kiss la kill

изуродованную тёмно-бурую кровь джей вытирает о собственную рубашку, поднимается кое-как, не от боли - от потрясения: шим сказал слишком противоречащие его сути слова. хочется верить, что они лживые, произнесённые бездумно и сгоряча, но чонсон прекрасно осознаёт, насколько эгоистичен подобный ход мыслей. не джейк крайне несправедлив к нему, наоборот, он, должно быть, обладатель стальных нервов, раз так долго терпит пака с его вздорными закидонами и вечными тайнами, джей в очередной раз поступает неправильно. оценивать победу необходимо жертвами во имя неё, потерять напарника - жертва достойная, вот только неимоверно свирепая, безжалостная и беспощадная. чонсон тешит себя лишь тем, что джейк при таком раскладе хотя бы всё ещё жив. это основная его цель. быть может, удастся всё исправить, даже если при этом придётся утратить товарищество с шимом. в конце концов, нельзя требовать расположения и доверия от того, к кому сам всецело не проявляешь подобного. чонсон плетётся к компьютеру на ватных ногах, чтобы самому пробить владельца кицунэ-кафе, дабы лишний раз не тревожить хисына. он тоже мучается из-за пака, втянут в авантюру, которой он бы, может, и не пренебрёг и сам из чистого любопытства, конечно, вот только джей делает и без того напряжённую обстановку куда более опасной со своими ядами, из раза в раз тщетным побегом от босса, теперь и дневником каким-то чудным, из-за находки которого хисын, вдобавок ко всему прочему, чуть ли не лишился рассудка. надо будет заняться чтением в ближайшее время, к слову. из-за джея и его бесконечного молчания, кажется, страдают поголовно все, теперь эта участь скорее всего коснётся и чонвона. он счастлив быть с чонсоном, как никто другой, ведь именно с ним яну доступно самое заветное и желанное человеческое чувство, но есть ли в их странной любви вообще смысл, когда всё вокруг вот-вот падёт крахом? страшно смотреть в завтрашний день, ведь джей абсолютно не знает, что вдруг взбредёт в голову боссу цербера и что он выкинет снова, пак не знает, наступит ли вообще его долгожданное "завтра". будущее мрачно и туманно, джей, кажется, борется с этим заснеженно-мёртвым и угрожающе-страшащим чудовищем всю свою жизнь, ведь иначе нельзя. ведь отчего-то, даже сбежав из дома в такие ранние пятнадцать, даже оказавшись на улице, а впоследствии так вообще в преступной организации, всё равно невольно продолжаешь цепляться за жизнь. люди так часто говорят, что они не хотят умирать, но так ли часто они произносят слова о том, что на самом деле хотят жить? даже если не для себя, порою это довольно трудно, но можно попытаться жить ради других, и когда-нибудь обязательно найдётся тот, кто реальную, а не мнимую, причину жить подарит, тот, кому станешь по-настоящему важен и нужен. у чонсона есть люди, ради которых он дышит. теперь есть. пока всё ещё есть. на экране при просмотре базы данных работников кафе, недавно открытой хисыном, всё, казалось бы, довольно чисто, у каждого из персонала отмечена его должность, однако, стоит перейти к подробным профайлам, кроме имён и давнишних фото ничего важного толком и нет, словно это кицунэ-кафе, эта лисья нора, скорее принадлежит змеям, цепко связанным в огромный ядовитый клубок. да и, можно поклясться, если там и были какие-то довольно крупные по сравнению с остальными отрывки информации о ком-либо, они с большой вероятностью были сфабрикованы - фальшь сплошь и рядом. светится какое-то рандомное женское имя "ким хэвон", отмеченное в графе владельца сети заведений, и чонсон буквально готов впечататься лбом в клавиатуру, набирая текст собственной головой, ведь то, что он видит, не даёт никакого продвижения по этому делу. вероятно, придётся ехать искать ким сону, через него выуживая новые сведения. этот голубоглазый лис определённо что-то да знает. наверняка эта сеть кафе - своего рода убежище ногицунэ, а владелица, выходит, здесь главная. джей не понимает, что ему делать, потому что он разрывается между тем, что делать хочется, и тем, что делать он должен, - вот бы вновь сбежать, помогло бы от всего избавиться только. так просто укрыться от всех проблем, лишь бы никогда не видеть до боли знакомых лиц, с которыми связано так много ужасных воспоминаний, вот только чонсон знает, что впоследствии не простит себя за это. однажды он уже сбежал и смириться с этим не смог, заново переживать эту томимую и ноющую внутри себя тоску, схожую разве что с нарывающей занозой, которую достать из раны не хватает ни силы, ни смелости, джей вряд ли сможет. да и жизнь его кардинально изменилась странным образом. феноменальным, если быть точным, с помощью такого необычного юноши ян чонвона. стоять на одном месте паку всё равно крайне претит, и оттого джей, не сумев совладать с эмоциями, по и без того наливающемуся грязно-сиреневым цветом лицу с ссадинами и припухлостями ударяет собственной рукой ещё раза четыре, пока не ощущает, как чуть со скрежетом сдвигается нижняя челюсть. где-то на задворках сознания пак понимает, что поступает незаслуженно по отношению к себе и к своим близким, ведь его главный враг сейчас - даже не ногицунэ, а цербер. своя организация приносит куда больше неприятностей, чем чужая, к большому удивлению. яркий экран компьютера с открытой на нём страницей неизвестной чонсону ким хэвон мозолит глаза, и джей, собственноручно вправляя челюсть и проглатывая всю ту кровь, что скопилась на стенках рта, продолжает агрессивно пытаться забыться. компьютерный стол пустеет, оборудование с него слетает на пол с громким хлопком, и пак подошвой втаптывает его в плитку ещё несколько раз. психовать, возможно, выход отнюдь не правильный, но джей клянётся, что если ещё хоть одна мысль о вражде цербера и ногицунэ появится в его и без того полной сумбурного хаоса голове, вместо расколотого монитора будет чонсонов череп.

yang_jungwon, 6:36 p.m: чонсон-хён, чонсон-хён, мы сможем вновь увидеться сегодня? пожалуйста… я хотел встретиться с рики, поделиться всем, но он вроде как сразу убежал к сону-хёну, там случилось что-то серьёзное, и пока у меня есть возможность, если она и у тебя есть, конечно, давай встретимся! давай встретимся ещё много-много раз, чтобы загладить наше прошлое неприятное впечатление друг о друге, по рукам?

этот маленький проблеск света… даже ничтожная капля солнца растворяет густую тьму, рассеивает туман, скрывающий путь в завтрашний день. чонсон словно на ощупь слепо следует за магическими огоньками в зловещем лесу. он знает, что чонвон заведомо к нему теперь положительно настроен, это гнетёт, но одновременно с тем душу всё же греет та мысль, что признавался в чувствах младший джею ещё тогда, когда о его устойчивом к яду теле ничего не знал, и пак, если честно, не понимает, что ян вообще нашёл в нём, человеке грубом и суровом, а главное, несчастном. невыносимо несчастном, готовым пойти на крайности, чтобы хотя бы минуту побыть свободным, никому ничем не обязанным, позволившим себе чувствовать - побыть счастливым. чонвон почему-то помогал ощущать себя таковым, даже если при этом сам был чертовски загнанным и забитым собственной природой, джей в нём тоже нуждается - на раненую руку с затянувшимся порезом смотрит с изломанной улыбкой. jaypark, 6:40 p.m.: ты хочешь, чтобы я приехал в какое-то конкретное место? сразу скажу, не пугайся только, моё лицо выглядит очень даже так себе.

yang_jungwon, 6:41 p.m: придётся притвориться, что я плохо вижу, что ж)) давай встретимся около моего университета, хорошо? а потом разберёмся, куда поехать вместе:*

джей усмехается рвано; он опять эгоистично желает ещё один свой глоток тепла, иначе, кажется, просто не выдержит всего происходящего с ним. люди отчего-то всегда вызывают куда большую тягу к себе, чем алкоголь, сигареты и даже наркотики, ведь, добровольно привязываясь ко всем влияющим на сознание веществам, человек зачастую лишь пытается заткнуть в себе ту дыру, что образовалась в результате какой-либо утраты или травмы. между собой, спотыкаясь и врезаясь друг в друга, в конечном итоге путаются лишь две пары скользких запорошённых дорог: саморазрушение, самообман, самозабвение и самопринятие. да и, в конце концов, через чонвона потом можно будет и до сону добраться… ян с кимом, быть может, и не совсем друзья, однако из-за их близкого общего знакомого, выходит, видятся не столь редко. потом всё окончательно решится и это ведь закончится?.. когда-нибудь кошмар обязательно закончится, когда-нибудь удастся проснуться новым светлым утром. подобная мечта, наивная и глупая, застревает где-то меж рёбрами диафрагмы, точно между чугунными прутьями тюремной камеры - джей отчаянно пытается вырваться на свободу. но получится ли? — сону-я, дорогой, харон, кацуми, мельком передала, что кто-то пытается найти на нас информацию! видимо, цербер через пак джея пытается выйти на ногицунэ. ты говорил, что облажался, но, знаешь, мне кажется, в этом есть свои плюсы. можно попробовать отследить их по ip-адресу, потому что с самими координатами кацуми уже долго тянет, и тогда тебе даже не придётся мучиться с джеем и его поисками. — ip-адрес можно скрыть, мам, — устало вздыхает сону, потирая переносицу и сухими руками словно умывая лицо, опускает кожу щёк вниз некрасиво, показывая глазницы из-под оттянутых по инерции нижних век. — могу я узнать, если твоя там, кацуми в цербере, разве она не может узнать о сыне госпожи янаги? да и как её вообще не вычислили ещё с нашими-то глазами? — понимаешь, сону, — мнётся мачеха, поджимая губы. — чонвон, сын чиэсы, он… удивительный мальчик… о нём практически никто не знает, его здоровье довольно… противоречивое? да, пусть будет так. сону, если честно, сколько чонвона видел, не припомнит что-то, чтобы он болезненно выглядел, ничего из этой стези. бледноватый немного, конечно, но это, вероятно, просто врождённая особенность, этакая аристократичная белая кожа. — в смысле противоречивое здоровье? — давит ким. и это он ещё сдерживается оттого, чтобы не начать по-юношески пылко гнать на матушку за то, что из-за неё сону пришлось расстаться с любимым человеком, лишь бы уберечь его от всех предполагаемых, очевидно, бед и их сокрушительных последствий. сону, мягко говоря, в полнейшем смятении. он уже не знает, как должен поступать, на чьей стороне оставаться. ким думал, хэвон доверяет ему все тайны, позволяет вторгаться в свой мир и своё тёмное прошлое - какая же это чушь. она всегда умалчивает самое главное, недоговаривает, быть может, даже где-то лжёт, лишь бы реализоваться за счёт своего пасынка, к которому проявила заботу и ласку, кто знает, вдруг она всё это время была такой же напускной и неискренней? это так бесчувственно. сону любить матушку всегда искренне хотелось, даже если иногда он не понимал, почему эта потребность в нём настолько велика и настоящая ли она вообще. как теперь выглядит чёртова правда? насколько она грязная и чёрная? — сынок, я должна молчать об этом. — ты сказала, чонвон вполне может быть уже мёртвым, ему в таком случае без разницы, так почему ты опять оставляешь меня без ответов? как много я на самом деле не знаю? — сону не выдерживает, и лицо госпожи ким холодеет буквально за пару мгновений. оно отчуждённое, с трудом прячущее раздражённость за неестественной натянутой улыбкой и будто совершенно чужое. всё, что застывает кадром в глазах сону, - глаза цвета подсвеченной воды в подлунном свете. — послушай меня, — сглатывает мачеха. со слюной прямиком по пищеводу, должно быть, спускается злоба вперемешку с амбициями. нельзя отходить от этого статуса хорошей матери. только вот хэвон забывает, что, даже нянчившись в прошлом с малышом чонвоном, она совершенно не умела, а главное, не особо-то любила возиться с детьми. сону, к несчастью, уже и не ребёнок вовсе, влиять на него в более юном возрасте, однако, было куда проще. — ты сам произнёс "чонвон, возможно, умер", зачем ворошить это всё сейчас? так скажем, у него был страшный неизлечимый врождённый диагноз, доволен? его случай - переворот в науке, если о таком узнают, кости его из могилы выкопают, только бы во всём разобраться. я не желаю ему подобного. не могу. о нём знали лишь я, чиэса, её брат и пара его знакомых докторов, один из которых, к слову, как раз и сделал это с малышом чонвоном… сукин сын. — глаза женщины, можно заверить, сверкали самой что ни на есть откровенной и кровожадной ненавистью. — знаешь, я не хочу пугать тебя, но половина из этих людей уже никогда и ничего никому не расскажут. моя чиэса, как ты помнишь, мертва, а тот не брезгующий людскими жизнями естествоиспытатель… его отравили… оставшиеся - часть цербера, и ты уже в курсе, что у меня в перспективе на них. — а что, если чонвон всё-таки жив? что, если я его знаю? — сону дерзит и этого, кажется, совсем не стесняется. он может быть несколько эгоистичным, но, стоит упомянуть, и его приёмная мать абсолютно точно такая же. сломанный человек воспитывает себе подобного, не замечая, как своими же руками ломает последнего. — ты сейчас так издеваешься надо мной? — нисколько. — равнодушно прыскает сону, поднимается и направляется к выходу из комнаты, попутно прихватив с собой какую-то лёгкую кофту с огромными карманами, что наденет, должно быть, прямо поверх домашней пижамы. куда уж тут наряжаться. — ким сону, объяснись! — сначала вы, харуки-сама. — сын всё ещё пытается нагло диктовать свои условия, и железобетонное терпение дорогой матери вот-вот иссякнет. она никогда не акцентировала на том, что они вовсе не родственники, старалась создать эту семейную идиллию, пускай искусственную, в конце концов, никто из семьи ким, вероятно, не чувствовал настоящей родственной любви друг к другу - они говорили "люблю" совершенно не вкладывая в свои слова подлинного смысла, просто "чтобы было", но это, как ни странно, всё равно заставляло улыбнуться. при этом они хотя бы не испытывали мерзкого отторжения и непринятия - уже в каком-то смысле победа. до этого момента, кажется. с ощутимым появлением цербера, дышащего прямо в спину ногицунэ, всё покатилось по наклонной. у хэвон на кончиках пальцев застревает дикое желание сию же минуту этой самой рукой влепить порядком обнаглевшему пасынку звучную пощёчину, но она знает, что без него, без его помощи и знакомства с тем джей паком, в её годы уже отнюдь не справится. "поначалу поддайся, чтобы потом сделать более удачный выигрышный ход" - про себя думает госпожа ким. давным-давно она часто пользовалась подобной стратегией. опять перебирать всё с самого начала, чёрт возьми, словно отделять рис от пшена в решете - всё равно просыпается и вновь смешивается. но, пожалуй, стоит обьяснить более-менее подробно и тщательно раз и навсегда, чтобы даже сону, который раньше казался таким на удивление внимательным и смышлёным мальчиком, наконец всё уяснил. и заткнулся. — глаза ногицунэ - волчья луна, они стали нашим символом в память о родителях чиэсы, босодзоку-байкерах, зовущихся "цукиоками". думаю, японский ты знаешь достаточно, чтобы понять перевод, да? — ким кивает. он подобное, впрочем, уже слышал: матушка обожала этот символизм и яркую показуху. сону ждёт лишь новых ответов. — тебе, к слову, крайне повезло, ким сону, ведь ты наследник лисиц, а вот другие, по крайней мере, раньше точно присоединялись к ногицунэ далеко не от хорошей жизни. да даже будучи членом организации, жилось тоже так себе. не всегда приходилось использовать только мозг, но и тело зачастую, понимаешь, о чём я? тем не менее мы с чиэсой организовали неплохой такой бизнес, построили казино, где я, клянусь, ошиблась раз, всего раз, сону… вот только эта моя ошибка роковой стала. я связалась с чон янгом, он же ян чонсок и сводный брат чиэсы, на тот момент не такой уж и крупный наркодилер и босс такой же некрупной организации, о цербере и не знал почти никто тогда, но работал он, должна признаться, довольно качественно. однажды мне от него понадобился достаточно редкий наркотик, без них в игорном бизнесе, если, конечно, хочешь успеха добиться, признаться, несколько трудновато, но, по сравнению со всем остальным на моём личном криминальном счету, это не самое страшное. — хэвон замечает, как сильно меняется в лице её приёмный сын, он напуган. что ж, такова цена истины. она может быть непосильно дорогой, но сону сам напросился, выдержать теперь просто обязан. возможность услышать о том, что мачеха может быть хладнокровной убийцей, однако, заставляет чертыхнуться и вздрогнуть всем телом, однако эта мысль на подкорке головного мозга кима крутилась, кажется, всё это время, стоило ему узнать о ногицунэ. впрочем, произнести это вслух прямым текстом у хэвон всё равно не хватит силы духа. в её копилке всего два трупа, и она, признаться честно, не считает, что эти люди совсем уж не заслуживали смерти. первый - якудза, по чьей несправедливой воле погибли родители чиэсы, а второй… пак сонмо. простить ему калечение любимой она не могла, и хэвон считала крайне благородным делом уже то, что она позволила детям сонмо подрасти, прежде чем они лишатся своего единственного родителя. и совсем неважно, что этот человек истязал их и юные сердца питались страхом и ненавистью с самого рождения. хэвон всё своё детство прожила с такими же чувствами. нелюбимые родители ким от старости умерли, и она даже не допускала мысли о том, что посетит их могилу хоть раз. её сердце - зачерствевшее, покрытое формалином, возможно, где-то всё ещё бьющееся не только физиологии ради, но хэвон об этом, вероятно, пока своего не добьётся, не узнает, не примет данного факта и всё. осознание первого убийства было для неё чудовищным испытанием, второе отчего-то далось без сожалений и с невероятной лёгкостью. — мне нужен был скополамин с эффектом сильной амнезии, чтобы отвести от себя некоторых сомнительных людей, — продолжает мачеха с суровым, каменным лицом. — и чонсок действительно достал мне его в короткие сроки, но я просто не могла расплатиться с ним настолько быстро… чон янг пообещал, что убьёт меня, а я и без того, казалось, вот-вот выйду вперёд ногами, потому что состояние паники и стресса зашкаливало за всевозможные пределы, я не могла ни спать, ни есть, задыхалась и бесконечно плакала, стараясь в мыслях отказаться от своей никчёмной жизни, а чиэса… она всегда была со мной… она хотела забрать мою боль и проблемы себе, кажется, даже перестаралась… я не знаю, как она хотела всё уладить с чон янгом, который обещал самую изощрённую и жестокую смерть главе ногицунэ, так и случилось, в общем-то… он лишь не знал, что главы всегда было две, и одной из них являлась его сестра, до дурного сумасшествия любимая нуна… её казнью стали нечеловеческие пытки пак сонмо, безумного ботаника-токсиколога, работающего на цербера. из-за его опытов, проводимых над чиэсой, она насильно забеременела и в результате этого родился чонвон. поначалу я и не знала, что янаги всё ещё жива, после того, как она исчезла почти на год, я в отчаянии распустила ногицунэ, голубоглазые лисицы разбрелись по округе и стали пытаться жить нормальной жизнью, наверное. ну, настолько, насколько это вообще было возможно. а потом, точно по волшебству, мы с моей янаги снова встретились. чиэса была на сносях, исхудавшая, измученная, очень больная на вид, её на руках держал брат, потому что ей было тяжело стоять самостоятельно, но для меня всё равно не было никого прекраснее на этом свете. мы встретились около бара среди красных фонарей, который когда-то был штабом ногицунэ и нашим с чиэсой местом, где, к сожалению, уже не оставалось ничего прежнего, что могло бы вообще о прошлом напоминать, а нас почему-то всё равно парадоксально туда словно магнитом тянуло. даже чонвон родился в этом чёртовом борделе. надежда на то, что всё будет, как раньше, была, мы с чиэсой всегда, с первой встречи, верили, что сможем помочь друг другу и исцелить наши общие раны. она томно шептала "онни", и я всё сильнее наивно и слепо верила, что шанс на то, что всё наладится и правда есть. это было так глупо… тело чиэсы не могло стать прежним, да и моё тоже, даже наши голубые глаза назад проблематично закрасить. некоторые вещи необратимы. смерть, например, одна из таких, иначе, я уверена, янаги бы давно переродилась и вернулась ко мне, не заставляя справляться со всем, используя такие же неоправданно жестокие методы и средства. ты же понимаешь, не всех былых лисиц удалось собрать, кто-то просто не захотел возвращаться, многие, должно быть, умерли, другие, даже обратно присоединившись ко мне, уже довольно взрослы, им за тридцать, за сорок и даже за пятьдесят некоторым - у них уже внуки. немногие хотят отдавать в лисьи лапы своих детей, оно и понятно, просто… у кого-то нет другого выбора. я замуж за твоего отца выходила как раз по этой причине, повезло, карты хоть здесь сложились лучше, чем могли бы, он принял меня даже с удалённой маткой и ходившими обо мне дурными слухами. после того, как чиэса умерла и её чонвон исчез, вечным напоминанием о них для меня стало вырезание детородных органов. моё личное наказание. — хэвон прикасается к худому животу, и образ её погибшей любви проносится молнией перед глазами, заставляя слёзы выступить. — с новыми лисицами, признаться, иногда крайне трудно, кацуми одна из таких как раз. она наиболее зрелая, ей чуть за тридцать, и при этом она довольно хороша собой, несмотря на то, что была проституткой, и, если честно, что куда более важно, её лицо немного похоже на лицо чиэсы… я не люблю эту деталь в ней, будто смотрю на янаги, но не могу до неё дотронуться, это всё равно не она - подделка, подражательница, жалкая пародия… однако братик к нуне всегда был особенно привязан, мы верили, что с ним это сработает. глаза только чёрные, мы намеренно пока не осветляли их кацуми, чтобы чон янг не обнаружил следов ногицунэ в его мерзотной "будке", но, стоит признать, он всё же порядком умён и тех членов цербера, что не связаны с наркоторговлей, из штаба не выпускает, обрезая всякую возможность связаться с внешним миром. харон сейчас хоть и является глазами и ушами цербера, сообщает нам что-то на самом деле крайне редко, не со своего старого телефона, с чужого и без геолокации, хотя перед тем, как отправить кацуми в цербер, мы хорошо снарядили её прослушкой и оборудованием для отслеживания. сейчас что-то утаить крайне трудно, и она не так уж плохо действует, осторожно и внимательно, судя по тому, что кацуми всё ещё не убили в тех стенах, но я, признаться, не знаю, могу ли до конца доверять ей… вдруг она и вовсе перешла на сторону цербера или ведёт двойную игру, по указке чон янга направляя нас по ложному следу, в конце концов, она слишком много времени проводит с ян чонсоком и его псами, да и лисица без светлых глаз не может до конца считаться ногицунэ, ведь так? ты нужен мне, чтобы во всём убедиться. сону-я, пойми, мне действительно стыдно перед тобой, но я просто не могу поступать по-другому… я вновь и вновь проживаю один и тот же день, день, когда я потеряла свою душу, и мне начинает казаться, что завтра уже никогда не придёт, я не могу шагнуть в новый день, сейчас мне для этого чрезвычайно нужна твоя помощь. я выжидала так долго, что это вошло в привычку, пожалуйста, помоги мне ещё чуть-чуть, скоро всё закончится и мы будем счастливы, ты будешь счастлив вместе с нишимурой… ким нервно хмыкает, кривя губы. говорят, что путь к счастью - дорога самая длинная и наиболее трудная, однако, разве в том, чтобы разгромить цербера, кроется заветное счастье сону? будем честны, из-за всего этого кавардака, из-за чужой войны и обязательств, отнюдь не по прихоти кима воспитанных в нём мачехой, он свою истинную радость и вовсе утратил. можно ли априори считать построенную на лжи любовь искренней и настоящей? сону не знает, и это, должно быть, так грубо. так грубо влюбиться в человека и заставить его насильно полюбить себя за ту твою часть, что "мила и пушиста", спрятав что-то страшное рядом, буквально под носом. сону тихо шепчет себе, что всё к лучшему, для них обоих, ведь их мирам не суждено столкнуться и слиться воедино, но тем не менее ким отчего-то всё равно не убирает фотографию с рики с заставки главного экрана, надевает дома его растянутую футболку, случайно, а, быть может, и намеренно когда-то забытую у сону в спальне, и пьёт кружка за кружкой нелюбимую сладко-горькую матчу с неприятным послевкусием, что почему-то так нравилась нишимуре. младший - фрик, не иначе. полюбил, несмотря ни на что, такого человека как сону, гнусного, притворного, почти искусственного - ничего иного, смотря на себя в зеркало, ким не видит. они встречались не так уж долго, если рассуждать в долгосрочной перспективе, год - малюсенькая точка в бесконечности, но сону почему-то всё равно тщетно продолжает пытаться услышать на себе чужой запах, нарисовать в мыслях любимый портрет, отыскать в памяти каждый момент, проведённый вместе. строить планы на какую-то там вечность - дело явно бессмысленное, но нишимура отчего-то любил это, особенно, когда лежал со старшим в одной кровати, смотрел на всё такое же красивое без макияжа лицо и мягко целовал короткие ресницы, прячущие глаза цвета дождя. сону в руках был поистине невероятным. находиться в объятиях рики было сравнимо разве что с чудом. сейчас сону стоит перед мачехой и вновь убеждается в том, что чудес не бывает. она произносит своими губами имя любимого человека кима, и сону крепко сжимает ладони в кулаки, ногтями с облезлым лаком вонзаясь в кожу, кусает губы, чувствуя рваную трещинку в середине нижней. нишимура, должно быть, съел весь бальзам и оставил мелкие ранки зубами. ничего. сону в ответ ранил его больнее. — да-да, всё закончится, и мы будем счастливы… — с ехидством повторяет ким слова матери. когда-то нишимура на ухо шептал "не теряй меня никогда в своём сердце" - обещал любить, по-юношески гиперболизированно, банально и так глупо, ещё в самом начале их отношений. сону жевал жвачку с клубникой тогда, пальцами вытягивая розовую сладкую резинку изо рта, зажимая другой край зубами; во рту рики как-то внезапно оказался второй, а после они и вовсе на двоих делили вкус спелой клубники. она, как считал нишимура, сону вполне подходит, вот только ким противоречиво предпочитал больше перечную мяту или хотя бы вишню. но всё это казалось таким абсолютно неважным, ведь рядом с сону был рики, куда более вкусный, чем та же мята, и они были действительно по уши влюблены, словно ураганом чувств крыло. сейчас не так. осталась паршивая данность, за которую сону безбожно себя корит, он сам страдает от того, что делает, но бросить старую мать, так усердно давящую на жалость, отчего-то не получается. — когда наступаем? — зрачки сону сильно сужаются то ли от гнева, то ли от противного белого света люстры, зажжённой матушкой в попытках разглядеть эмоции на странным образом нечитаемом лице сына. и эти глаза поистине напоминают серебряно-голубые диски, на которых, возможно, всё ещё непрерывно крутится преданная любовь. — я не понимаю тебя, сынок, ты обещал рассказать о чонвоне… почему ты так себя ведёшь со мной? — я приведу его. — фыркает ким. — сама всё узнаешь. возможно. — и когда это будет? — в какое-нибудь из следующих "завтра". сону выходит во двор, садится на землю подле небольшой скамейки. руки почему-то леденеют даже в солнечный апрельский день, и рукава накинутого растянутого кагдигана более не согревают. сердце сону хочет кричать, однако голос не может издать ни единого звука. вместо этого только голова кругом идёт от одной лишь острой и горькой мысли: "как он там?" нишимура сидит недалеко от дома на лавочке, не решаясь вернуться. на руках всё ещё тлеют чужие больные касания, а от саднящих губ предательски разит вишней. в голове словно заевшей кассетой несвязным бурным потоком льются вперемешку лишь две фразы кима: "я больше тебя не люблю" и "я тебе изменил", рики шмыгает носом и скрывает мокрое красное лицо в коленях. он ругается, матерится громко и сильно на всех и вся, включая сону, наглого, жестокого и себялюбивого сону, но тем не менее отчего-то всё равно его не ненавидит. не может себя заставить, как бы ни хотел. у нишимуры черта такая, отвратительная… бесконечно всех оправдывает, мать с отцом не зря с самого детства шутили, что точно адвокатом станет. "хотя бы честно признался". рики от себя конкретно сейчас мерзко, а ведь раньше он никогда не считал, что его искренняя и немного наивная доброта есть что-то действительно плохое. минимум он никогда не думал, что она так против него обернётся. зажёванная кинолента окситоциновых счастливых воспоминаний вдвоём терзает необычайно, летит предательской пулей прямо в спину - душа рики, самая чистая из всех, без пяти минут лежит на холодном асфальте с вытекающими оттуда мозгами и кровью. зачем сону был с ним нежным? зачем сону любил его? был ли он бесхитростным? да даже если ким был нечестным, были ли хотя бы его чувства правдивыми? в конце концов, не достучавшись до разума, всегда можно попытаться воззвать к сердцу. оно чуткое, даже если разбитое - лгать не умеет. нишимура просматривает галерею, добивая себя окончательно, потому что нажать "удалить" не получается, гадкие длинные пальцы не слушаются просто. прошло всего ничего, чувства за ничтожное время не остынут, даже если эмоции подотступят. и от этого, как назло, ещё больнее. злость проходит со временем, а человека ты всё ещё любишь. первой любовью. той самой, которой отдаёшься всецело, которая впечатляет, пьянит и ранит больше всего. рики, кажется, почти задыхается, лёгкие сдавливает фраза, которой даже не суждено добраться до горла - сердце на пути к голосовым связкам не пропустит и всё. "будь моя воля, я никогда б тебя не любил". нишимура ни в жизнь этого не скажет. — дорогой, почему ты сидишь тут, в дом не заходишь? я в окно выглянула, думаю, ладно, скоро зайдёт, а прошло уже почти полтора часа. — госпожа нишимура, завернувшись в халат, вышла к сыну во двор в домашних тапочках. — у тебя что-то случилось? рики чуть поднимает взгляд, заплаканный и совершенно тёмный, не решаясь посмотреть матери в глаза, и женщина, завидев чужую печаль, понимает всё без слов, когда взор опускается на телефон с горящим экраном, на котором светится совместное фото, где сону в щёку младшего целует, неожиданно словив момент. удачный кадр вышел, однако. никогда этот ким родителям нишимуры особо не нравился! только вот мама сейчас об этом не скажет, да и расспрашивать не будет - раны совсем свежие, а неуместные слова порой - самая опасная инфекция. — хочешь малинового пирога? я вот приготовила по бабушкиному рецепту, прямо как тот, что ты ел в детстве! тебе тогда очень нравилось. — меня предали, мам. — выдаёт рики. отчаяние развязывает язык, но, признаться, у нишимуры никогда не было огромных секретов от своей семьи. а иногда, особенно, с учётом переезда и тяжести новых знакомств они заменяли ему друзей. родители и были его друзьями. — я догадалась. — мама аккуратно присаживается сзади рядышком, заботливо оглаживая сына по спине. — знаешь, до того, как я повстречала твоего отца, я тоже была влюблена до безумия, всецело отдавалась своим первым отношениям и дарила ему всю себя, а потом этот козёл в ответ на мою искренность ушёл к моей лучшей подруге! я знаю, что мои глупые слова не исцелят тебя прямо сейчас, но, послушай, сынок, разве тебе не интересно, что там дальше в книге, после первой страницы? конечно, можно громко её захлопнуть и больше не возвращаться, любовные романы нравятся далеко не всем, можно взять с полки новую книгу и открыть для себя другие жанры, но ведь также можно перелистнуть вторую, а после и третью страницу своей самой первой книжки, и, кто знает, вдруг рассказ тебя увлечёт. ты ещё так юн, родной, в конце концов, в японии тебе только восемнадцать, всё ещё впереди. пожалуйста, только никогда не отказывайся от своего доброго сердца. я знаю, насколько хочется закрыться в себе, стать холодным и чёрствым, не позволяя никому больше себя ранить, но всё же… нельзя судить о всех людях по собственному неудачному опыту, мой мальчик такой прекрасный, в него невозможно не влюбиться! скажи мне, если тебе что-то нужно, я постараюсь сделать всё, лишь бы ты улыбнулся. рики наконец поворачивается лицом к матери, буквально врезаясь в неё своими объятиями. сжимает махровую ткань халата и чувствует, как она моментально впитывает выступающую на глазах влагу. "…но сону за всё время наших отношений поистине стал для меня тем, кто позволяет мне везде чувствовать себя так, будто я дома." — я так хочу домой,.. — госпожа нишимура на мгновение замирает, приглаживая такие родные волосы. её мальчик так вырос, на две головы выше, спортивный и сильный, ещё немного и точно рёбра раздавит, обнимая так крепко! она, вероятно, понимает, о каком доме говорит сын. отнюдь не о том, что стоит за спиною. семья нишимура, однако, живёт в корее почти четыре года, но ведь это нормально - скучать по месту, где ты родился? апатия к тому же всегда нагнетает, заставляя переместить внимание на какое-то из более светлых воспоминаний. о родном доме, например. родители рики работают довольно много, да и отпуски согласовать не всегда получается, а потому поездки в окаяму всегда организовываются с кучей нервотрёпки и лишнего стресса, и было их по этой причине отнюдь не много, три-четыре. вечная рутина, противная и напряжённая. — поживёшь у бабушки с дедушкой? я куплю тебе билет на ближайший рейс. — но п..почему? — из носа течёт вода, и мама, едва улыбнувшись, вытирает её своим же халатом. — я же сказала, что хочу помочь тебе. ты мой сын. слетай, отдохни, отвлекись, расслабься. только не надолго, ладно? я всё же не могу не волноваться за твою учёбу… я договорюсь с подругой, работающей в поликлинике, и мы нарисуем тебе больничный недели на две, а пока давай всё-таки попробуем малиновый пирог, я старалась!