исчезает и не забывается с течением времени. только если ты, конечно, самолично не вырвешь её из сердца, а на это есть разные способы. чон янг, кажется, считал, что если не полюбить, то лучше уж уничтожить. с течением лет состояние чонхи всё ухудшалось и ухудшалось, и хэвон искренне не понимала, почему так происходит, пока вдруг не увидела на предплечьях младшей уже сходящие уродливые жёлтые синяки вперемешку с новыми, ярко-лиловыми. наркоманы, однако, порой очень хорошо скрывают признаки своей зависимости. со временем одного только морфия крайне не хватало, и, пока онни не видела, ян спускалась с чердака в бар и там искала таблетки, шприцы, порошки, в особо скудные дни хотя бы травку - уже что угодно. чонха лишь хотела, чтобы ей хотя бы немножко стало легче. послеродовая депрессия дралась внутри женщины с неким разочарованием по поводу собственного сына, а она ведь изначально знала, что ему не быть нормальным. в голове вечно стучали тысячи противных молоточков и жужжал назойливый рой гадких мух. чонху на части рвали внутреннее противоречие и дисбаланс. в какой-то момент она начала бояться брать малыша на руки и уже отнюдь не потому, что она, как молодая неопытная мама, могла вдруг его уронить. ян видела странных чёрных людей по углам, что приходили к ней миражами или, быть может, галлюцинациями или кошмарами, в какой-то момент то самое узкое треугольное окошко, в которое по ночам курила ким, показалось чонхе выходом, и хэвон в тот вечер еле-еле за ноги удержала младшую, чтобы она и впрямь не вышла туда. онни срывалась на слезливые истерики, потому что просто не знала, что сделать. в какой-то момент, когда хэвон предложила чонхе обратиться к врачам, ян закричала на неё, замахнулась, выплюнув горькое: "отойди от меня, паршивая сука". ким её не узнала. со временем только одна хэвон заботилась о маленьком чонвоне, изредка даже занимаясь с ним чтением и подготовкой к школе, вернее, домашнему обучению, или, быть может, включая на телефоне какие-то глупые современные детские мультики. только вот ким всё равно для себя на первое место не ребёнка ставила, а его маму. чонха из-за нескончаемой жажды и нетерпения, в конце концов, чтобы хоть как-то унять собственное непослушное тело вновь опускается до того, с чего начинала когда-то, уже лишь с абсолютно грязными помыслами, а, может, и вовсе с их отсутствием, потому что клетки мозга потихоньку медленно, но верно, одна за другой, отмирают. госпожа ян, однако, не брала за секс и воны, только дозу новую, если представлялась возможность, потому что ей попросту было всё равно, она даже не была уверена, что что-то там внизу ярко чувствует, а если, порядком намешав в себе запрещённых веществ, всё-таки удавалось испытать хоть какое-то наслаждение, она сама была благодарна, расплываясь в безумной улыбке и тут же всё забывая. мужчинам, что посещают такого рода заведения, бесплатная шлюшка только в радость. чонха поэтому и стала ошибочно известна, как проститутка, в том баре. она отнюдь не была искусной любовницей, и смотрели на неё далеко не богатеи, вероятнее всего, она даже подхватила какое-нибудь зппп за всё это время. к большому сожалению, чонха пришла лишь к тому, что стала, как это называется, туалетом общего пользования, унитазом для слива спермы. хэвон, несмотря на свою брезгливость и неприязнь, решает поговорить с чонсоком, потому что происходящее с его сестрой - ад, а тот лишь, видя, как чонха забивается в угол из-за очередного притока галлюцинаций, нервно смеётся. потому что, даже наблюдая её наиболее непривлекательной и мерзкой, он, кажется, всё равно до сих пор её любит. чонсок и хэвон, стоит упомянуть, перешли в фазу некой холодной войны, потому что они раскрыли личности друг друга и, соответсвенно, стали уязвимы, вот только у них теперь была другая проблема. точнее, две: чонвон и его мама. ребёнок рос вечно напуганным, ему обычно всё всегда запрещали и, должно быть, пытаясь решить проблему его матери, совсем не уделяли должного внимания. а случай чонхи… с учётом того, что торчала она уже не один год и сидела на довольно тяжёлых наркотиках, ей бы уже вряд ли помог даже наркологический диспансер, слишком запущенным было состояние. в один из дней чонсок хотел забрать чонху в другое место, подальше от борделя и от этой навязчивой харуки-ким хэвон, которая яну всё нутро проела. выносить её было каким-то колоссальным трудом для чонсока, ведь его изначальной целью было убить именно её, и то, что она до сих пор жива - заслуга его сестры. ян осознавал, что, вероятно, нуна скоро умрёт, потому что те самые её голубые глаза, ранее полные счастья от встречи с онни и рождения ребёнка, что в какой-то степени сохранил ей жизнь, сейчас даже были неразличимы вовсе под этими огромными чёрными бездонными зрачками, а тело потихоньку переставало слушать свою хозяйку. чонсок хотел отвезти её куда-нибудь в спокойное место, за город, на природу, на свежий воздух, вот только осуществить задуманного он так и не успевает: приехав за ней и, наверное, за её отпрыском, находит труп сестры и, если честно, яну смешно от того, насколько это кажется ему неудивительным. дневник ян чонхи, печально, но на этом будет вынужден завершиться. сводный брат лично поставит сегодня там жирную точку. чонсок забирает чонвона исключительно для того, чтобы он хэвон не достался, хотя, вероятно, нуна при жизни, будь она в адеквате, в этом случае просила бы онни забрать её ребёнка. и не убивает он этого мальца лишь потому, что, знаете, в его смертельно ядовитых губах, однако, можно найти некоторую выгоду для себя. хисын читает залпом практически всю ночь, прерываясь разве что на кофе, чтобы немного взбодриться и продолжить. по щекам ли текут слёзы, а ладонь зажимает дрожащий от шокового ужаса рот. "мальчик с рисунка...". хисыну, кажется, впервые становится неловко оттого, что он полез во что-то секретное и невероятно личное, потому что та история, что он прочёл, пронесла судьбу двух поколений и косвенно едва коснулась и третьего. этот биографический рассказ начался задолго до рождения чонвона, получается, ещё его бабушкой, продолжился мамой, а точку в нём поставил уже её младший брат, окончив страшную повесть печальной смертью своей сестры и навсегда похоронив мысли о ней в этом дневнике. всё иное, что было возможно, о ней он скрыл, словно она и вовсе призрак, о существовании которого никто не догадывается. что же произойдёт, когда сам чонвон вдруг узнает историю своей семьи?