kiss la kill

— проснулся? — хэвон сидит на краю дивана, на котором она и сону прошлой ночью упавшего в обморок яна укладывали. — я не хотела, чтобы ты настолько испугался нашей новой встречи, извини. — тепло улыбается женщина. — я сказала мужу, что ты друг сону, он всё равно ни одного его знакомого ни в лицо, ни по имени не знает. в любом случае он уже на работе, так что мы можем спокойно поговорить, нам никто не помешает.  — неужели вашего мужа никак не смутило то, что я заявился к вам домой посреди ночи? — чонвон устало потирает глаза, даже слишком расслабленно - не до конца в себя пришёл. есть темы, куда более важные для обсуждения, но у яна в голове почти пусто - одна только картинка с лицом хэвон крупным планом. эта женщина в каком-то из смыслов словно была для чонвона мамой, которой ему всегда не хватало - от неё он получал хоть какое-то внимание, а потому, когда его забрал дядя после смерти родной матери и ким ни разу не попыталась вернуть потерянную связь, дядя тогда ещё, не без этого, злостно шепнул что-то вроде "ты ей не нужен". чонвон, будучи ребёнком, не мог смириться с тем, что от него отвернулся единственный добрый человек в его жизни, и просто забыл, чтобы не чувствовать боли. человека забыть можно, по крайней мере, это гораздо легче, чем забыть о тех же ядовитых губах, что с тобой постоянно, тем более если помнишь, какой силой они обладают и к каким последствиям их касания приводят. печальным и необратимым.  — трудоголизм и не такое с людьми делает. — усмехается ким и тянется по-матерински погладить чонвоновы волосы. — впрочем, это совсем не важно. я скучала по тебе, малыш вон-ни. но ян почему-то останавливает чужую руку. он, если бы джей не назвал чуть ранее её имени, даже вряд ли бы его вспомнил.  — кажется, у моей мамы были такого же цвета глаза. — чонвон немного неловко тушуется и садится, поджав ноги. на другой конец дивана, подальше. — я, правда, тогда думал, что это наркотическая мутация какая-то или даже заболевание, пигментная глаукома, может быть, с учётом того, насколько притом неестественно расширенными всегда были её зрачки - словно растекались по глазу.  хэвон, смутившись, сцепляет непринятые с заботой ладони и оглядывает комнату. чонвон намекает на прошлое, тёмное прошлое ян чонхи, в котором хэвон также замешана. это тяжёлое прошлое раздавило не только чонвона, но и саму ким, причём, возможно, её даже сильнее: она видела чонху самой разной, любила любой, а потом застала её смерть, страшную и гадкую на вид, после со всех сторон сдавив себя осознанием, что она к этому несчастью причастна, довольно сильно причастна. хэвон изначально вовлекла маму чонвона в преступный сговор, она спровоцировала чон янга со скополамином, что стало первопричиной его обрушенного на ногицунэ гнева. в какой-то степени ким хэвон и босс цербера даже похожи: они оба немного лишились здравого рассудка, а ещё и она, и он склонны обвинять во всём друг друга, лишь бы снова и снова не приходить в голове к той мысли, что их собственная вина не менее крупная. они знают, что виноваты, но разве не легче винить кого-то другого?  — пожалуйста, послушай, что я тебе расскажу. думаю, ты уже достаточно взрослый, чтобы знать это. я понимаю, что ты скорее всего свою маму ненавидишь, на это были причины, и сейчас я очень рискую, открывая правду, рискую именно тобой, но ты, ставший эпицентром, одновременным началом и концом, заслуживаешь честности, как никто другой. — хэвон, возможно, и не должна этого говорить - обрекать чонвона на большие страдания после всего, что он и так пережил, с каким грузом он продолжает жить, но почему-то замолчать она тоже не может. ким видит в сыне госпожи ян свою драгоценную мёртвую любовь, вновь и вновь теряется в воспоминаниях и лишь желает того, чтобы теперь, раз она снова встретила яна, он был рядом с ней, под крылом ногицунэ, быть может. попытка в очередной раз найти в сердце замену незаменимому. если глаза чонвона осветлить, взгляд в точности будет как у мамы в молодости. — день смерти твоей матери был самым чудовищным днём в моей жизни, а я, поверь мне, повидала немало. день смерти моей души. и я даже не была той, кто нашёл её тело. один из посетителей искал вип-зону наверху и случайно забрёл на чердак, увидел там труп женщины и громко-громко закричал от страха, как резаная свинья, ей богу. конечно, застать такое - больной отпечаток в памяти на всю жизнь, должно быть. и все бы тихо-мирно разрулили эту ситуацию, вот только тому клиенту в тот вечер стало ужасно плохо из-за потрясения, кажется, у него было что-то вроде микроинфаркта, на который по-любому повлияло ещё и употребление психотропных. так что приехала скорая, а там и полиция, - много шумихи было, в общем. той ночью я ушла оттуда. я лично убедилась в том, что потеряла уже навсегда. я знаю тому причину. не переживай, я не тебя виню, чонвон, тебя больше всех жалко - ты родился с цикутоксином в губах как раз из-за того, что устроили твоя мама, её сводный брат и я.  хэвон начинает свой рассказ с японских корней семьи ян, и чонвон впервые слышит имя "янаги чиэса", что никогда прежде не было ему знакомо. глаза удивлённо округляются, и губы немеют в недоуменном молчании. затем звучит история о создании "ногицунэ", о которых чонвон уже слышал от джея и, непосредственно, от одного из самих голубоглазых лисов - сону. в шок, однако, повергает, что покойная мать также была одной из них, главой, если быть точнее. что же, стоило догадаться по всплывшим в памяти глазам цвета замёрзшей луны. о том, что дядя чонсок является боссом цербера, главного противника ногицунэ, ян уже в курсе, но он не знает, что тот, кто сейчас является его приёмным отцом, в прошлом заставил сделать профессора пака с мамой, во что это в итоге вылилось. самый страшный ужас, непередаваемый - чонвон родился из этого и из-за этого. а ещё ян и не догадывался о том, какой любовью дядя любил свою сестру, как оказывается, даже не родную, а это значит, что, по сути, чонвона с ян чонсоком ничего и не связывает. между ними никакого родства ни по крови, ни по созданным за всю жизнь семейным узам. благодарить за то, что дядя не отдал яна на разного рода исследования? ну, во-первых, он бы вряд ли засветился так крупно, а, во-вторых, вообще-то, он тоже приложил руку к тому, каким родился чонвон, - предоставил все материалы для жестоких, нечеловеческих опытов пак сонмо, отца джея и сонхуна. любовь чонсока к нуне всегда была неправильной, однако со временем, отталкивая от себя других людей, он лишь сильнее извратил своё влюблённое помешательство и им же чонху уничтожил, протянув ей шприц морфия. взяв его с братских рук, она спустя огромное количество времени наконец вновь ему улыбнулась. даже если натянуто и совсем не искренне, чонсоку было достаточно и такого наигранного тёплого выражения лица, хотелось видеть его чаще. в какой-то момент чонсок задумывался и о том, что в приходе чонха уже и не отличит, если одним из её клиентов вдруг станет он сам, хотя бы так он бы мог прикасаться к ней, однако наглухо отбитая наркоманка больше не была той, с кем по-настоящему хотел быть когда-то юный и наивный ян чонсок. любовь к ней скорее навсегда врезалась в сердце болезненной привычкой. он любил её давно умерший образ.  — я не оставляла тебя, чонвон, это твой дядя забрал и спрятал тебя от меня. — хэвон после своеобразного пересказа дневника янаги, пересказа с её стороны, вновь делает попытку приблизиться к чонвону, чей мозг явно перегружен сейчас. ким расставляла акценты так, чтобы в чонвоне сильнее взыграла ненависть к чонсоку. пак сонмо, отца джея, проводившего все эти кошмарные ядовитые опыты, уже всё равно нет в живых - злиться на него сейчас бесполезно, пускай хэвон и называет его имя чонвону, ему она уже отомстила, залив рот профессора пака ядом той самой злосчастной цикуты, с помощью которой он каторжно издевался над её дорогой чиэсой, любимой младшей. — пойдём, я кое-что тебе покажу. — пользуясь чонвоновым замешательством, ким быстро хватает его за руку и из гостиной ведёт прямиком в ту комнату, где располагался её маленький памятный алтарь. перешагивает через двух спящих у входа доберманов и с охотой впускает спотыкающегося на ровном месте чонвона в свою обитель памяти.  сону стоит за дверью зала, оперевшись спиной о косяк, и только слушает, как хэвон в уши вливает чонвону всё то, что когда-то заливала и ему самому. киму, если честно, даже как-то немного обидно и ревностно, потому что с яном хэвон такая, какой с сону никогда не была - звучит более нежной, более искренней. чонвон априори ей ближе, словно родной, даже если госпожа ким последние семь лет живёт в браке с отцом сону, в их семье.  хэвон под ручку с чонвоном проносится перед глазами кима почти стрелой: мачеха даже не смотрит в сторону сону, в упор не замечает его, а ян оглядывается растерянно, не в силах и слова сказать - ким в ответ закатывает глаза и цокает вслед, сложив на груди руки. сейчас они снова за дверью скроются, и сону за ними пойдёт, лисицей хитро притаится - больно уж интересно послушать.  госпожа ким, приведя чонвона в нужное место, показывает ему две неравные части кицунэ-маски, когда-то давно скрывавшей лицо хэвон от чон янга, - потом женщина собственноручно в истерике её разбила. иссохшая ветвь ивы напоминает о смысле настоящей фамилии чонхи - "янаги", о всей её несчастной семье. ян также читает заветные прощальные строки, оставленные родной матерью перед тем, как её жизнь навсегда изменилась. по письму, кажется, становится ясно и то, что мама хэвон тоже любила, к тому же безумно сильно, была готова жизнь за неё отдать.  "пожалуйста, проживи эту жизнь за нас двоих, ким хэвон. прости меня, я просто хочу хоть раз поступить правильно. встреча с тобой - лучшее, что со мной случалось, большинство моих воспоминаний в дневнике связаны именно с тобой, обязательно допиши там и свои тоже! ты не должна плакать, ты не обязана будешь больше прятаться. прошу, дыши полной грудью и ни о чём не волнуйся, я обо всём позабочусь. я люблю тебя, моя дорогая онни. давай встретимся под ивой в следующий раз? даже если он вдруг будет не в этой жизни." некоторые говорят, сердце - лишь орган, качающий кровь, ведь все эмоции в голове - активные состояния специализированных структур мозга. впрочем, с научной точки зрения всё действительно так, однако тот текст, написанный напоследок ян чонхой тогда, когда она уже осознавала неизбежность своей смерти, даже спустя столько лет чонвону кажется чем-то невероятно живым, выложенным в форме того самого "бесчувственного" сердца и пропитанным самыми что ни на есть сердечными эмоциями насквозь. у чонвона вновь дрожат руки. всю жизнь мать была для яна одним из главных отрицательных героев его биографической повести, она подарила миру ядовитого сына, а после отмахнулась от собственной ответственности, показав чонвону даже нечто более страшное, чем его яд. однако, выходит, она далеко не всегда была таким человеком. её просто сломали, и не один раз - ломали с самого начала жизни и до самого её конца. а что чонвон… добил. хэвон говорит "я тебя не виню", но как после этого самому не винить себя? учитывая, сколько ужасных слов чонвон успел сказать о матери за всё время - одно за другим всплывают в памяти дохлыми рыбками кверху брюшком. внутри гадко.  в письме, однако, также мелькает какой-то дневник, чонсон говорил о чём-то подобном. вероятно, вот она та самая "книга", о возвращении которой из лап чон янга теперь лепечет хэвон и о существовании её же джей рядом с чонвоном пытался умалчивать или, по крайней мере, говорить завуалированно, стараясь младшего сберечь от всех хранящихся там ужасов. вот только одного рассказа тётушки ким чонвону теперь мало - хочется лично прочесть всё то, что пришлось пережить маме, узреть все её подлинные чувства. мир яна снова и снова, вновь и вновь переворачивается с ног на голову, и чонвон уже не знает, куда себя деть. ян не верит в происходящее, не верит своим глазам. этот мир… он сумасшедший. так ведь, чёрт возьми, не бывает! почему эта реальность настолько искажённая, всё вокруг кажется таким ненастоящим, будто и вовсе трава фиолетовая, вода красная, а облака - зелёные. галлюцинации, сонный паралич, ночной кошмар или плод бурно разыгравшейся фантазии - хоть что-нибудь из этого, ну пожалуйста, только не осознание кривизны и надломанности собственной линии жизни. — она любила тебя, вон-ни. пока она была в здравом рассудке она и тебя, и меня очень любила, но ты знаешь, благодаря кому всё изменилось. — хэвон старается не позволить яну уйти в себя, наоборот, за шкирку из него пытается вытащить гнев, что вполне теперь может обрушиться силой громовержца на её заклятого врага. чонвоновы губы - оружие страшнее любой бомбы, смерть от них не станет настолько быстрой и лёгкой. пускай остальные псы цербера и помрут от взрыва, который хэвон давно планирует, но вот их босс, он же дядя чонвона, заслуживает всего того, до чего он же вместе с доктором паком довёл свою сестру. — раньше я этого не понимала, но теперь, когда у меня есть сону, думаю, я, что тогда, что сейчас могла бы считать тебя своим сыном. у меня нет нужных органов, не может быть собственных детей, однако ты тот ребёнок, которого я лелеяла с самого рождения, сону же застала уже подростком. более того, ты сын моей любимой янаги чиэсы, в твоих жилах течёт её кровь. я просто не могу не считать тебя близким, таким родным, чонвон. если бы… если бы, так скажем, я предложила тебе примкнуть к ногицунэ, чтобы почтить память твоей покойной мамы, что бы ты ответил на это? завтра я уничтожу цербер, и я хочу, чтобы ты помог мне в этом.  чонвон поднимает брови ошарашенно и растерянно и смотрит на госпожу ким, словно на чокнутую, будто она шарлатанка, искренне пытающаяся осколок зелёной стеклянной бутылки из-под соджу яну выдать за драгоценный изумруд.  сону за дверью, вероятно, испытывает то же самое, только у него все карманы как раз уже этими самыми острыми стёклышками и набиты, равно как и голова целиком и полностью до пределов захламлена вложенными туда установками ким хэвон. ким хэвон, как харуки, главы ногицунэ, разумеется. сону слушает, как неприятно мачеха сравнивает своего пасынка с мальчиком, по её же словам, "сложным ребёнком", за которым она когда-то давным-давно присматривала. вот только несмотря ни на что, сейчас она всё равно зовёт его своим сыном, даже если по-настоящему не любит - это не воссоединение, это попытка хэвон заменить сону более подходящей фигурой на её личной шахматной доске. просто потому, что чонвон сын второй главы ногицунэ, потому что чонвон своего рода символ жертвенной беззаветной любви, потому что чонвон рождён, выходит, более сильным. для хэвон чонвон лучше сону, как бы при этом ким ни старался, сколько бы усилий ни прикладывал.  чонвона не покидает ощущение, будто ему просто-напросто морочат голову. нет, хэвон правда очень старается быть милой и услужливой, вот только звучит она так, словно хочет получить что-то взамен. словно каждое её слово уже имеет в будущем отпечаток. не слишком-то по-матерински, как кажется яну. тем более, ко всему прочему, чонвон, может, и не должен задумываться об этом, но разве слова хэвон не являются несколько несправедливыми по отношению к сону? он пошёл по её стопам, он любит её и нуждается в ней, его глаза, переливаясь, блестят лунным светом ради неё, ведь сону присоединялся к ногицунэ совсем не от плохой жизни, а потому что хотел быть благодарным и достойным сыном.  в голове всё кубарём переворачивается, мозги между собой перевязаны в тугие путанные-перепутанные узлы, и соображать здраво, признаться, даётся с трудом. ложь звучит правдой, правда - ложью. услышанное ещё, возможно, до конца не переварилось, не усвоилось или просто не принимается сознанием, потому что чонвон подозрительно спокойно воспринимает свою печальную историю. хотя, вероятно, он уже успел привыкнуть к тому, что на него и всех дорогих ему людей шквал редкостного дерьма льётся, и все они в итоге лишь ищут возможность, как от всего этого несмываемого ужаса отмыться. кровью, должно быть.  — простите, тётушка… — начинает чонвон, не думая долго. — я не приму ваше предложение. ни вы, ни мама, ни дядя сок не были со мной в те моменты, когда я по-настоящему в вас нуждался. и вы правы, мне тоже себя жаль. в конце концов, я вырос почти один, потому что просто не мог позволить себе нормального взаимодействия с миром, и вот теперь я знаю, почему. ведь я именно такой из-за всех вас. ваша квинтэссенция мести и ненависти породила столько боли не только в прошлом, вашем прошлом, но в итоге коснулась даже совершенно далёких от подобного мира людей в настоящем, и ведь причина тому - конфликт двух группировок, ваш с чон янгом конфликт. вы остались одна и теперь пытаетесь новой местью за чужой счёт восполнить своё одиночество, однако цена мести - обращение в чудовище. я был одинок, и я считал себя монстром, но ответственность за это лежит не на мне, и мне стало чуть легче, когда я осознал это. более того, сейчас я не один. у меня есть прекрасный лучший друг нишимура рики, бывший парень вашего сына, кстати, сону расстался с ним как раз из-за причастности к вашим ногицунэ. теперь у меня есть пак джей, человек, которого я люблю, и он также является частью преступной организации, частью цербера, а ещё сыном того самого доктора, который издевался над мамой. за такое короткое время джей показал мне совершенно иную сторону жизни, открыл глаза, даже если я оказался втянут в какое-то неизвестное болото. но дилемма в том, что я буквально родился в этом болоте, и эту компостную яму вырыли вы. своими стычками вы искалечили жизнь джея, жизнь сону, мою жизнь и, я уверен, жизни ещё нескольких десятков, если не сотен людей, и вы продолжите это делать, потому что, кажется, просто не знаете, как уже жить по-другому. как после всего я должен был согласиться?  пальцы плотно сжаты в кулаки, и грудь ещё долго нервно вздымается после того, как чонвон наконец оканчивает свою речь. ему, если честно, крайне хочется броситься в слёзы, рыдать до тех пор, пока в глазах всё ещё остаётся вода, а на коже остаются светлые места, не задетые красными от разъедающей соли пятнами. потому что это нечестно и всё. незаслуженно.  — я, как и вы, хочу вернуть мамин дневник, но только как её сын, ни больше ни меньше.  — что же, ты выглядишь очень уверенным в своём решении. — делает глубокий вдох хэвон прежде, чем заговорить. должно быть, нужно было воздушным потоком придавить медленно закипающую внутри досадную и тоскливую злость. — знай, чонвон, как бы ты ко мне ни относился, что бы мы друг другу сейчас ни сказали, если всё будет плохо, ты всегда можешь прийти ко мне, и я, не задумываясь, открою дверь. я знаю, в чём заключается моя вина, и я правда, как и твоя мама, как и твой дядя, в первую очередь виновата именно перед тобой. и за то, каким ты родился, и за то, как ты впоследствии рос. не хочу, впрочем, судить твой выбор, однако я не могу не отметить, что осталась несколько разочарована.  — разочарование не всегда есть плохо. — ян близится к выходу скорыми шагами, пока разбуженные шумом собаки нетерпеливо лают незнакомцу вслед. — считайте, что освободились из-под власти иллюзий. всего доброго, тётушка.  чонвону дом семьи ким, кажется, абсолютно не нравится - в нём даже дышать трудно, потому что другого объяснения тому, почему воздух на улице яном буквально поедается жадно, отнюдь не находится. хэвон, однако, не провожает его до самого порога - останавливается ещё в дверях комнаты.  — подслушивал? — женщина наклоняется и по очереди успокаивает разбушевавшихся псов. хэвон, признаться честно, собак на дух не переносит, однако даже владение ими доказывает одно единственное её желание над ними властвовать.  — нет.  — врёшь. ты мой сын, сону-я. я бы подслушала, и я знаю, что ты бы, мною наученный, сделал то же самое.  — не понимаю, почему, но теперь твои слова о семье кажутся такими фальшивыми. — угрюмо хмыкает сону.  — ревнуешь, что в ногицунэ вполне мог появиться новый лис? — ревную оттого, что это не кто иной, как ян чонвон.  — спасибо, что привёл его, кстати, уж не знаю, чем ты его заманил. но не будь ребёнком, сону, ты же знаешь, какой путь мы с тобой уже прошли вместе. я ценю все твои усилия, приложенные во время тренировок, твою верность и преданность делу.  — но ведь это ты взрастила подобное во мне. будь на моём месте чонвон, для тебя бы ничего не изменилось. тебе просто нужен такой человек - марионетка.  — слышала, ты расстался с нишимурой? — перебивает хэвон язвительно-спокойным тоном. — ты и имидж сменил, смотрю, забыла отметить, мне нравится. — тянется к чёрным повреждённым, иссушенным волосам и длинной неаккуратной, никак не уложенной непривычно чёлке. — да, расстался. — сону останавливает чужую ладонь. ладонь матери, которая всегда была ему так нужна. — и ты слышала, из-за чего мне пришлось так поступить.  — ты тоже станешь меня винить?  — а разве твоей вины здесь нет? брось, мама, ты всегда знала, что я предрасположен к тебе и не брезговала этим пользоваться. я люблю тебя, я всегда хотел тебя любить, мне это чуть ли не физически было нужно. я пытался всё для тебя сделать, мама, пожалуйста, услышь меня, я даже потерял себя, потерял своего любимого человека ради тебя. но, что бы я ни делал, для тебя всё равно будет важнее тот, кто кровью связан с твоей усопшей любовью.  — что ты такое говоришь, сону, это неправда… — мачеха обнимает его, обхватывая и руки, не позволяя ими себя оттолкнуть. — это неправда, сынок, я тоже тебя люблю…  — но я же вижу! — сону плачет, не может не плакать. потому что киму кажется, что он всегда делает недостаточно. словно он всегда финиширует, но никогда не приходит первым. сону будто ни для кого никогда не будет на первом месте: отец предпочтёт нудную работу, а мачеха выберет ян чонху и всех, кто с ней связан, всё, что с ней связано. даже какой-то чёртов дневник, давно забытый и в настоящем не имеющей той былой должной ценности, буквально стопка скреплённых мятых страниц будет важнее сону. у него был один человек, который дорожил им, словно сокровищем, но ким парадоксально отвернулся от него первым.  — тише, тише, дорогой… всё хорошо, всё будет хорошо, скоро всё кончится. — женщина гладит по голове. — мы выступим в ночь на двадцатое апреля, уже завтра. твоё состояние немного расшатанное в последнее время, поэтому я попросила таки подготовиться, он всё же будет твоим напарником и защитит тебя, если что. он не только дерётся отменно, но, к слову, и ядерный реактор собрать и разобрать может. осталось чуть-чуть, от тебя требуется совсем немного: выйди на цербера через чонвона, это даже легче, чем через джея, чонвон совсем рядом, тем более, когда он вчера упал, я оставила жучок на его машине. пока его джею угрожает опасность, он помчится за ним хоть на край света. такова участь тех, кто любит лишь раз, и в этом, я думаю, чонвон пошёл в маму. ты же сделаешь это для меня? умоляю, сону, не жертвуй отношениями с рики просто так, когда всё завершится, обещаю, я вновь распущу ногицунэ, и ты сможешь жить, как прежде.  но загвоздка лишь в том, что у сону не было нормальной жизни. в подростковом возрасте, в котором дети в большей степени формируют свой характер и учатся жить, ким рос попытками обратить на себя внимание отца-одиночки, но, так как зачастую этого сделать не получалось, он просто искал этого самого внимания среди парней, которые, быть может, и не всегда хорошо обращались с сону, но признавались в любви, и их словам наивно хотелось верить. после появилась приёмная мать, и ким лишь упивался мыслью о том, что его наконец по-родительски кто-то полюбит, он просто надеялся, надеялся и надеялся на это, всеми силами стараясь показать, что заслуживает.  — когда таки-кун подъедет? — у сону в груди сжимается сердце, и красное от слёз лицо не выражает эмоций. потому что у кима, кажется, не остаётся никаких сил на них. сплошная отрешённость, игнорирующая всё вокруг. струны души одна за другой рвутся, и сону с каждой минутой будто всё больше и больше опустошается внутри. таким должен быть истинный мафиози, абсолютно пустым, он должен потерять всё то, что сильнее всего потерять боится, чтобы получить то самое хладнокровное достоинство. чон янг, возможно, если бы знал кима, им бы воистину гордился.  — я пригласила его в полночь. было бы неплохо, конечно, попридержать чонвона до этого времени, но, полагаю, вряд ли получится. насильно его удерживать я не стану, а добровольно он сам не останется.  — на самом деле я хочу поговорить с ним. не переубеждать в чём-то, конечно, нет, лишь сказать "спасибо". услышать слова защиты от чонвона, признаться, было довольно неожиданно, но как-то приятно. — сону неестественно улыбается, выпутываясь из матушкиных объятий. — в них ведь была доля правды, харуки-сама. оставайтесь дома и ждите, ночь будет трудной.  ким спускается от мачехи, оставленной в замешательстве, потому что чётких ответов сону ей не даёт, впрочем, как и она ему. сегодня ким впервые полностью услышал историю яна во время их диалога с хэвон, и, по правде говоря, даже несмотря на всю ранее существовавшую между сону и чонвоном неприязнь, сейчас младшему можно лишь посочувствовать. вот только сожаления кима яну явно нигде не упёрлись, всё, что действительно может сону, чтобы хоть как-то выразить соболезнования, - помочь чонвону спасти человека, которого он любит. сону не понимает, почему задумывается об этом. зачем ему вообще заботиться о человеке, к тому же довольно опасном чисто от природы, точно скорпион или змея? ян для старшего почти никто, но они, кажется, так похожи… их обоих практически уничтожили морально самые близкие люди - семья, и одновременно с тем они оба находили спасение в тех, кого любят. сону, должно быть, ошибся, когда только стал частью ногицунэ, сделал неправильный выбор и теперь поплатился за него, но у чонвона ещё есть шанс всё исправить, не потерять того, кого он любит, а в данном случае, если джей не выберется из цербера вовремя, прощаться придётся уже навсегда. сону не понимает, почему не прячет перед яном заплаканного лица, ведь киму даже перед рики показываться в слезах претило. впрочем, чонвон сейчас выглядит не лучше: его скорым экспрессом догоняет ужасающее осознание. яна буквально пытает собственный мозг, подсовывая в сознание одну лишь фразу "что ты сделал с собственной матерью?". раньше чонвону удавалось хотя бы немножко оправдывать себя тем, что она никогда его не любила, будто презирала и ненавидела изо дня в день, но, выходит, всё было не совсем так, и от этого невыносимо больно. лучше бы чонвон ничего не знал, лучше бы он никогда вновь не встречался со своим прошлым лицом к лицу.  покинув дом семьи ким, чонвон чуть ли не задыхается, падает на колени на чужую недавно позеленевшую лужайку и желчью блюёт, потому что желудок совершенно пустой. ян устало и изнеможённо валится на траву, а хотелось бы, если честно, провалиться прямо под землю и как можно более глубоко, потому что чонвону просто противно от самого себя в очередной раз.  когда сону увидел младшего в подобном состоянии, сразу же подбежал.  — пойдём в машину, чонвон, пожалуйста, вставай. — ким подхватывает младшего под плечо, щупая ключи от автомобиля по его карманам. — я тебе помогу, слышишь? уже не потому, что хочу уберечь дорогих для рики людей, его маленький хрупкий мир, а потому, что просто устал вечно поступать так, как того хочет моя мачеха. она, конечно, обещала джея не трогать, однако я не уверен, что она перепроверять будет и всех в здании цербера пересчитывать, по именам спрашивая и ища нужного.  — люди почему-то всегда рядом со мной умирают… — как-то подавленно и незаинтересованно мямлит чонвон.  — если не поторопишься, их умрёт ещё больше, уж поверь мне.  сону почти запихивает яна в автомобиль, угнанный младшим у собственного дяди, отрывает кусок ткани со своей кофты, потому что, чёрт возьми, в этой машине совсем нет ничего полезного и подручного, чтобы чонвон кое-как вытер свой рот. сам ким не прикасается - страшно, однако даже такая доброта, проявляемая в сторону, казалось бы, одного из врагов, "сына цербера", или хотя бы просто того, кто для хэвон самого сону будет вечно выталкивать на второе, если вообще не на третье место, может считаться вполне себе неплохим поступком, должно быть. сону делает новый выбор. в пользу человечности.  ким усаживается за руль и едет к ближайшему ларьку купить воды. прав у сону нет, однако он, как было положено всем членам ногицунэ, водить всё же немного учился. он бы и сдать мог, впрочем, лень просто.  — пей, — тычет бутылкой сону. — ногицунэ сделают первый шаг сегодня ночью, нужно придумать, что делать. ты вообще знаешь, где находится цербер? где сейчас твой дядя, где джей?  — не знаю. — хлюпает носом чонвон, крепко сжимая в ладони пластиковую бутылку.  — дерьмово.  — и не поспоришь.  — так что в итоге? не обречённость ведь… после всего, что случилось, я на неё не согласен.  чонвон вспоминает про телефон, а там за всю ночь, что он провёл в отключке в чужом доме, звонков от джея накопилось за сотню. ян перезванивает тут же, но… на другом конце уже глухо, даже гудки не идут. в конце концов, они оба знали, что у них мало времени. тем более пак поехал прямиком к главе цербера, в самую настоящую адскую пасть - после нескольких тщетных попыток дозвониться рука с сотовым обессиленно падает на сидение, и чонвон закрывает лицо ладонями.  — истинным врагом джея никогда не были ногицунэ. это всегда был цербер, чон янг, мой дядя, он и только он…  сону, кажется, слышит эти слова собственным реверсом. называть ногицунэ прям "врагом" кима, однако, слишком громко, всё же госпожа харуки не такая, как чон янг, её жестокость не коварная, кровожадная и дикая, она скорее холодная, пассивная и даже в какой-то степени желанная выбранной ею жертвой: хэвон даёт то, что от неё хотят, но забирает при этом гораздо больше. вот у сону она отняла его личные чувства посредством великой всепрощающей материнской любви. несколько опосредованно, но она сделала киму больно. пускай он страдает не так, как страдает мафия цербера, но всё же. нельзя тем не менее обесценивать то, что тебя изнутри разрушает. сону и джей всё это время играли в одни ворота.  — эй, эй, эй, не отчаивайся раньше времени, понял? не верь, твою мать, в то, что твой любимый умер, не говори себе этого в мыслях и не смей произносить вслух, пока лично во всём не убедишься.  — но как?! как я должен убедиться?! я понятия не имею, где он, с кем он и дышит ли ещё!  — у твоего джея вроде как есть товарищ, да? шим джейк, даже я его знаю, не самый приятный парень, одним словом, но неважно… у тебя есть его контакты? может, ещё кого-нибудь знакомого, кто мог бы знать, где твой суженый-ряженый.  — номера джейка нет, да и он, наверное, должен быть рядом с джеем, поэтому, даже если бы была возможность ему позвонить, он бы вряд ли ответил. у джея ещё есть брат, который учится со мной в одном университете, но я не думаю, что студент-полицейский вдруг знает, где скрывается мафия, и связь с полицией в данном случае, возможно, может быть даже опасна…  чонвону хочется скулить и завывать о том, что он буквально без двух минут в полном отчаянии и не понимает, что делать, как выбираться из той огромной затягивающей пучины, в которой они все оказались, но ведь это мало чему поспособствует, верно? у сону по лицу тоже недоумение и страх бегают, хоть он и старается этого не показывать, ким просто внутренне рад, что отвёл нишимуру от этого кошмара, пока ещё не было слишком поздно. "думай, думай, думай" - ян готов лбом об автомобильную панель приборов биться, лишь бы хоть какая-нибудь идея пронзила, даже самая бредовая…  голову чонвона посещает, можно поклясться, одна из самых пугающих за всю его жизнь мыслей:  "глава цербера определённо в курсе, где находится его логово".  чонвон в списке контактов ищет дядин номер, жмёт трясущимися руками и до ужаса неуверенно, потому что ян даже какого-то плана разговора сейчас не имеет, угрозы будут звучать смешно, а требования - нелепо, вот только, вероятно, вариантов остаётся не так уж много.  — сынок? ты, кажется, потерялся, да? приспичило мне с работы ночью приехать, ну, пока добирался, почти настало утро, правда, но приезжаю, а тебя что-то нет, ещё и одна из моих дорогих сердцу машин каким-то магическим образом в ночь уехала куда-то, представляешь?  — где располагается убежище цербера, чон янг?  — ха-ха-ха-ха-ха, боже, неужто мой трусливый бракованный щенок набрался смелости? наконец узнал, где работает дядя, да? джонни, ты как никогда прекрасен! уверен, вскоре ты по-особенному засияешь…  — какой, чёрт возьми, джонни?! — чонвон отстраняет телефон от уха и смотрит в экран то ли возмущённо, то ли испуганно. — ответь на вопрос!  — добро пожаловать домой. нравится новое имя? у нас в цербере все подобные носят. так и быть, я скажу, куда ехать, тебе, впрочем, не останется другого места, куда можно было бы вернуться - знаешь, я почти всё утро потратил на то, чтобы разлить бензин со всех автомобилей в своём гараже. но не бойся, у меня есть ещё! просто любые мосты назад должны быть наконец сожжены. я наконец-то прощусь с ян чонсоком, с добрым или не очень дядей ян чонвона, которого я так ненавижу, они оба сегодня сгорят в этом отрезанном от цивилизованного мира доме. будут только чон янг и джонни ян, — босс мерзко шепчет в трубку нужные координаты. — только когда приедешь к нам, убедись, что хорошо выглядишь, харон тебя встретит и проводит. понимаешь ведь, нужно тебя представить. одной парочке так уж точно…  — ублюдок… — чонвону хочется сказать ему куда больше. на губах замирает "ты убил маму моими руками и заставил мучиться всю жизнь", но ян отчего-то не говорит этого. потому что ему сейчас гораздо важнее спасти джея - необратимого прошлого не изменить, но можно предотвратить даже кажущееся поначалу неизбежным будущее. чон янг пускай и намекает на потрясающую до немого ужаса встречу, но в этих гадких намёках ясно читается то, что пак ещё жив, и чонвон держится только за эту мысль.  — быть может, кто знает… по твоей интонации кажется, ты уже знаешь нашу историю. оправдываться я не буду, я не хотел брать её смерть на себя. знаешь, я бы себя тоже потом никогда не простил. звуки окончания вызова, кажется, полностью заглушают биение чонвонова сердца, и ян практически безмолвно передаёт сону адрес, лишь бы только он их туда всё-таки довёз. по вискам болезненно стучит - колокольный звон - он стоит в ушах кровью. чонвон буквально антигерой своей жизни. он пытается быть сильным, очень и очень старается, но разве в данной ситуации вообще можно устойчиво стоять на ногах, быть непоколебимым? дядя каждым своим словом, точно ножом, бросается.  — давай положим всему конец, ладно? — нарушает тишину сону. — знаешь, чонвон, я всецело понимаю твоё стремление спасти свою любовь, равно как и твоё отчаяние от осознания собственной вины в смерти матери, однако… ты уже ничего с этим не сделаешь, как бы жестоко и бесчувственно ни звучало.  — рики… хочу, чтобы ты знал, что с рики-куном всё хорошо. — внезапно дёргает ян.  — надеюсь, — с облегчением выдыхает, слабо улыбаясь. — по крайней мере, после исчезновения такого отщепенца из его жизни у рики всё определённо должно было настроиться на нужный позитивный лад.  — разве ты не жалеешь? — чонвону гадко внутри от того, какой он. потому что ему больно из-за воспоминаний о собственном прошлом и от комментариев сону по этому поводу тоже, а потому ян напоминает старшему о том, что стало болезненным для него, лишь бы только переключиться.  — конечно, жалею. очень. но для моих ушей услада - слышать, что с рики всё в порядке, и я рад, пускай и в ущерб себе, но я спас его. в конце концов, именно я и чуть не вовлёк его во всё это.  чонвон слушает речи кима и, вероятно, вновь догадывается, почему нишимура так его любит. у сону чуткое, доброе сердце, такое же израненное и где-то даже одинокое, недополучившее самой необходимой любви, а потому заблудшее и потерянное, не ведающее, куда двигаться дальше, но от него тем не менее всё ещё веет мягким теплом и светлой надеждой. рики, кажется, с первого взгляда разглядел именно это в старшем, вот к нему и приклеился.  слова сону, признаться, немного успокаивают душу яна, и чонвон спустя какое-то время едет уже молча, погрузившись в свои мысли и, должно быть, предвкушая такую долгожданную, но фатальную встречу с джеем.  как только чонсон увидел отъезжающего от штаба цербера босса, принялся звонить чонвону, сразу же мысленно проклиная себя за то, что оставил его одного. да, рядом с паком опасно, тем более по собственной воле ступать в пасть хищника, однако, выходит, в итоге джей только и сделал, что оставил младшего в одиночестве и без всякой защиты.  пак открывает дверь машины, ищет в бардачке револьвер, надеясь хотя бы попытаться прострелить колёса. как бы безрассудно это ни было, если это поможет спасти чонвона - пусть, даже если в конечном счёте джею за такое прострелят голову. впрочем, чонсон всё равно не успевает - машина скрывается из виду чересчур быстро, и пак только-только садится обратно за руль, чтобы попробовать как-нибудь обогнать или хотя бы прийти к дому яна одновременно с чон янгом, продолжает младшему попутно неустанно звонить, набирая заново каждый раз, как гудки прерываются отрицательной фразой оператора, как вдруг к автомобильному окну неспешно подкрадывается неизвестная фигура.  харон.  вернее, кацуми.  — уезжай, джей, только больше не возвращайся. считай, это своего рода подарок. — девушка открывает автомобильную дверь и, смотря глаза в глаза, озвучивает чонсону то, что босс ногицунэ в каком-то смысле даровала ему спасение. — это место в скором времени превратится в безжизненную пустошь.  — в каком смысле?  в глазах харон вставлены линзы, и свет, автоматически зажигающийся в машине при открытии двери, оголяет их цвет. голубой. лунный. должно быть, она показательно надела их сегодня.  — но какого чёрта?  — прости, джей. я, должна признаться, за всё время несколько привязалась к церберу, здесь даже был человек, которого я полюбила, однако я не могу не выполнить своих обязательств перед харуки-самой. впрочем, свою любовь я уже спасла, нужно лишь до него добраться, если получится. ты тоже спасайся, уезжай так далеко, как только сможешь и пытайся жить, обо всём забыв. от цербера ничего не останется. я оповестила каждого о том, что он должен вернуться, лаборанты и так всегда здесь. так нужно, пойми. — харон бьёт по телефону в чонсоновых руках, роняет на асфальт и дырявит его каблуком. — всех ты не спасёшь, а пытаться спасать мелких сошек янга - бессмысленно.  — отойди. — джей направляет на неё кольт. — иначе я снесу тебе бошку.  — моя задача выполнена и, даже если я умру, сожалеть, вероятно, буду лишь о том, что больше не увижусь с кей-куном, однако в твоём случае моё убийство уже ничего не изменит. ты просто станешь очередным запятнанным кровью несчастным глупцом.  — погоди… но разве кей, николас и даниэль не умерли? — опускает оружие пак, прячет, и харон, кажется, бесстыдно пользуется этим.  — нет. я же сказала, я спасла их. и это мой несмываемый грех, как ногицунэ. долгая история, в общем, у меня сейчас нет времени рассказывать её, но знай, кей, николас и даниэль тоже нашли дневник ян чонсока, и раньше все, кто это делал, и правда умирали - встречались с глазами обезглавленного цербера на спине чон янга. но кога… кей-кун всегда был милым со мной, он по моей просьбе подарил мне эти линзы и даже часто неосознанно помогал мне: я пользовалась его телефоном для связи с моим боссом, потому что, когда я только "вступила" в цербер все мои личные вещи чон янг отобрал и выбросил! я подвергала кея страшной опасности, а потому, когда его раскрыли, я просто не могла не отплатить ему добром за добро, ну и его товарищам заодно тоже, я знаю, насколько вы дорожите этими узами. не буду рассказывать, чего мне это стоило, тебе явно не понравится слушать нечто настолько грязное и пошлое, да и мне бы вспоминать не хотелось, но вот как-то так. так что выживешь не только ты один, джей. правда, чон янг всё же должен был как-то их наказать - он отправил парней на заброшенный остров, а потому, когда история цербера подойдёт к своему логическому завершению, я, пожалуй, попробую их отыскать. даниэль и николас тоже стали мне как младшие братья, знаешь ли.  к штаб-квартире адского пса подъезжает всё больше и больше машин, пока харон рассказывает свою исповедь невзначай. то ли пака расслабить, то ли отвлечь, разум тому окончательно затуманив.  — джей, ты приехал? что… что здесь происходит, почему все так неожиданно съезжаются?.. — количество горящих в округе фар всё увеличивается и увеличивается; хисын обеспокоенно выходит посмотреть, что случилось, и эти слова ли, кажется, невольно вынуждают харон под ехидным предлогом "собрание" заставить джея войти в здание вместе со всеми. стоило хвататься за свой шанс, пока он был, глава ногицунэ его давала.  — ты тут только что затирала что-то о спасении своей любви, мне свою как раз спасти нужно. — шепчет чонсон, уже ничего не разбирая, пока харон вновь и вновь подталкивает его ко входу.  — надо было пользоваться возможностью, пока она представлялась. — язвительно перебивает.  — но ведь ты сама меня заболтала?!  — ты же мог со мной не разговаривать, правда ведь?  — стерва. — все вокруг замирают. джей взял и с локтя в висок вырубил единственную в цербере женщину, тем более принадлежащую боссу.  чонсон ловит её тело под прицелом множества суровых взглядов, виновато относит харон к капоту одной из машин, и, отряхивая ладони от невидимой пыли, внезапно резко заявляет:  — на нас готовится нападение, а эта девушка - шпионка. — джей поворачивается и обезнадёженно смотрит на хисына, взглядом вторя тому: "бери всех, кого любишь, убирайся отсюда, беги". просит помочь и особо буйным и недоверчивым членам цербера, потому что кто-то в этот момент кричит "чушь! где твои доказательства?" и ещё много всего из того, на что у чонсона сейчас просто нет времени. оставлять даже таких цепных дворняг умирать подобным образом жалко, а ведь далеко не каждый из них паку действительно дорог, не каждого имя он помнит. сейчас у джея в мыслях и в сердце другой человек, которого он незамедлительно обязан спасти, однако чонсон всё равно предупреждает и остальных - стоит отдать должное какой-никакой, но "семье".  хисын ошарашивает, точно ошпаривает кипятком, прямо перед очередным стартом: "дневника нигде нет", и пак за чонвона лишь сильнее пугается - мир вокруг словно стремительно рушится, подобно лёгкому карточному домику, что чон янг так мечтательно собирал из королей, валетов и обычных шестёрок - жизней своих гончих псов. джей опять заводит мотор. он так устал это делать, честное слово… единственный раз, когда не надоедало, был тогда, когда они вместе катались по ночному городу с чонвоном. некоторые особо умные кидаются следом, долбят по лобовому и орут, брызгая слюной, что-то нечленораздельное, а пак в ответ только пушку показывает вооружённым лишь лезвиями, с холодом во взгляде направляя револьвер на бунтарей, распугивая. пригодилось. хисын вдобавок выкрикивает что-то дельное, мол джею нет резона врать им, он сам уходит, не легче последовать его примеру? ли также подхватывает на спину харон, потому что хисын - доктор, оставить человека без сознания на улице ему просто не позволит моральный долг.  шины стираются с характерным неприятным режущим слух звуком и запахом подпаленной резины. автомобильная погоня - одна из привычных составляющих преступного мира, в котором пак вырос, но сейчас от такой скорости он практически задыхается. чонсону приходится остановиться на заправке, и он мысленно матерится, потому что упускает минуту за минутой, и кто знает, чего это ему будет стоить в дальнейшем. несколько канистр набираются с собой, на всякий случай, лишь бы только не терять больше времени.  из подобных канистр, хранящихся про запас в гараже, чон янг как раз разольёт бензин по собственному же дому, танцуя по намокшим половицам и широко-широко улыбаясь. он алогичен, ненормален, шизотипичен - ему терять уже нечего. в горле разрывается ледяное "умрите, умрите, умрите", а в доме пахнет чонсоновыми мускусными духами. они все должны сдохнуть. открытая зажигалка с гравировкой трёхглавого пса быстро касается облитого бензином пола. пути назад уже нет.