kiss la kill

джей не успевает захлопнуть за собой дверь, как ему тут же в нос прилетает чужой кулак, словно пропитанный насквозь злобой и раздражённостью. со всей силы. джейк бьёт со всей силы, что из глаз искры вот-вот посыплются, он чувствует себя оскорблённым дураком, униженным глупцом, наивно полагающим, что чонсон наконец-то позволил к себе приблизиться. как бы шим ни хотел обратного, джей всегда держит его на расстоянии вытянутой руки. неужели он не заслужил доверия товарища за столько лет, что они пережили вместе, идя по их несчастному тернистому пути рука об руку? джеюн прекрасно знает, пускай и часто отрицает это, ведь, несмотря на их практически одинаковую жизнь в цербере, всё же есть что-то, что безумно их с паком отличает, до той степени, что вряд ли кто-либо из них когда-нибудь будет способен всецело понять другого. они смотрят на мир по-разному: чонсона рядом с чонвоном болезненное прошлое, вероятно, никогда не сможет отпустить, а джейк просто пытается жить дальше, выбирая в памяти лишь счастливые и поучительные моменты, которые помогут отыскать дорогу в светлое будущее. пак и шим любят по-разному, а потому, кажется, отношений друг друга они до конца никогда не поймут, себя бы и свои чувства понять в первую очередь, разобраться в том, что дальше делать и как дальше жить, ведь настоящий привычный уклад определённо придётся изменить, разрушить, чтобы суметь построить что-то новое. хочется верить, что есть шанс на это. джей, если честно, этого шанса для себя найти не может, а в тот момент, когда тёмно-бурая кровь брызгает из носа, когда удары напарника становятся всё тяжелее и больнее, когда рот кровит в попытках вымолвить хоть слово, чтобы объясниться, пак, должно быть, вообще на миг забывает, как выглядит, чем пахнет, где живёт такое важное чувство, как надежда. чонсон ни разу не старается дать отпор, сил на это нет от слова совсем, джей изнурён и подавлен до ужаса, да и джейка, его агрессивную реакцию, он, признаться, предвидел, всё понимает. и принимает тоже. удар за ударом. джеюн замахивается снова и снова, валит с ног и, за рубашку грубо схватив, швыряет чужое тело в сторону подальше от двери босса, практически в противоположный конец этажа. — почему ты вечно так поступаешь?! — за джейка говорит скорее его обида, чем он сам. холодно, укоризненно, злобно. чтобы каждое новое слово сделало ещё больнее, морально ранило. руки шима вдобавок ранят физически. — сколько всего я должен преодолеть вместе с тобой, чтобы получить хотя бы крупицу ответного уважения?! ты можешь хоть раз засунуть свои амбиции себе в задницу, можешь хоть раз быть по-настоящему честным со мной? почему ты закрыл дверь прямо перед моим носом, почему ты постоянно от меня закрываешься? джей, я всегда отпускаю свои тревоги на этот счёт, потому что понимаю, насколько тебе может быть непросто, но ты вновь и вновь заставляешь волнения зарождаться. я всегда соглашаюсь прикрыть твою спину, я готов это делать, потому что благодарен за всё, что ты для меня сделал, но ты никогда не позволяешь мне приблизиться к тебе на достаточно близкое расстояние. кто я для тебя? чужой человек? — нет, нет, конечно, нет… — чонсон впервые за всю их одностороннюю драку, походящую скорее на избиение, ловит увесистый кулак, очередной удар останавливая, смотрит проникновенно и взволнованно, будто извиняясь взглядом, но джейк только давит сильнее, сжимая пальцы всё крепче, точно он вот-вот взвыть готов от путаницы в своей голове, от витающего в воздухе разочарования. шим той же рукой, сдержанной ранее, неустанно бьёт пол, ничтожно близко с разбитым лицом товарища, и костяшки собственных пальцев о плитку разбиваются следом: кожа надрывается и стирается, а сочащиеся из ран гранатовые капли оказываются прямо на щеке джея. пак, прищуривая глаз, дабы туда не попала чужая кровь, пытается отдышаться и оправдаться, вот только язык словно предательски к нёбу пришили, а голосовые связки внутри гортани завязали узлом, предварительно наделав в хрупких мышцах пару дырок, чтобы наверняка. джей даже не знает, что должен сказать, искажать правду нисколько не хочется, однако чонсон, вероятно, забывает, что утаивание истины тоже есть ложь, её разновидность, причём, возможно, куда более болезненная, чем банальное перевирание. джейк тщетно старается отыскать правдивые отголоски в глазах напротив, но они паршиво заплывают возникающими отёками и гематомами, вечно чонсон весь из себя такой скрытный и нечитаемый, тем самым безбожно и хладнокровно душу шима на мелкие куски рубит. у джеюна ощущение, будто его обесценивают, словно его приложенные усилия ничего не стоят, им ни капли не дорожат, кого это не заденет? каждый ведь хочет что-то значить для человека, чья жизнь переплетена с твоей собственной. джейк смотрит таким взглядом, каким ранее за все годы не одаривал джея ни разу: ледяным, надменным, скупым. джеюн просто устал. его неподдельные, искренние эмоции для пака всё равно, видимо, ничего не значат, а ведь ещё недавно они бросались громкими фразами о том, что умрут друг за друга. на деле джей даже посвятить джейка в происходящее с ним не может, прячет истину, скрывает её прямо за гадкой дверью босса, а шим вынужден узнавать всё от хисына, сонхуна, третьих лиц. если бы утаивать было нечего, пак бы не помешал напарнику войти следом за ним, верно? джеюново лицо буквально горит несдерживаемым гневом, и нескрываемая возмущённая ярость вперемешку со сразу же рождающимся одновременным сожалением остаётся голубым перламутром где-то под нижними веками. джейк хватает старшего за шиворот и задушенно кричит: — джей, я прошу тебя, последний шанс даю рассказать мне всё как есть, что с тобой происходит, что у тебя за личная перепалка с чон янгом. — остервенелый взор в момент сменяется отчаянным, и шим обеспокоенно трясёт чонсона за плечи, где-то под сердцем, далеко вглубь, уже жалея о том, что он сотворил с чужим лицом. — ты же помнишь, что я обещал помочь тебе? — я не могу. — голос джея надламывается где-то на середине и без того ничтожно короткого предложения. — пожалуйста, лишь исполни своё обещание защитить брата. кажется, это конечная. — ты ведёшь себя, как законченный лицемер, пак джей. ты заранее знаешь, что я буду оберегать сонхуна, что бы ни случилось, и при этом снова многое умалчиваешь, как бы я тебя ни упрашивал. надоело. — джейк отрешённо и довольно дерзко чужой воротник из рук выпускает, чонсон не успевает подставить ладони, чтобы удержаться и не упасть. — я не стану больше пытаться выпытывать что-то у тебя, цепляться за малейшие слова, сказанные со всей возможной откровенностью, искать твоей мизерной честности и преданности. можем ли мы, будучи головами одного цербера, пойти разными дорогами? думаю, дополнительной секретной силы в лице ян чонвона тебе вполне достаточно. узнать, за что ты борешься, у меня возможности всё равно нет. для сонхуна я сделаю всё, что смогу, вот только потому, что я так хочу, а не из-за того, что ты просишь. кафель, вечно холодный, сейчас спину джея отчего-то обжигает колким морозом в разы сильнее, сквозь одежду призрачными ожогами вновь остаётся на коже. голова трещит по швам, непонятно, из-за свежих ран на лице или собственных страшных мыслей, вселяющих ужас недавних воспоминаний с боссом и его револьвером. новым револьвером чонсона, если быть точнее, спрятанным под ремнём и так предательски больно упирающимся в поясницу. пак запоминает не так много, потому что черепная коробка и так вот-вот расколется, вокруг джея отнюдь не титановая броня - тонкая скорлупа, трескающаяся, беззащитная, не способная должным образом сохранить то, что кроется внутри. джей запоминает одни только глаза, взгляд которых медленно остывал с каждой тикающей минутой, что джеюн и чонсон проводили вместе этим, казалось бы, тёплым апрельским деньком, однако для них сегодня отчего-то тусклым и тёмным. рассечённая окровавленная глазница осела в памяти давным-давно, джею тогда было всего шестнадцать, и сейчас она также там остаётся, теперь уже выцветшим длинным шрамом, правда. в памяти остаются и общие ожоги, нанесённые друг другу ими же, а ещё заботливые медовые речи, важная поддержка, которую шим всегда старшему оказывал, даже если тот не просил или ехидно говорил, что в подобном и вовсе не нуждается. в памяти болезненно застревает отдаляющийся равнодушный силуэт, сегодня лицо отчуждённо разукрасивший фиолетово-синей некрасивой краской и произнёсший то, что чонсон, должно быть, с самого знакомства с джейком больше всего боялся услышать. на коже чужая кровь смешивается с собственной, и джей стискивает порезанную ранее с чонвоном руку в кулак, проглатывая свою человеческую слабость, разведённую слезами и болью, зависимостью от кого-то другого. кажется, чонсон фактически помешался кровью с непозволительным для себя количеством людей, только вот дозволено ли это в сложившейся ситуации? сону, признаться, из-за череды происходящих вокруг событий, что для кима становятся страшнее самых пугающих хорроров, ведь случившееся не так давно - дичайший ужас наяву, любой кинематограф позавидует, джея прямо-таки ненавидит, вот только себя он, кажется, ненавидит куда больше. мир сону обрушается, словно легендарный воздушный замок, построенный кимом в надежде собственными глупыми фантазиями и выдумками заслонить жестокое палящее солнце, чьи лучи уходят совсем далеко в прошлое, о котором бы забыть давно, чтобы не мучаться, только сложно это всё. невозможно из памяти стереть то, что тебя когда-то сломало и заставило навсегда измениться. киму с рождения не хватало любви, особенно материнской, тем более когда каждый день вокруг видишь столько счастливых полных семей: в детском саду, школе, банально на улице. потому, наконец обретя хэвон, что поначалу была такой доброй и внимательной, сону просто не мог к ней не привязаться. а она словно использовала это, повернула в нужную для себя сторону. человека, не знающего, чего он от жизни хочет, вести за собой довольно легко, учитывая, что он, вдобавок ко всему, ещё и подросток, не особо зрел и с большой вероятностью во многих отношениях жизненных аспектов ещё не до конца определился. сону ежедневно кормили страшными рассказами из прошлого, стараясь взрастить в нём ненависть, при этом задабривая милотой и теплом, чтобы укрепить узы не только как матери с сыном, но и как босса ногицунэ с её последователем. сону буквально убеждали в том, что он должен помочь хэвон с осуществлением её возмездия во имя любви, и, каким бы сначала неясным бредом это ни казалось, со временем ты отчего-то поддаёшься и начинаешь верить. — расскажи, что произошло, не паникуй так раньше времени. — матушка, точно кошка, скребётся около двери в комнату кима, желая поскорее правду услышать, и в этом потоке дотошного любопытства, вероятно, исчезает банальное сочувствие и сопереживание нестабильному состоянию собственного сына. — я не должен был лезть в твои дела, я ведь знал, что всё так и будет. я не рождён человеком, прущим напролом, словно танк, мне легче в обход. я подвёл тебя, мам. я провалил задание, харуки-сама. — что значит "провалил"? успокойся, сону-я, — женщина тихонько проходит вглубь комнаты, усаживаясь на кровать рядом с плачущим сыном. — что случилось? за что ты вдруг винишь себя? ты не передал товар, потерял его? — часть миссии с наркотиками, "разорением гнезда" я как раз выполнил. — сону пальцами показывает наигранные кавычки. — только вот я столкнулся с цербером, и, если честно, у меня много сомнений насчёт того, сможем ли мы их победить. с "перегрызанием глотки", как мне кажется, могут возникнуть проблемы. — почему?! — недоуменно возмущается хэвон. — я горжусь тобой, сону-я, ты всё сделал отлично, и обвёл вокруг пальца наших врагов с поставкой, и содрал с их мерзких лиц маски. неприцельный удар ведь куда хуже точного, верно? — в цербере один мой знакомый. — прыскает ким, чуть поморщившись. он, вероятно, сожалеет о том, что они с джеем по странному стечению обстоятельств и правда познакомились. условно, конечно, да и неприятно, можно уверенно сказать, для них обоих, вот только рики и сону - пара, у джея с чонвоном тоже какая-то связь непонятная, а нишимура и ян - лучшие друзья. причудливая цепочка прямо-таки получается, не правда ли? тугая, крепко завязанная намыленной бечевой на горле или, быть может, и вовсе предстающая массивным ошейником под напряжением. возможно ли отыскать путь, хотя бы один, что не приведёт к печальным необратимым последствиям? рассыпавшиеся бусы очень трудно собрать, вернуть в первозданный вид, важные для полноты традиционного украшения жемчужины вечно где-то теряются. — назови мне имя, и его не тронут. — госпожа ким заботливо обнимает сону за плечи, трогательно припадая к одному из них головой. она не знает, какими знакомыми друг другу приходятся джей и её пасынок. да и, в конце концов, должна же сделать хоть что-то, чего пожелает сам сону, а не она, выстраивая великие планы мести за чужой счёт. один живой щенок цербера, впрочем, погоды не сделает, а, если вдруг попытается, хэвон впоследствии лично удалит черноту с его глаз. не до голубизны даже - холодной слепой белизны. — я же твоя мать, уважающая тебя и любящая, я не собираюсь вредить твоим друзьям. — тогда что станет с другими? — будто ты не знаешь, сону-я. ты ведь всё прекрасно понимаешь. я обещала самой себе, что сотру цербера в порошок, я клялась в этом в память о моей невероятной чиэсе. — не сочти за грубость, но разве не из-за конфликта ногицунэ и цербера как раз и пострадала госпожа янаги? — в какой-то степени да, а потому я сейчас, как ты можешь заметить, интенсивно пытаюсь всё исправить. — разве ты не делаешь так, что наоборот лишь больше всё усложняешь? прошло столько времени, разве не стоило бы уже смириться со всем и просто жить дальше? — не говори о том, чего понять не сможешь. — голос госпожи ким мгновенно холодеет. так, что пробирает до дрожи. — та женщина, которую я любила, умирала у меня на глазах, и я знаю, что по большей мере именно я виновата в её смерти. всё, что я делала, привело к этому. я знаю, что становлюсь стара, а потому вынуждена просить твоей помощи, сейчас ты самое дорогое, что у меня есть, сону, но я не уверена в том, сможешь ли ты принять тот факт, что сердце моё навсегда будет принадлежать той, кого уже нет с нами. я хотела умереть вслед за ней, однако она просила меня жить, но моя проблема в том, что я уже двадцать лет не могу отыскать способа, как нормально продолжать жить дальше. — хэвон смаргивает накатившие слёзы. — между нами была особая связь, гораздо глубже простой романтической увлечённости. будто мы делили одну судьбу на двоих, а в итоге вышло так, что чиэса оставила меня доживать ненавистные дни в одиночку, а босс цербера, который по совместительству является ещё и её сводным братом, забрал последнее, что могло бы напоминать о тех моментах, когда мы были вместе и, кажется, были по-настоящему счастливы, несмотря ни на что. я бы хотела найти её дневник и, по возможности, её сына. сына? признаться, сону немного опешил. он слышал о дневнике янаги, ведь для хэвон она была именно ей, любимой чиэсой, наполовину японкой, главой ногицунэ - организации, что они создали вдвоём с ким, а ещё этим именем она была названа по своему рождению. "ян чонха" привязалось позже и было совершенно искусственным, как казалось хэвон, но тем не менее для самой ян значащим достаточно, ведь большую часть своей жизни она прожила именно под этим именем вместе с приёмной семьёй. о сыне мёртвой любви мачеха отчего-то не упоминала ранее. госпожа ким виновато и озадаченно  прикусывает губу, будто только что сболтнула чего лишнего. не то чтобы хэвон имела цель скрыть факт наличия ребёнка у чиэсы, просто уже как семь лет она его не видела и не слышала, ян чонсок хорошо позаботился об этом, да и полагать, что чонвон жив, возможно, было несколько бесполезно, брат чонхи ведь ненавидел его каждой частичкой своей грязной души. ким с досадой и горечью думала о том, что последнее живое напоминание о чиэсе сейчас может находиться на расстоянии шести футов под землёй, но отдалённая надежда на то, что с чонвоном всё в порядке, в душе всё же теплилась. и сейчас хэвон невольно её озвучила, к сожалению. говорить о потомке янаги, одной из глав ногицунэ, не хотелось, однако, ещё по одной причине. всё просто: в глубине души госпожа ким хотела, чтобы на месте её приёмного сына сейчас был чонвон, чтобы именно он помог ей в этой борьбе, это было бы куда более символично. если бы чонсок не забрал его себе, это сделала бы хэвон, но сону, вероятно, не должен знать об этом. эта новость стала бы невероятным ударом даже для взрослого человека, ребёнок, услышавший то, что он на деле оказывается лишь вынужденной заменой, возможно, сошёл бы с ума. — сына чиэсы, точнее, ян чонхи, всё-таки она жила под этим именем большую часть своих лет, звали ян чонвон. сейчас я понятия не имею, что с ним, он пропал семь лет назад, возможно, уже и вовсе умер, он был… довольно сложным ребёнком. — вряд ли сону стоит знать обо всей этой ядовитой ерунде, что принесла столько горя. да и объяснить всё в двух словах, должно быть, никак не получится - хэвон говорит нехотя. — в любом случае это уже не так важно. я бы, конечно, хотела вновь увидеть чонвона, я не могла не привязаться к тому, кого янаги долгое время носила под сердцем, но он, если не был убит, выходит, воспитывался самим главой цербера, тем самым сводным братом чиэсы, так что, думаю, даже если чонвон всё ещё жив, сейчас он по другую сторону баррикад. сону начинает истерично смеяться. не то чтобы он на все сто процентов уверен, что это именно тот чонвон, о котором он думает, но что-то определённо заставляет подобную мысль до бесконечности в голове прокручиваться. родословная яна, однако, не особо киму интересна, вот только она своими длинными корнями в жизнь сону прямо-таки нагло лезет. хочется закричать во всё горло "ещё один мой знакомый, чёрт возьми", но ким почему-то этого не делает. неосознанно. просто ощущение, что так будет лучше, если чонвон вновь появится в жизни хэвон, это что-то изменит? конфликт ногицунэ и цербера не разрешится, и прошлое тоже останется прежним. все мысли в голове сону смешиваются, точно химические препараты в склянке, реакция необратимая и вот-вот произойдёт большой взрыв. опасно. ким практически физически чувствует, как ступает по тонкому льду, как он с характерным хрустом трескается и надламывается под ногами. сону не столько волнует, что случится с джей паком и чонвоном, сколько он печётся о том, что они могут утянуть за собой рики, подвергнуть его опасности. сону забывает или просто игнорирует факт того, что он делает то же самое. говорил ким, чтобы чонвон поменьше с бандитами всякими водился, но в случае с рики допускает обратное. меняется только название организации, а намерения обеих сторон, будь то ногицунэ или цербер, одинаковы. и жестоки. ким не осознаёт, насколько жестоко он поступает по отношению к своему парню, лишь убеждает себя в том, что помогает матери, становится сильнее, нишимуру защищает и оберегает. как же самонадеянно. хэвон пытается пасынка успокоить, он выдаёт слишком много сильных эмоций, от плача до крика, но попытки эти такие же тщетные, как её попытки смириться с собственной утратой. всё, что действительно приводит сону в некий тонус, - звонок в дверь, а, когда ким выглядывает в окно, подмечает на пороге взволнованного рики. он всегда появляется в нужный момент, всегда старшего спасает, даже если делает это бессознательно. сону правда любит его всем сердцем, будто нишимура - единственное настоящее и поистине ценное, что у него есть, потому что рики сумел показать старшему хотя бы со своей стороны здоровые отношения, вот только то, что ким творит со своей жизнью, вероятно, непростительно по отношению к любимому человеку. не тогда, когда он рядом с ним. нельзя врать тому, кого любишь. — пак джей. — выплёвывает сону мачехе напоследок. — пусть твой шпион покажет тебе его, только не трогайте его, ладно? мне он по боку как-то, но он косвенно связан с рики, не хочу, чтобы он пострадал, сама знаешь ведь, как это бывает. — повторюсь, я рада тому, что нишимура есть у тебя. любовь позволяет нам даже в таком ужасном мире не утратить своей человечности. — внутри себя сону, кажется, случайно проглатывает ядовитое "твоя любовь ведь мертва". он искренне благодарен хэвон, она была хорошей матерью, выдавливала из себя всё, что могла, и сыну доверяла. чересчур много, как оказалось, и, возможно, совсем не ту информацию, что нужно. теперь от этого больно - кима будто завалило камнепадом в ущелье его глупых детских иллюзий, кости торчат наружу, да так, что любимый человек вот-вот напорется на острый скелет. — спасибо, сону-я, ты замечательно постарался и со всем справился, тебе правда не за что корить себя. я услышала твою просьбу. моя кацуми или, как противно назвал её босс цербера, харон, надеюсь, посмотрит, что из себя этот джей представляет и дело его отложит, но, сынок, придётся проследить за ним, чтобы узнать, где вражеский штаб, ты же понимаешь? мы выведем его из здания в нужный момент, если ты, конечно, этого хочешь, но в остальном… я не смогу помочь, я не пойду против себя, цербер должен взлететь на воздух. ким не отвечает. знает, к чему клонит мать. впрочем, она эту цель давно уже преследовала, бесполезно думать, что взрослый человек, переживший многое, вдруг ни с того ни с сего изменится. да и сону, вероятно, осознавал неизбежное с самого начала, просто не ожидал, что снаряд упадёт так близко к нему. сону спускается в мятой домашней растянутой футболке, вытирает слёзы и готовится встретить любимого парня, в голове заранее продумывая, что он скажет в оправдание за своё внезапное исчезновение. мысленно ким строит речь, что, возможно, разобьёт его душу вдребезги, принимает самое тяжёлое в его жизни решение. раньше только сону постоянно бросали, так уж выходило, и, если честно, ким от этого не слишком-то расстраивался, так было легче, он никогда и не мог подумать, что окажется на месте своих бывших. зубастые русалки съедают орган за органом - потрошат, напоследок оставляя сладкое сердце, и внутри становится так пусто и холодно. рёбра - раскидистый коралловый риф, густые тернии, прочная клетка, откуда нет выхода. сону не может быть с рики, он, как сам считает, просто не достоин такого светлого и доброго человека. начинать эти отношения было глупостью, сону уже тогда был впутан в эти бесконечные войны, выходит, семьи ким и семьи ян. самолюбиво хотелось для себя чего-нибудь, кого-нибудь хорошего, чтобы окончательно не прозябать и не теряться в подготовке к тому, чтобы стать достойным членом ногицунэ, а теперь за свою в какой-то степени легкомысленную любовь приходится расплачиваться. тем не менее эти отношения - лучшее, что с сону случалось, должно быть, станут самым драгоценным воспоминанием. ситуация значительно усложняется, и ким не может позволить своему возлюбленному вдруг пострадать, потому что сону был слишком эгоистичен, чтобы его отпустить. — привет, — рики бросается на шею, стоит старшему отворить замок, обеспокоенно обнимает и прижимает к самому сердцу. — у тебя всё хорошо? ты заболел? что случилось? — я в порядке. — ким шмыгает носом, и нишимура, вероятно, не верит ни единому слову, смотря в чужие красные от недавних слёз глаза. голубая радужка особенно сильно выделяется на фоне полопавшихся капилляров. рики хочет войти, но сону рукой упирается в дверной проём, не позволяя ступить внутрь дома. сердце в груди гниёт по атому, и где-то под рёбрами гадкая червоточина ноет. "сделай хоть что-нибудь, умоляю, у меня душа разлагается" - остаётся душащим безмолвием, застрявшим в воспалившихся гландах, должно быть. сону вершит жестокий самосуд, и наказание его - потеря любимого человека. однако эта потеря, впрочем, куда более снисходительная по сравнению с той, что необратима, что произошла с мачехой кима. сону обещал рики защитить его любыми способами, он правда хочет быть с ним, несмотря ни на что, вот только обстановка накаляется всё сильнее, а нишимура, по сути, - единственный человек, которого пока ещё можно уберечь от всех тех ужасов, что случаются в его небольшом кругу общения. "даже если ты меня потом возненавидишь." сону хочется разодрать грудь от режущей боли внутри, что омерзительными звенящими воплями доносится до измученного разума. — я изменил тебе. — ким врёт слишком уверенно, потому что, сколько бы денег ему тогда в клубе тот противный чхве джихун ни предлагал, сону бы никогда не переспал с кем-то кроме рики, находясь в отношениях с ним. воспитание или самостоятельно выработанные принципы? старший врёт до конца, стараясь сделать так, лишь бы нишимура потом не расспрашивал, лишь бы он отступился и не искал больше встреч. лишь бы он возненавидел - впоследствии нашёл другого человека, который взаимно полюбил бы так же сильно, как и сам рики. чтобы не было недомолвок и недосказанностей, японец ведь правда заслуживает этого, он обычный парень, весёлый и очень заботливый. если бы у сону была возможность повернуть время вспять, он бы никогда не ввязался в эту авантюру с ногицунэ, обязательно бы сделал рики счастливым, однако сейчас уже поздно. сейчас у сону есть японское имя "сора", означающее "небо", что ким получил в подарок от своей матушки с кучей тайн за плечами; сейчас сону провалился и угодил в лисий капкан джея; прямо сейчас, в эту самую минуту, сону сделает рики несчастным, переложив ответственность на его будущего партнёра, по всей видимости. — давай расстанемся. — нет, постой, — младший от шока делает несколько шагов назад, отчего-то спотыкаясь на ровном месте. — я тебе не верю. — это было в баре, пак джей, друг чонвона, был там и всё видел, он обо всём знает - спроси, удостоверься, если хочешь. — ким старается говорить строго и чётко, но губы всё равно дрожат предательски, выдавая старшего с потрохами. — прости. — ты бы ни за что не поступил так, разве не ты говорил, что любишь меня? — в распахнутых глазах младшего глухое отрицание, смешанное с откровенным непониманием произошедшего, по словам сону, и происходящего в целом. рики мысленно спрашивает себя даже не "почему ты так поступил со мной?", а "за что?". нишимура никогда, как он думал, не поступал плохо по отношению к своему парню, всегда старался сделать старшего счастливым. рики не заслуживает подобного. — я больше тебя не люблю. — сону уже не понимает, кто он, великий притворщик или же несчастный лжец? кажется, и тот, и другой сразу. глаза напротив мутнеют, тёмная нефть застилает сверкающие впереди лунные камни, обрамлённые веером ресниц и слегка опухшими веками. никак не чёрное золото. ким сокрушается, не выдерживает этих слов о любовных признаниях - хотя бы ещё один раз, пожалуйста, ничтожный, последний. сону пытается обнять, лезет целоваться, но у рики словно под языком бритва, и её лезвие режет нещадно. целовать любимые губы ещё никогда не было настолько больно. нишимура кусается, вырывается, толкается и брезгливо рот вытирает, будто он жабу только что поцеловал, а не своего парня. бывшего парня, вернее сказать. рики смотрит так, точно перед ним стоит страшный предатель, и в этот момент сону понимает, вот он - конец. так будет лучше. для них обоих. киму не придётся волноваться о том, что внезапно с младшим может произойти, а рики не будет вынужден жить в нескончаемой лжи. это правильное решение, как считает сону. тогда почему-то же вновь и вновь рождается противоречивое ощущение, будто он опять ошибается? видеть, как твой любимый человек уходит злым и расстроенным, не сказав на прощание ни слова, да и, получается, больше не твоим, лишь всё ещё любимым, однако, безумно тяжело. просто мучительно невыносимо. нишимура, кажется, впервые на памяти сону отстраняется первым. джейк на чонсона в обиде, обещает себе не прощать его в этот раз, потому что старший прямо-таки задрал вести себя, как упёртый баран, моментами высокомерный и напыщенный, вот только в душе шим всё равно снова и снова его прощает, уже простил. товарищи должны быть преданными, друзья - выручающими друг друга, соотносятся ли оба этих понятия с именами джея и джейка? по крайней мере, джеюн всё ещё так думает. избивать напарника на эмоциях, возможно, не стоило, шим признаётся, что погорячился, но, если честно, пак заслужил немного взбучки для встряски. достал. называет чонвона ребёнком, а сам в свои годы поведением независимого зрелого взрослого не отличается. обычно маленькие дети что-то виновато умалчивают, полагая, что делают лучше. наивно. даже в цербере все работают небольшими группами, прекрасно осознавая, насколько трудно одному со всем справиться, чонсон слишком много на себя берёт. джейк, конечно, о состроенных боссом кознях страшных не знает, но определённо чувствует, что что-то не так. природное чутьё, как бы сам чон янг наверняка выразился. джеюн вновь едет к универу сонхуна, ведь дал слово младшего с его учёбой, порядком в горле сидящей, всецело поддерживать, пак и так там уже практически живёт в своей этой учебной каморке, но сейчас, сегодня, джейку скорее нужна помощь от сонхуна, чем наоборот. младший всегда магическим образом исцеляет все раны на сердце шима. пак откладывает книгу, останавливает написание конспектов для лучшего запоминания и смотрит на парня, что немного стыдливо прикрывает сбитые костяшки, заляпанные своей и чужой кровью. этот тёмно-бурый цвет, запекаясь, превращающийся в практически чёрный, сонхун везде узнает. младший вглядывается в унылое лицо напротив, видеть джейка безрадостным и подавленным непривычно. пак, вероятно, никогда к этому не привыкнет, это не та энергетика, которую шим обычно излучает, но даже ему, такому стойкому и сильному парню, порой может быть грустно. сонхун на джеюновы руки льёт перекись из предусмотрительно хранящейся у него в старом серванте аптечки, мало ли что может случиться, и тут же мягко целует чужие губы, стоит старшему вдруг внезапно дёрнуться из-за шипения пероксидного антисептика на раненой коже. снова поцелуями отвлекает, романтично и одновременно умно, наверное. — могу я узнать, что произошло? — пак разрывает нежно соприкасающиеся губы и смотрит куда-то вниз, в ложбинку выглядывающей из-под одежды острой ключицы, словно избегая неловкой встречи взглядом. — почему ты подрался с хёном? это же его кровь, да? шиму трудно говорить об этом, брат не будет поощрять избиение брата, и джеюн сглатывает застрявший поперёк горла ком, пытаясь найти в себе силы начать. можно лишь ещё один приводящий в чувства поцелуй? он джейку просто необходим сейчас. старший обхватывает сонхуновы щёки, поднимает лицо, так и не встречаясь глазами - тут же закрывает их, приоткрывает рот и языком пронырливо скользит по ровному ряду белоснежных зубов. джеюн прижимается всем телом, чуть отклоняясь назад, заставляет притянутого сонхуна на себя навалиться, а младший в ответ только корпусом смело подаётся вперёд. джейк целует так отчаянно, грубо, быстро и жадно, что младший пару раз из-за такого сильного напора даже глаза распахивает нелепо и несуразно, сразу же подмечая, насколько сильно джеюн жмурит веки: его что-то гложет, и он лишь старается ненадолго забыться. сонхун хаотично мажет губами, мокро и чувственно, поверх чужих ладоней на своём лице кладёт собственные, накрывает пораненные фаланги тёплыми, ласковыми пальцами, только бы старшему стало легче. лоб в лоб, глаза в глаза, губы в губы. — я люблю тебя, шим джеюн. — срывается с дрожащих поджатых уст. сонхун говорит обречённо. ему нельзя любить джейка, но он, кажется, вопреки всякому запрету и закону, всё равно его любит, и это, как назло, взаимно. — я тоже. — старший утыкается в чужую шею, обнимая крепко-крепко, стараясь запечатлеть в памяти этот момент навсегда. "джеюн" ещё никогда не звучало для джейка так трогательно. — я тоже тебя люблю. любовные слова залечивают старые раны, одновременно нанося новые. по окончании университета, став полицейским, сонхун посадить за решётку джейка и джея должен, и от одной этой мысли душа рвётся на части. даже если бы пак допустил возможность того, что универ просто глупо на последнем году бросит, отягощающими обстоятельствами здесь становится просьба чонсона получить высшее, так ещё и досрочно. сонхун ощущает раскол внутри себя, и от этого горько и мерзко, потому что пак всю жизнь до этого знал, чего хочет, но теперь всё почему-то иначе. он говорит заветное и такое претящее ему ранее "люблю" первым и то же самое слышит в ответ. внутри сонхуна четыре камеры, сердечные, и в каждой из них, кажется, уже навечно заперт шим джейк. — сонхун-а, послушай, пожалуйста, помоги мне. — джеюн, прикусывая губу, вспоминает, зачем он пришёл на самом деле, моментально вырывает младшего из потока дурных мыслей. — твой брат, извини меня, конечно, полнейший идиот, кретин, я такого придурка в жизни ещё не встречал, потому что я просто не понимаю, насколько твердолобым и непробиваемым тупицей нужно быть, чтобы, осознавая, в каких неустойчивых кругах мы вертимся, играть в супергероя, которому под силу одному победить всех вокруг. кажется, он что-то скрывает, что-то опасное и страшное, я пытался подслушать за дверью нашего босса, но толком ничего не расслышал, потому что твой безмозглый хён просто вытолкал меня из кабинета и зашёл туда один, а мы, между прочим, товарищи и вместе работаем! — разгорячённый джейк переводит дыхание. — я ему за это лицо немного подправил, прости. шим не стёр чужую кровь со своих пальцев не просто так - пусть сонхун без утайки всё воочию видит. джеюну в принципе не свойственно "умывать руки" - он никогда не сдаётся. — ты же знаешь, что я не откажу, тем более когда дело касается брата. я только не совсем понимаю, что ты делать собрался. — а младший пак просто достаточно расчётлив, чтобы осознать, что чонсона действительно надо спасать, и одному сонхуну с этим не справиться. — пусть думает, что борется со всем сам, как он того и хотел, если великому господину паку так важно его одиночество. я жалкой тенью следовать за ним буду, но обязательно выведаю, чем этот остолоп в одиночку промышляет, я не позволю джею сражаться одному, я с ним с шестнадцати лет и, возможно, есть люди куда приятнее и спокойнее, не так сильно треплют нервы, но, что поделать, я за все годы привык к пустоголовому олуху, который к тому же имеет тенденцию опрометчиво бросаться на рожон и много выпендриваться, но он, несмотря на все его бессчётные недостатки, дорог моему сердцу, я знаю, и твоему тоже, сонхун, а потому я прошу тебя поддержать меня в том, чтобы не доспустить того, чтобы с джеем, с чонсоном, случилось что-то непоправимое, пока ещё не поздно. — я к вашим услугам, господин шим. — слегка наигранно кланяется младший, неловко улыбаясь словам джейка о его старшем брате. джеюн вновь чонсона обругал со всех сторон, но не потому, что его презирает, а потому что искренне волнуется. благородные и гордые львы хорошо мимикрируют в солнечной саванне, верно? у шима печальный опыт был, он успел научиться. — ещё, вот, признаться честно, я джея немного ограбил. — джейк показывает потёртый дневник, что не так давно оказался в руках чонсона. — кажется, тут есть зацепки.