kiss la kill

"хочешь что-то сделать хорошо - сделай это сам" - кажется, глава ногицунэ забыла, что значит жить по этому принципу, а потому, когда она застаёт, что сону исчез вместе с чонвоном, причём надолго, даже не удивляется и не бесится - громко удручённо выдыхает, шагает в лакированные тонюсенькие шпильки и надевает элегантное приталенное платье с запахом; в пол, из чёрного блестящего шёлка и с длинными широкими рукавами, как у кимоно. тоскливый траур. что же, раз уж помирать, то красиво. ким хэвон дополнительно украшает свой образ разбитой кицунэ-маской, и голубые глаза в слоях туши мерцают совсем по-особенному. она уже немолодая женщина, кристально чисто осознаёт это, и подспорье её недостаточно сильное, как оказывается. впрочем, хэвон не умеет сдаваться и бросать дело на полпути. всегда стоило надеяться лишь на себя - её очередной промах. вряд ли ей, конечно, открыто множество возможностей, учитывая, что всё на глазах идёт крахом, но тем не менее опустит руки она лишь тогда, когда воочию увидит недышащего чон янга. хотя бы его одного, раз уж приходится довольствоваться малым и боевой мощи недостаёт. остальные псы всегда интересовали её меньше, и разом избавиться от них тоже было бы вполне неплохо, однако, успокаивает себя ким, это не столь уж критично. в конце концов, в цербере за смерть их босса ей, возможно, даже сказали бы "спасибо". таки приезжает ближе к полуночи, собрав странную на вид часы-бомбу из каких-то подручных материалов. небольшую, не самой крупной разрушительной силы, к расстройству хэвон, потому что добыть уран или тритий, содержащие гигантское количество энергии, представляется трудным. снесёт, по примерным подсчётам, только этажа два, в лучшем случае три, а ведь ким уже замечталась о том, как придёт с милым зонтиком от палящих лучей солнца смотреть на рассыпавшийся в пыль кирпич. таки в основном работал исключительно с гелием и классическими нитритами, заправляя ими детонатор, и, можно поклясться, он смастерил таймер из панели на чёртовой микроволновке с временем до взрыва, вероятно, равным режиму разморозки продуктов. у хэвон вот-вот начнётся истерика оттого, насколько всё не оправдывает её ожиданий, потому что в сону якобы вдруг проснулась совесть. тихое проникновение в штаб-квартиру врага, оставление там небольшого взрывчатого подарка-салюта и бесследное исчезновение - таким был её план с кучей лисьей грации и плутовства, никак не то, что она имеет сейчас. впрочем, кажется, она рассчитывала на чересчур многое, практически невозможное: самой хэвон идёт пятый десяток, да и от её помпезной корейско-японской организации, специализирующейся на азартных играх, остались только шесть-семь подруг того же возраста, быть может, изредка их дети, да некоторые случайным образом просочившиеся в группировку, японцы по большей части. она обещалась сону распустить ногицунэ, как только всё закончится, однако тут и распускать толком нечего, если посудить, более того лисы абсолютно неактивны в данный момент и всё ещё держатся вместе, должно быть, на одной только цели мести госпожи ким. голову королевы подполья давно снесли. она уже и не доверяет никому, полагается на сону лишь по причине того, что буквально создала его своими руками, чтобы воплотить в жизнь свои стремления и идеалы, а в итоге парадигма вновь даёт сбой. с каждым днём ногицунэ всё больше походят на какую-то околопреступную шайку, чем на действительно властную организацию, сидят в кицунэ-кафе и тихо-тихо, словно мыши, из-под стола строят козни. состав группировки, в отличие от цербера, практически не обновляется, хотя нельзя отрицать, даже в ногицунэ раз в несколько лет, вероятно, появляются многого стоящие новобранцы, ребята на вес золота. сону среди лисов славился своей пластичностью и нереальным обаянием, способным одурачить чуть ли не любого простофилю, ким в самом деле духовно срастался с хитрым ёкаем ногицунэ и возвращал их к прежнему утончённому облику, что просто не могло не завораживать. и, конечно, сону был сыном одной из основательниц группировки, пусть и приёмным, эта информация всё равно не особо распространялась, а потому заведомо стоял чуть выше на иерархической лестнице. таки - мальчик, с которым кима условно ставили работать вместе, хотя им обоим это, кажется, не шибко нравилось, был самым юным и, пожалуй, самым талантливым членом ногицунэ. таки родом из бедной семьи, настолько, что однажды его отец даже попытался откусить кусок с детского предплечья, лишь бы хоть немного унять острую боль в желудке, а в итоге лишь спровоцировал то, что мальчик сбежал. впоследствии его забрала киоко-сан - одна из девушек, видевшая смерть якудза и верно выполняющая все поручения харуки и чиэсы, после распада ногицунэ и объявленной смерти янаги, ставшая воспитательницей в детском доме. таки оказался в том приюте в десять. он всегда был умным, причём одинаково и в гуманитарных, и в точных науках - подобных зовут вундеркиндами, а после пятнадцати, чтобы немного подзаработать, стал и драться за деньги, развиваться физически. за ним всё равно внимательно никто не следил. киоко могла назвать его своим любимчиком и, конечно, не могла не отметить его потенциал, в таки буквально светилась мафиозная жилка. ему было только шестнадцать, когда он учился управляться с кинжалами, катаной и огнестрелом, а в семнадцать он уже сам пытался создавать оружие, более опасное и действенное. таки изучал структуры химических веществ - жидкостей, газов, их соединения, способные дать мощную реакцию. хэвон искренне хотелось, чтобы такой, как таки, прикрывал сону спину, в этом она видела своё проявление заботы и материнского волнения, однако ким отчего-то вечно отказывался. был убеждён, что справится и без помощи мелкого ботана с грудой мышц, а ещё, если совсем уж начистоту, хотя сону в этом никогда не признается, стоя рядом с таким юным сильным умником, ким на его фоне явно проигрывал.  — её можно обезвредить? — интересуется хэвон.  — в целях предосторожности я всегда делаю разминирование возможным, харуки-сама, кто знает, вдруг вы передумаете. — у таки, чёрт возьми, даже голос не сломан, совсем ещё мальчик. и лицо детское, несмотря на широкие плечи. удивительно, как его не останавливает полиция, когда видит старшеклассника за рулём. да, несмотря на юные годы, занимается таки делами, вероятно, требующими достижения совершеннолетия, как минимум.  — и какой из проводов? так, на всякий случай.  — синий. в цвет глаз.  — можно ещё одну просьбу?  — пожалуйста.  — сделай одолжение, хорошенько привяжи таймер ко мне. вдруг потеряю, я рассеянна в последнее время. — слегка ёрничает госпожа ким. — в таком случае… если вы вдруг случайно нажмёте на обратный отсчёт, то, выходит, по истечении одиннадцати минут взорветесь сами. вы уверены? умереть подобным нелепым образом будет крайне глупо. — недоуменно мешкается таки.  — берёшься меня судить? брось, я же не прошу тебя ехать со мной, таки-кун, лучше присмотри за моими псами. они очень милые, правда, только когда сытые, поэтому тщательно проследи за этим! — глава ногицунэ едко скалится. — пожалуй, это тоже стоит прихватить с собой. — присаживается на корточки и из-под шкафа достаёт длинную саю.  ведь нет ничего прекраснее для самурая, чем заточенная катана. да и человек, жаждущий отмщения, в полной мере насладится им лишь тогда, когда застанет своего врага в опасной от себя близости прямо на волоске от смерти. ни одно огнестрельное оружие так не сможет. — уверены, что справитесь? харуки-сама, моим долгом будет сопроводить вас, зная, на что вы решаетесь.  — резать я умею, не бойся. просто не мешай мне уже, я сама не особо рада тому, что происходит, но, кажется, это мой последний шанс. сейчас или никогда. цербер не лернейская гидра, отрубишь голову - новые не вырастут.  к талии хэвон приматывается взрывное устройство, и где-то глубоко внутри она крупно дрожит от страха. её дорогой пары рядом с ней больше нет, ким добровольно ставит подпись в своём смертном приговоре. любовь ян чонхи была бескорыстной и жертвенной, любовь ким хэвон позже стала остервенелой и яростной. она не умеет прощать причинённое зло, она не будет смиряться, насколько бы больно ни было помнить, она никогда не забывает обид. в её груди свинцовое сердце, покрытое чешуёй - блестит красиво и гремит громко; до слепоты и оглушения. беда хэвон в том, что в её голове вечно неустанно борются серафимы и демоны: она пытается не утратить свою человечность, крупицы, остатки, в какой-то степени старается для сону быть хорошей, и она правда не желает ему зла, просто, кажется, неосознанно причиняет его тогда, когда жизненные цели и приоритеты пасынка идут в разрез с её собственными. ким хэвон с чон янгом особенно объединяет одна деталь - гиперфиксация на чувствах к одному и тому же человеку. вот только брат чонхи до сих пор любит её нетронутый, нежный образ, даже больше внешний, потому что влюблялся он совсем ещё ребёнком, не зацикливающимся на сложных вещах и богатом внутреннем мире. он полюбил нуну за то, что она всегда была рядом, но, возможно, не до конца разобрался с типом своей привязанности к ней, запустив это дело на фоне гормональной перестройки, а после заработав манию из-за недопонимания собственных чувств и отсутствия должного внимания родителей к этому вопросу. оставленность перерастает в отчуждённую жестокость, а потому чон янг, страдая от собственной душевной боли, стал причинять её другим, миксуя с физической, лишь бы остановить эти рвущие вены потоки агрессии, в первую очередь по отношению к себе, а после уже к окружающей реальности. и всё же где-то внутри хладнокровного убийцы бесшумно плачет маленький брошенный мальчик, нуждающийся в помощи, что до сих пор в серых людях пытается отыскать лик покойной сестры. чтобы врать себе, но быть с ней, чтобы ранить себя, но всё равно продолжать восхищаться. случай госпожи ким несколько отличен, однако итог тот же. если чонсок - агрессор, то хэвон скорее жертва, при этом очень упорно пытающаяся найти своего спасателя, буквально вместе с собой его топящая. её любовь к госпоже ян более зрелая и осознанная, но не состоявшаяся, с плохим концом, который у хэвон принять абсолютно не получается. стадия отрицания в ней прочно засела, и сердце её неспокойно и, наверное, не успокоится, пока не получит своего. это не та ситуация, где проигрыш впоследствии можно обернуть в свою пользу, хэвон бросается из крайности в крайность, где есть лишь два конечных варианта без какой-либо промежуточной ступени - "победа" и "поражение". она сама в худшем из случаев подорвётся, но чон янга с собой в гроб утащит.  хэвон умеет быть сильной, вот только, кажется, её нужно довести до точки кипения, чтобы она действительно показала, на что способна. прекратила притворяться совсем уж немощной и беспомощной, бесконечно оправдываться - это не то, что украшает главаря мафии. ким, по сравнению с боссом цербера, конечно, относилась с благодарностью и уважением к своим последователям, чтила кодекс поведения и структуру организации, но тем не менее оставалась той, что вскрыла горло якудза, не поведя бровью. если хэвон было за что сражаться, она, превозмогая своё более слабое женское тело, дралась неумело, но со всем неистовством и свирепостью. странным образом она умудрялась предотвратить любую угрозу для своей любимой младшей, до одного страшного дня - когда ради своей онни ян попыталась сделать то же самое, тем самым определённо убив в ней что-то ценное.  в этот раз, как говорится, хочешь занять более выигрышную позицию - бей первым.  глава ногицунэ, прикрывая свой роскошный наряд, одевается в лёгкий полушубок из натурального меха, лисьего, быть может, усаживается в автомобиль, на котором приехал таки, и в телефоне смотрит, где сейчас находится отслеживаемая ею машина чонвона. карты показывают только какой-то непримечательный далёкий райончик, однако дороги назад уже нет как минимум в её голове. госпожа ким точно ступает по мосту, что после каждого шага за её спиной разрушается и падает в пропасть.  время покорно тикает, не имея права на остановку или замедление, прямо как в скором будущем будет тикать таймер установленной хэвон в здании цербера бомбы - безвозвратно и предзнаменовано.  предопределённость, к сожалению, практически выжигает слезами джею глаза, когда он наконец добегает, дёргает дверную ручку и застаёт картину страшнее любого кошмара наяву: член ногицунэ и родной брат держат раненого возлюбленного на руках близ стоящего рядом и тычущего в них пистолетом босса, по другую сторону от которого преданный напарник безысходно упирается взглядом в пол, туша в вечно живом взоре угольки призрачных надежд.  — здесь, здесь, здесь! ты наконец здесь, джей! безумно рад тебя видеть! — восторг на лице господина чона рдеет с каждой секундой.  — ты обещал мне всю весну. — грудь чонсона вздымается то ли от учащённого дыхания, то ли от пузырящейся внутри злобы.  — а ты клялся мне в слепой собачьей верности, когда вступал в организацию. как видишь, мы оба преданы. только ты забываешь о том, что предал меня первым. я же говорил, что не прощаю дважды. я говорил тебе не лезть в дела, связанные с семьёй ян, но ты вновь меня ослушался. до той степени, что разрешил себе спеться с человеком, что является моим личным проклятым сокровищем. как я могу закрыть глаза на столь непозволительные вещи? ты всё портишь, но считаешь, что можешь выйти сухим из воды. так не бывает. твоё упорство искренне радовало меня до той поры, пока не обратилось бунтарством. видишь ли, я в особенности люблю весну, такая красивая цветущая пора… как удачно сложилось, ты тоже именно в это время года родился, сегодня, если быть точным, верно? надеюсь, ты надолго запомнишь этот день рождения, я постараюсь сделать твой праздник незабываемым! подойди ближе. — пак в ответ поднимает свой револьвер и шагает украдкой, медленно. — не стоит, джей-я, не играй с огнём. — чон янг смотрит выжидающе-злобно, улыбаясь в одну сторону и щёлкая предохранителем на пистолете.  магазин классического револьвера чуть меньше, шесть патронов к восьми пистолетным, однако четыре своих босс цербера уже истратил, чуть ли не впустую, и, должно быть, на перезарядку в дальнейшем у них катастрофически не будет хватать времени. впрочем, чон янгу не нужны пули, когда в руках буквально смертельный яд, не проявляющий свои свойства, однако, лишь по отношению к чонсону, но ведь главарь об этом не знает. и это, вероятно, единственное, на что теперь может рассчитывать джей. ведь он приходит на самый настоящий кровавый пир, где сам является главным блюдом.  — помнишь, я подарил тебе новое оружие? то самое, что ты сейчас так крепко сжимаешь в руках, должно быть, ненавидя меня всем сердцем при этом. забыл упомянуть: чтобы получить что-то новое, необходимо обязательно отдать старое. дай-ка мне свой нож, чтобы всё было по-честному.  на какое равноправие в сложившейся ситуации вообще можно рассчитывать? босс ведь явно блефует, ни о какой честности даже речи быть не может, не тогда, когда чонвон загибается от боли под огнестрельным прицелом, а у оставшихся страх в глазах настолько всеобъемлющий и бессильный, что чонсона эти смутные, леденящие взгляды вот-вот съедят.  пак держит револьвер перед собой, скользя пальцами по всё ещё не спущенному курку и тем не менее приближается, смотря обезумевшему воплощению опасности глаза в глаза. джей, кажется, и сам готов сойти с ума, краем глаза наблюдая за тем, как чонвону больно, как он тихонечко на свою любовь смотрит расфокусированно, подавленно и даже мрачно, теряя кровь и вместе с тем медленно теряя сознание. ян, признаться, в глазах чонсона такой крошечный, его хочется согреть и от всех невзгод укрыть, он такой компактный - хоть в карман прячь. джей уверен, он бы такую боль перенёс легче, пафосно бредил бы, что ничего вовсе не чувствует, потому что жаром закалён с детства, однако чонвон другой. да и паку гораздо больнее, когда страдают те, кем он дорожит, а не он сам. это ли не очередная пытка?  джей выуживает нож и в кулаке его стискивает, ощущая, как на ладони от сильного давления остаются следы чуть ребристой рукоятки.  — уже представил его в моей глотке, да? — чон янг ухмыляется, с силой обхватив чонсоново лезвие, даже не обратив внимания на просачивающиеся алые капли, что из-под пальцев текут отравленным ложью, обидой и злобой красным вином. — чего же ты такой грубый? давай поскорее нарисуем тебе улыбку! покажи свои зубы! мгновение всегда похоже на вспышку.  словно чирканье спички.  — хватит! пожалуйста, хватит. прекрати! остановись, прекрати! не трогай его, оставь его! — ян трезвеет практически моментально и надрывает голос, истошно крича, потому что глава цербера на его глазах выхватывает нож из рук пака, ловко проворачивает в пальцах и, взяв под челюстью, начинает остриём чертить по чонсонову лицу. болевой шок сменяется ужасом. — перестань, перестань, перестань!  у джея взгляд застелен кровавой вуалью, а переносицу, касаясь области щёк, рассекает порез, не слишком глубокий и длинный, ювелирный скорее. чон янг режет лицо чонсона его же ножом не с целью доставить физическую боль, а чтобы за этим смотрел чонвон и лучше бы плакал. ну и, конечно, шрамов, которых пак так боится, обязательно должно стать больше, и чтобы никогда отныне не получилось не спрятать. потому что джей позволяет себе чересчур многое, потому что чонсон - сын пак сонмо, что навсегда в памяти господина яна останется зверем, детёныша которого он подобрал совершенно по доброй воле, даже если при этом каждый день хотелось накормить его ртутью. или, быть может, растительный яд подошёл бы куда лучше? джей смотрит в глаза то ли жестокому богу, то ли мягкотелому дьяволу, скалясь - изначально чон янг целился разрезать чонсону рот, но тот дёрнулся. неблагодарный. вечно не слушается. на лице господина чона остаются тёмно-бурые брызги крови джея, такой противной и гадкой на вид, даже слизывать, чтобы попробовать на вкус чужие мёртвые мечты, не хочется - мерзко. пак такой же бракованный, как невыносимый племянник, однако от старшего даже никакой практической пользы нет - абсолютно убогий. его кровь окрашена ядом, самим красящим пигментом растений, но отравить ею не выходит, лейкоциты весь токсин поглощают - у чонсона в руках точно лук без стрел.  чонвон вырывается, собирая оставшиеся иссякающие силы в кулак, будто маленькая птица, запертая в клетке из чужих пальцев-прутьев. сонхун и сону, если честно, не знают, что делать. отпустят они яна, что наполовину хромой человек сможет сделать? ринуться навстречу врагу и пасть от первого же удара? ким аккуратно слабо шепчет чонвону, чтобы тот берёг остатки энергии, ведь, если с ним ещё что-то случится, джею будет лишь хуже, а сонхун тем временем перевязывает чонвону ногу рукавом, чтобы кровотечение остановить. слава богу, кажется, венозное, будь задета бедренная артерия, яну было бы гораздо хуже. после пак поднимает озадаченный взор на джейка, кажется, впервые с нечитаемым, серым выражением лица.  дело в том, что джеюн сам по себе довольно пылкий, местами, может, взбалмошный и несерьёзный, пытающийся разбавить такую погрязшую во мраке жизнь какой-то нелепой шуткой, лишь бы стало хоть немного проще, но он всегда очень верный, особенно по отношению к своему товарищу и своей семье. шим и так осознаёт, как крупно оплошал перед почившими родителями, раз оказался в цербере, стал преступником. джейк хорошо дерётся, у него сильное тело и не менее сильная душа, способная разделять две его жизни, не позволяя им слиться и затеряться друг в друге, однако сейчас отчего-то джеюну особо ярко кажется, будто он пополам рвётся, кромсается безбожно сразу с двух сторон: убийство для джейка - предательство всех его оставшихся еле выживших идеалов, но, если он прямо сейчас что-нибудь не предпримет, впоследствии никогда себя не простит. существует, однако, тонкая, практически стеклянная грань между тем, чтобы позволить человеку разрушать себя, и убить его собственноручно. "извини меня, мама,.. папа, но, чтобы спасти своё будущее, я должен пожертвовать прошлым" - в мыслях робким, неуверенным шёпотом скажет себе джеюн, а затем снова посмотрит в глаза сонхуну. они глубоко-чёрные, сегодня особенно: то ли в ночной темени, то ли в вязком ужасе происходящего. тёмно-карие бескрайние омуты притягивают своей напуганной пустотой и свечением полуночного оникса до полного сумасшествия и отчаяния. сонхун в глазах джейка ищет недоуменные ответы на собственные вопросы и так же всецело ему доверяет, а шим в тот же миг готов оборотнем переродиться - монстром, лишь бы только чонсон остался жив, даже если его любовь после в страхе сбежит, ведь "кто-то же должен". джеюн прерывает зрительный контакт первым, пока чон янг разбирается с джеем, медленно вытаскивает свой нож; сзади подкрадывается и бьёт в лопатку, прокручивая.  — нож в спину? серьёзно? как подло. — босс поворачивает к шиму одну только голову, даже не удосуживаясь повернуться всем телом. — вот незадача, кажется, ты проткнул уже отрубленную, отвалившуюся голову моего цербера. мимо, джейк-и.  чон янг стреляет из-за спины, практически в упор, и тратит ещё один патрон. на джеюна.  сонхун незамедлительно бросает чонвона и кидается к джейку, но время в это мгновение словно застывает на месте. чонсон смотрит, как ровно мизерную долю секунды летит пуля, хладнокровный, серебрёный кусок металла, что в эту же минуту врезается в джеюнову грудь так, что туловище назад уносит инерцией, а после шим и вовсе беспомощно роняет своё тело на холодный пол, оставляя рукоятку ножа уродливо торчать из спины босса.  — джеюн, джеюн, шим джеюн! — сонхун даже не замечает, как начинает плакать, истерично и совсем несдержанно. — пожалуйста, смотри на меня, пожалуйста, не закрывай глаза. — на пальцах младшего кровь, пока он пытается затыкать свежую рану замком из ладоней, а на лице джейка горячие слёзы. слёзы сонхуна - живая вода - сейчас на коже остаются ледяными кристаллами. в сердце пака совсем не осталось холода, последние снежинки упорхнули с северным ветром, настолько чуждым позднему апрелю, и пронзительным свистом выстрела. — мы столько всего должны увидеть, сколько всего должны сделать вместе, джеюн-а, пожалуйста… ты говорил, что мы будем счастливыми… — сонхун захлёбывается в слезах и прижимается к старшему со всей силы, стараясь отдать ему всё своё тепло вперемешку с жизненной энергией, лишь бы губы шима не белели так быстро. и джейк только отчего-то глазами влюблённо хлопает, обнимая пака за голову.  — я придурок. — лёгкий смешок, сдавленный болью. — себе клялся, что никогда больше не заставлю тебя плакать, а что в итоге… — шим глухо кашляет, старательно удерживая веки полуоткрытыми, а во рту привкус железа омерзительно смешивается с бесполезным желанием увидеть новый мир вместе с паком. но он всё равно красиво и до мурашек трогательно улыбается. — эй, мы правда будем счастливыми, пак сонхун, — джейк сжимает чужую ладонь несмело и неловко и шепчет. — я подожду тебя лет шестьдесят-семьдесят, а после мы обязательно станем счастливыми, просто, кажется, не в этой жизни. но я отыщу тебя в следующей и, если понадобится, буду искать в каждой из многомиллиардных вселенных, потому что я люблю тебя, и буду любить тебя, даже невзирая на время. и я всегда буду рядом, вытирай слёзы. просто помни обо мне, ладно? я вечно буду за тобой присматривать, а, когда придёт час, только скажи своим сладким голосом "милый", и я тут же прибегу, мой драгоценный ангел.  лицо сонхуна пачкается джеюновой кровью, но он жмётся всё ближе, точно ребёнок, оставленный на морозе с одной лишь свечой, что вот-вот погаснет от любого лёгкого дуновения ветра. но паку нужно это время с джейком, необходимо слышать его огненно-горячее сердце, участившее пульс от шока, видеть его извечно горящие глаза-светлячки, так стремительно меркнущие в исчезающий час.  — джейк… что ты наделал… — чонсон шатается с ноги на ногу и смотрит мутным взглядом, отрицая в себе произошедшее каждой клеточкой, потому что иначе джей, вероятно, просто не справится.  — шим джеюн. — поправляет джейк, кровавыми зубами сквозь пронзающую тысячей игл боль продолжая улыбаться. — приятно познакомиться, пак чонсон. прекращай уже взваливать всё на себя, ты мне как брат, как семья, я бы никогда в стороне не остался. прости, что подпортил лицо, за всё, что наговорил сгоряча, я не хотел тебя ранить. — шим закашливается сильно, выплёвывая кровяной сгусток. — а ещё, чтобы ты знал, сонхун говорил, что считает, я сильнее тебя!  — ты всегда был, есть и будешь сильнее меня, шим джеюн. — чонсон произносит совсем обречённо, смаргивая подступающие слёзы и еле-еле удерживая револьвер в до жути трясущихся пальцах. — поэтому, пожалуйста, будь сильным и в этот раз, выживи, чёрт возьми.  — нет, нет, нет! всё должно было быть совершенно не так! — скандалит чон янг, топая раздражённо и в сонхуна, так рьяно бросившегося к джейку, целится. — это не ваш праздник! сплошная клоунада и трагикомедия…  джей, замечая подобное, сразу же бездумно на автомате валится на чон янга всем телом, бросается грозной фурией, забывая об оружии в собственных руках - лишь бы выбить такое же из чужих грязных лап. чонсон отнюдь не профи в использовании огнестрела, но вот кулаки - однозначное, годами натренированное "да", тем более когда мысли так спутаны и на глазах умирает твой названный брат, в то время как любимый человек медленно и мучительно истекает кровью, а успокаивает его не кто иной, как лис-преступник, на чью помощь, казалось бы, нельзя рассчитывать абсолютно. очередное безумие. они сражаются, борются с миром и самими собой, пытаясь отыскать свой элизиум, обитель душ блаженных в загробном мире, но их в ответ лишь жадно целует вероломный полоумный делирий, крадущий вместе с тем любые надежды и мечты, превращая их в сладкий опиумный сон, от которого вовсе нельзя проснуться.  у чонсона всё лицо в кровоподтёках и не сошедших синяках, но он рвётся, точно злая собака, на человека, что в этом больном чернушном криминале прожил больше двадцати лет, плотно осев на дне социума. бесстрашие, вероятно, похоже на безрассудство. тем не менее нельзя сказать, что жертвенный выпад джейка был совсем уж бесполезным и глупым, быть может, он не попал в жизненно важные органы, случайно или преднамеренно, но, когда чон янг раненой спиной проезжается по полу, нож входит глубже, заставляя капли крови предательски выступить в уголках вечно растянутых в усмешке губ. не сказать, что это зрелище приятное, но почему-то внутри становится на толику легче. когда приходит осознание, что всё же ты борешься с обычным человеком, простым смертным, если быть точным.  пак чужое тело, вероятно, пытается превратить в тесто с фаршем, мешая кровь до появления бордово-красных пузырей и взбивая в мешке-коже внутренности кулаками. и чон янг визжит в экстазе и приторно смеётся, когда бьёт не он, а его, потому что впервые за долгое время, кажется, получает новые ощущения. словно так и должно было случиться. джей должен был встретить чонвона и всё испортить, с ног на голову перевернуть. господин чон на рукоятке ножа держится, точно на шпажке или зубочистке, раздирая грубую, толстую кожу, вонзая в тёплое мясо. чонсон отныне не прячет своей тщательно подавляемой жестокости, отвешивая железным прикладом, каждому удару мысленно находя оправдание: за чонвона, за джейка, за хисына, за кея, за даниэля, за николаса… и так повторяя десятки имён, пока не дойдёт, в конце концов, до своего собственного. безысходность всплывает в памяти что тогда, что сейчас - джей вспоминает, почему стал частью цербера. если так посудить, чонсон - сумма насилия, пережитая сонхуном и джейком вместе взятыми. гадко. босс какое-то время просто лежит, не отвечая ни на одно действие пака, будто болью смакует и своей кровью довольствуется: видом, вкусом, запахом - момент растягивает.  — думаешь, я умру так запросто? я был на твоём месте, джей, я был никем, и у меня никого и ничего не было. я достигал всего самостоятельно, судьба хотела меня сломать, но я вырвал ей глотку и выпил всю кровь. я не раз избегал госслужб, зарабатывал миллионы, которые, между прочим, тратил и на вас, моих непослушных щенков, но что я получаю в ответ? ты пытаешься меня убить? я не сдохну от твоих рук, пак чонсон, ни-ког-да. — оглушительный хохот.  джей видит, как в белках напротив танцует сам дьявол, красными лопнувшими капиллярами тянет свои длинные руки прямиком к лицу чонсона, желая вырвать тому глазные яблоки. пак смотрит слишком нагло, будто они с боссом действительно наравне, но его сердце такое слабое, такое громкое, выдаёт с потрохами все его страхи. страх того, что джейк, устало сомкнув веки, больше никогда их не откроет; страх оказаться злейшим кровожадным чудовищем перед чонвоном, страх вновь потерять сонхуна и уже навсегда. глаза рассказывают правду, вот только сердце говорит куда более красноречиво и подробно - от этого не скрыться, не сбежать. всё вокруг - недолговечность и скорость момента. бесконечности не существует, её никогда не существовало. чонсон, по сути, пытается отвоевать один лишь ничтожный миг, шанс прожить чуть дольше - каплю в океане, однако в итоге парадоксально спускается лишь ко дну кровавого водоёма. сразу после рождения у них с чонвоном этот шанс отняли. у яна перед глазами туманная поволока, плывущая радужными кругами и раздваивающая всё без разбору, но его пальцы всё равно слепо тянутся куда-то к очертаниям джея, он его узнает в любом случае, всегда отыщет в злой темноте. и пак не смотрит, но всем телом чувствует, куда падает взгляд чонвона.  кожу до крови целуют холод и мрак. ладони джея вместо того, чтобы ответно тянуться к яну, сжимают револьвер безнадёжно сильной хваткой, избирая мишенью чужую голову. не одну из голов цербера из царства мёртвых, голову человека, пускай и место тому в самом аду. проснуться и забыть всё, словно страшный сон, не выйдет, чонсон не спит, но он отчего-то всё равно закрывает глаза, когда вплотную прислоняет оружейное дуло к морщинистым складкам на лбу то ли брезгливо, то ли испуганно. кисть чон янга, держащая пистолет, коленом вдавлена в украшающую пол плитку, и он почти бессилен, однако ощущения, будто победа совсем близко, почему-то всё нет. осталось лишь выстрелить.  — ни-ког-да. — шёпотом повторяет чон янг и со всей дури поднимается прессом, выбивая кольт неожиданно и врезаясь лбом в чонсонов такой же окровавленный лоб до звона в ушах и скрежета челюстей.  напоминает кровавый дождь, чьи капли-слёзы без умолку стучат по подоконнику, а после образуют скоплениями узорные глубокие лужи, похожие на облака, только на земле. джей с боссом хаотично катаются по полу комком из рук и ног, обрывая клочья одежды, размозжёвывая лица всё больше, пытаясь разбить черепа друг друга о кафель или прострелить их же, и вокруг только тянутся кривые багрово-бурые следы, подобные тем, что сейчас широко растекаются под чонвоном и джейком.  — давно думал, что вам с шимом нужен третий в команде. правда, кажется, теперь у нас просто замена. — хрипло кряхтит чон янг, за волосы чонсона оттягивая от себя. — как тебе вот этот вариантик? — указывает на яна. — знаю, он выглядит совершенно не внушительно, но ты ведь уже в курсе его исключительных особенных способностей? мне лишь интересно, умудрился ли ты их проверить… думаю, вряд ли, раз всё ещё ножками по земле ходишь, но это поправимо, не переживай. ты напомнил мне меня, знаешь, я тоже никогда не мог поцеловать человека, которого любил больше всех в своей жизни, однажды я позволил себе это, и после весь мой крохотный мир в мгновение рухнул. это большая честь для тебя, джей, - прочувствовать то, что перенёс я, гордись этим. и умри достойно. — глава цербера за шкирку выхватывает чонвона из рук сону, и ким изо всех сил пытается удержать яна рядом с собой, не замечая, как вдруг взглядом встречается с главным врагом своей мачехи. тот только улыбается многозначительно. — ай-яй-яй, у меня здесь, оказывается, ещё и крысёныш-лисёныш. джей когда-то называл мне имя какого-то ким сону, не ты ли это, случайно? трясись и плачь от страха, голубоглазая сволочь, я быстро закончу с ними и займусь тобой. но, учти, таким как ты я не позволяю умереть медленно и почти безболезненно, с тебя я по куску плоти срезать буду, наслаждаясь тем, как ты кричишь, а потом отнесу твою голову на подносе идиотке харуки, что пустила тебя ко мне в одиночку. она, видать, до ужаса жалкая и слабая сейчас, сама залегла на дно и послала ко мне какого-то мальчика, как нелепо, мне за неё даже стыдно. впрочем, подожди ещё минутку, мы обсудим это чуточку позже.  чон янг еле стоит на ногах, блюёт кровью, спотыкаясь на ровном месте, из спины всё ещё виднеется мятежный нож, а в руках под пистолетной рукоятью затылок джея, к которому вот-вот присоединится ещё один. господин чон берёт чонвона за лицо и грубо, точно двух кукол, заставляет яна и пака насильно коснуться губами, а затем крутит из стороны в сторону, вжимая их лица друг в друга.  чонсон смеётся; обнимает младшего со спины и лишь целует нежнее, пачкаясь чёрным цикутоксином, потому что даже так, находясь при смерти и вкушая смертельный яд с любимых губ, джей отчего-то чувствует себя живым.  — я так старался быть сильным ради тебя, чонвон-а, прости, что тебе приходится видеть меня таким. я бы так хотел сейчас забрать всю твою боль себе, мне жаль, что я осознаю то, что все хотели сделать для меня то же самое лишь тогда, когда дороги назад уже нет.  — не извиняйся, чонсон-хён, не трать на это наше общее время, давай лучше побудем вместе, пока есть возможность.  оставляя кровавые отпечатки ладоней на чужих скулах, пак одними губами бесшумно произносит "люблю" и падает навзничь, изображая агонические судороги. у сону в этот момент, кажется, практически останавливается сердце, когда он во всей красе видит, что из себя представляет тот самый "необъяснимый диагноз" яна, но чонвон и сонхун, вероятно, понимают, в чём дело. "побеждает не сильный, а хитрый" - кредо ногицунэ, должно быть, звучало бы именно так. чонвон падает на грудь джея следом, убивается горем, начиная задушенно кричать и стучать о пол кулаками, тем самым скрывая чонсоново дыхание, а сонхун, накладывая хоть какую-нибудь ничтожную повязку из ткани собственной одежды, моментально окрашивающуюся в красный, с трудом отрывается от теряющего свой цвет лица джеюна и кидается в сторону яна, точно пантера. "на этом месте должен был быть джейк, но родной брат, пожалуй, тоже подойдёт" - про себя думает чон янг, довольно хмыкая, и лишь сильнее распарывает себе спину, ведя застрявший там нож вниз, чтобы достать. необходимо нашинковать бесстыжую лисицу как-никак.   босс цербера идёт к сону томительно медленно, вяло и крайне неграциозно переставляя ноги, оставляя после себя длинные кровавые полосы-реки, но тем не менее улыбается разбитыми губами так, что жутко становится даже смотреть на него, не то что представлять, как с ним драться. у кима тем более даже в руках ничегошеньки нет, а у чон янга полузаряженный пистолет и нож, истекающий его же собственной кровью. сону, не глядя, ползёт назад, но упирается в стену. выхода нет. "приготовься" - ким жмурится, слыша чужие тяжёлые шаги, и только прячет лицо в коленях, как вдруг воздух внезапно режет ещё один звонкий выстрел. сонхун берёт револьвер чонсона и стреляет господину чону точно в голень, чтобы остановить и ещё сильнее замедлить. босс, должно быть, с грохотом собственных костей, падает на одно колено, выискивая опору скользкими от крови ладонями. он не оборачивается, чтобы позади никто не увидел, но рычит себе под нос с досадой и еле подавляемым гневом. "жалкий мусор". — да почему же вы всё ещё не сдохли?!  чонсону, помнится, необходимо было увидеть ещё одну пару голубых глаз, подобных замёрзшей луне.  а сону до последнего надеялся, что она не решит объявиться после того, как её планы были нарушены. — оставьте это мне, парни. — ким хэвон заходит в залитый грязно-алым кабинет, точно в королевский бальный зал, пафосно поправляет слегка меховой воротник и уверенно обнажает катану, словно она ничем в своей жизни кроме этого и не занималась. она похожа отнюдь не на карточного шулера былых времён, на настоящего члена якудза, коих и ненавидела, и боялась. будто чтобы победить самое огромное зло, исполнить наконец свою месть, она должна стать кем-то другим, кем-то в разы более сильным. госпожа ким надевает не маску лисицы, её лицо срастается с личиной монстра, чтобы позволить ей завершить начатое и навсегда упокоить собственную вечно взволнованную душу.  — легка на помине. — тяжело выдыхает чон янг, плюхаясь на зад, точно ребёнок, учащийся ходить. сосредотачивает всё внимание на новой гостье. — добралась нормально? не заблудилась? — одна милая леди со спущенными шинами по дороге сюда подсказала мне нужный путь, не беспокойся.  — харон-то? неужели ещё одна интересная мне женщина оказалась гнусной лисицей? эх, я, наверное, даже не удивлён, она, даже сидя на члене, задавала чересчур много вопросов.  — будто ты бы ответил на них при других обстоятельствах. язык бы тебе вырвать за подобные комментарии, козлина.  — не груби. неплохо выглядишь, кстати. думал, отшельническая жизнь помотает тебя сильнее.  — боюсь, не могу ответить тебе аналогичным комплиментом. наблюдать падение твоей империи так завораживает, отчего же я не увидела ни одного пса, войдя в здание? твои верные щенки бросили тебя, ян чонсок? более того, смотрю, цербер самолично глодает аидовы кости. твои ребята нехило так тебя потрепали.  но чем во имя этого пришлось пожертвовать?  чонвон поднимает измазанное ядом лицо, нездоровое на вид, так как вот уже несколько часов его бедро ковыряет серебряный коготь-пуля, и старается хотя бы мельком рассмотреть что-либо чётко, щурится, пока болезненные зеленовато-жёлтые синяки сползают от переносицы вниз по щекам, огибая нижние веки. джей из раза в раз пытается встать, но практически разваливается на куски, а на лице его вообще нет ни единого живого места, точно он искупался под кровавым душем. сонхун смотрит опустошённо и потерянно, красными от слёз, раздражёнными солью глазами, а глаза джейка так уже и вовсе закрыты. шим просто-напросто устал сопротивляться этой фальшивой дремоте. сону, дорогой сын ким хэвон, в углу калачиком жмётся, то ли радуясь тому, что ещё вроде как цел, то ли мысленно проклиная себя за это. он ничего не может сделать, не может никак помочь, только смотреть и молиться, чтобы этот ужас закончился побыстрее. на его пальцах кровь чонвона, а вокруг море крови всех остальных, и киму совсем недавно озвучили, что он следующий. голоса в голове вопят, доносясь, кажется, даже за пределы черепной коробки, и паника сковывает кисти сону, обвязывая их тугим электропроводом - кима прошибает дичайшим страхом так, что неугомонное сердце в груди, содрогаясь, глохнет. сону знал, что мачеха достаточно многолика, однако сейчас она выглядит совсем-совсем иначе, в ней не осталось ничего от тёплого материнского образа, только бездушный, бесчувственный воин, не видящий ничего, кроме своей цели. босса группировки её заклятого врага.  — это ведь наш бой. только наш с тобой, чонсок-а. так вставай и дерись со мной, давай наконец сведём счёты.  — фамильярничать вздумала? я тебя одной пулей, даже не целясь, на тот свет отправлю.  — не забывай, я тоже твоя нуна, сок-а.  — заткнись. — чон янг с трудом находит равновесие, но поднимается на ноги, вновь отхаркиваясь горячими кровяными порциями; смотрит исподлобья, крутя нож в слабеющих пальцах и постукивая ногтем по металлическому корпусу пистолета.  — лови, урод. — госпожа ким сбрасывает туфли и бросает одну из них в сторону ян чонсока. пользуясь чужим мимолётным замешательством, резво бежит навстречу, вперёд выставив голый клинок.  важен каждый миг, каждая секунда.  сону прикрывает уши ладонями, а джей, упираясь в локти, притягивает чонвона к груди, закрывая тем самым глаза, ведь происходящее действительно и звучит, и выглядит объективно плохо: у хэвон по огнестрельной дыре ниже каждой ключицы, в опасной области от сердца - украшенные свинцом кровоточащие лёгкие, и живот чон янга насквозь пронзает японский меч. — я не умру, не умру, не умру. — господин чон вторит умалишённо, но каждое его слово только вновь сопровождается кровотечением изо рта. — я не проиграю, не проиграю, не проиграю. не тебе, харуки, только не тебе…  — скотина, мне же больно. — хэвон давит катаной сильнее, вставляя её прямо до рукояти, и проворачивает. губы и подбородок окрашиваются ярко-красным, артериальным, должно быть. она давится, захлёбывается, задыхается. — чтобы ты знал, когда я встретила кацуми, ну или харон, называй, как хочешь, я ужаснулась. я ужаснулась тому, как ты мог видеть дорогую чиэсу в ней, ведь, какими бы похожими они ни были, это всё равно не она. ты омерзителен. так выглядит твоя любовь к нуне? ты нашёл ей замену, так ещё и чуть ли не точную внешнюю копию, тебе не стыдно? ты давно проиграл мне, чонсок, ещё тогда, когда перепутал меня и чонху, ты всегда мне проигрывал, начиная с того, что ты собственноручно разрушил её жизнь и жизнь её сына, заканчивая тем, что ты банально жалок до той степени, что свои романтические несостоятельность и неполноценность восполняешь за счёт глупой девки-фальшивки, что всё это время вешала тебе лапшу на уши.  — не смей меня судить! — чон янг тратит последние силы на крик, но всё равно издаёт его, попадая окровавленной слюной прямо на лицо госпожи ким. собирает остатки былой мощи в кулак и бешено ударяет вплотную прижатую к нему женщину дрожащим ножом в спину несколько раз, делая ту похожей на решето. — закрой свой рот, закрой!  — я тебе небольшой прощальный подарок приготовила. — улыбается ким, распахивая душный полушубок и нажимая на кнопку обратного отсчёта. — надеюсь, последние минуты своей жизни ты проведёшь наиболее мучительно, а после от тебя и твоей организации абсолютно ничего не останется.  10:56…  босса цербера, и без того еле-еле держащегося лишь на одной ноге, беспомощное тело хэвон тянет вниз с колоссальной силой, и они падают вместе, глава лисов всем весом валится на чон янга. живот ким назойливо и пугающе тикает, и этот звук, к счастью или к сожалению, отрезвляет мгновенно, выбрасывая в кровь новую порцию адреналина.  — почему… почему ты не умер, чонсон? — господин чон поворачивает шею в сторону джея и чонвона и спрашивает совсем обречённо. — разве у чонвона не ядовитые губы?  — отец и тут хорошо постарался. — с ехидством отвечает пак, бессильными руками прижимая младшего всё ближе.  — что же, с днём рождения, джей, считай, что родился заново. тут, правда, ещё осталось немного… — босс немеющими пальцами нащупывает свой пистолет. — я не могу сказать: "до свидания, ян. до встречи под ивой". в аду не растут никакие деревья. впрочем, уходить, должно быть, стоит достойно, поэтому я даже прощаться не стану. только вот, чонвон, давай уйдём вместе? чтобы никого из этой проклятой семьи ян наконец не осталось. — чон янг поднимает кисть и направляет оружие на чонвона.  стреляет.  хэвон ловит его локоть, наспех смещая прицел вверх и вправо по отношению к ней. последний патрон после двойного щелчка летит в огромное панорамное окно, пуская по нему паутину трещин, и ким улыбается помято, но довольно: она уберегла чонвона, вот только, кажется, сону спасти от самой себя не смогла.  — прости меня, сону-я. я не сумела стать тебе достойной мамой. — хэвон поворачивается к пасынку, пытаясь отыскать опустошённым взглядом его красивые лисьи глаза, даже несмотря на ужас и растерянность. — пожалуйста, убегай, пока есть время. ты можешь не прощать меня после всего того, что тебе пришлось пережить за все годы навязанной жизни ногицунэ, после всего того, что тебе пришлось сегодня тут увидеть, но лишь постарайся понять, что я уже не могла по-другому. моя миссия выполнена, как глава лисов, хочу поручить и тебе последнюю: живи, как сказала одна моя старая знакомая. у тебя ещё есть шанс на это.  — а как же ты? как же мои друзья? — ким и сам не понимает, к чему использует последнее слово. — я не уйду один.  — хочешь обратиться горкой пепла? пожалуйста, не глупи, посмотри на меня, на них, полуживых, ты всех не спасёшь. время и так на исходе, не упрямься.  — я не уйду без них!  — спасайся, сону. — сонхун встаёт с пола и, приближаясь, услужливо подаёт киму руку.  — но… ты ведь спокойно можешь уйти вместе со мной? ты вроде не особо ранен… — да, я могу, но, если я сейчас уйду, моему любимому придётся ждать меня шестьдесят-семьдесят лет, а я пока не готов отпустить его так надолго. — пак улыбается явно наигранно, ведь глаза его, слезясь, подчистую выдают всю правду. сону принимает его помощь. в голове вдобавок возникает образ нишимуры, красивого, взрослого, статного, он был совсем не таким, когда они только-только начинали встречаться, и у кима ноги подкашиваются лишь от мысли о том, что рики по неосторожности старшего мог оказаться здесь же.  хэвон не задумывалась, когда жала кнопку, ослеплённая яростью и местью. парочкой извинений определённо не отделаться, и она знает, что ещё может всё изменить, просто назвав цвет нужного провода, однако внутренняя борьба между харуки из ногицунэ, живущей отмщением за свою любовь, и замужней госпожой ким, владеющей парой-тройкой небольших кафе, почему-то не позволяет ей этого сделать. точно язык в самый необходимый момент завязали узлом. хэвон слышит, как замедляется дыхание чон янга, и всё равно хочет уничтожить и его штаб впридачу, категорически не умея останавливаться на достигнутом. алчность - это грех, и он не давал ким покоя абсолютно всегда. она давно согласилась принести себя в жертву, это её выбор, однако это ещё не означает, что у неё есть право жертвовать кем-то другим. её слова вечно не вяжутся с собственными действиями, мыслями и чувствами. быть может, она и хочет измениться, но уже с трудом может. 07:23…  — это ведь вы дети пак сонмо? — госпожа ким привстаёт на предплечьях, желая меньше прикасаться к до глубины души неприятному ей человеку, однако полноценно подняться не может, вжимая привязанный к собственному телу детонатор чон янгу, должно быть, прямо меж треснувших ребёр, бороздя свежую открытую рану. она выглядит слишком подавленно и отчаянно, чтобы её ненавидеть, но, с другой стороны, возможно ли её простить? она здесь, в здании цербера, отнюдь не для того, чтобы кого-то спасти, она лишь пришла за своим, не желая взирать на дальнейшие потери и последствия.  сонхун и чонсон неловко безмолвно кивают, ума не прикладывая, что вообще можно ожидать от этой сумасбродной женщины.  внутри хэвон постепенно разрастается пустота - чёрная дыра, утягивающая за собой весь смысл её жизни. она умирает душой и телом одновременно, ведь каждый миг после смерти госпожи ян для старшей, как бы она ни старалась искать другого пути для себя, был пропитан одними только негативом, болью и ненавистью.  — странно. я полагала, что, вновь встретившись с вами без всяких посредников в лице профессора пака, захочу покромсать вас, прямо как ян чонсока, так почему же я смотрю вам глаза в глаза, но ничего при этом не чувствую? я вообще ничего теперь не чувствую. — с глаз хэвон равнодушно стекают слёзы, которые она, кажется, даже не замечает, не ощущает на коже. — почему?  — вероятно, вы лишились смысла жизни, потеряли себя. — чонвон тихо-тихо озвучивает мысль, что, вероятно, пронеслась в сознании каждого. — вы не одна, но вы одинока. вы свидетель своей победы, но не победитель. и где-то внутри вас, по всей видимости, совесть предательски шепчет о том, что данное зрелище того не стоит, равно как и не стоит невинных жертв. вы осознаёте невиновность братьев пак, они минимум никак не провинились конкретно перед вами, поэтому не можете ни ликовать, ни сочувствовать. вы пытаетесь быть человечной, это видно, однако вы слишком замарали руки, чтобы остаться таковой, тётушка ким. но, пожалуйста, вы говорили, что я могу обратиться к вам за помощью, я прошу вас, не дайте умереть всем нам.  — но как же цербер… разве… разве я не увижу конца? крушения? не заставляй меня считать, что все мои потуги были напрасны, вон-ни, это несправедливо. — разве то, что делаете вы, в таком случае справедливо?  хэвон кажется, будто на смертном одре она сходит с ума окончательно, потому что просто не может смотреть чонвону в лицо. перед глазами словно совсем зелёная, молодая и неопытная янаги чиэса, ян чонха, до невозможности красивая, у ким всегда рядом с ней содрогалось сердце, а, главное, ещё имеющая надежду и право на очищение. больше, чем день её смерти, хэвон помнилась лишь ночь их первой встречи. момент, когда родились их чувства, мгновение, когда появились их совместные планы. госпожа ким видит сына ян, раненного в ногу и не способного сбежать самостоятельно, однако всё, что он делает сейчас - не мечется в панике, только обнимает человека, которым, видимо, сильно дорожит, того самого пак джея, сына пак сонмо, отравившего и чонху, и чонвона, но у яна почему-то абсолютно нет к нему никакой ненависти или неприязни. и хэвон, вероятно, лишь снова не может ответить на свой извечный вопрос "почему?". но ведь, если подумать, всё достаточно просто. потому что это не чонсон и не сонхун искалечили судьбы матери и ребёнка давным-давно, они такие же жертвы обстоятельств, причём из-за появления чонвона с особенными ядовитыми губами куда сильнее распалившие интерес профессора пака к созданию устойчивого к яду мутанта, подвергнутые, по сути, тем же самым пыткам. хэвон не может принять тот факт, что они условно по одну сторону баррикад, даже если находятся в разных организациях. они презирают одних и тех же людей и довольно заслуженно, но у них нет действительных оснований презирать и друг друга.  чонсон, однако, видит в хэвон себя, а она, заглядывая в застланные кровью чернильные омуты, странным образом застаёт в них своё отражение, не только внешнее, но и внутреннее. язык тела джея говорит сам за себя: он будет защищать чонвона до последнего вздоха. пак измотан и слаб, однако за младшего держится мёртвой хваткой, будто он его маленький оберег от всех несчастий, самый ценный. когда-то ким была такой же, когда ей было, кого и что защищать. джей, признаться, находит это несколько вздорным и несуразным, но почему-то ему как никому другому удаётся найти хэвон толику оправдания. эта женщина, как и сам чонсон, холодна и безэмоциональна во многом, однако, когда удаётся хоть немного коснуться людского тепла, тем более подаренного близкими, она тут же показывает свою чувствительность и ранимость, раскрываясь, подобно морской раковине, но это вместе с тем делает её уязвимой и хрупкой. джей сейчас, даже если всё вокруг меркнет, показывает таящийся внутри него жемчуг во всей красе, он достиг того пика, когда сумел признаться в любви, позволив её себе, когда признал свою неисключительность перед джейком, переступив через прибитые гвоздями установки нелюдимого нахала в собственном сознании. он не универсальный солдат без прошлого и будущего, живущий одним днём, ему есть, за что держаться. а хэвон, когда-то свято верившая в возможность исцеления всех их с ян общих ран, теперь лишь наносит и себе, и окружающим новые, заклеив отрицанием ситуации любые трещины в собственной битой ракушке.  — мама, пожалуйста, останови это. — сону аккуратно и трепетно переворачивает тело мачехи на спину, снимает её с босса цербера, временами всё ещё сокращающегося от спазмов и пачкающего пол очередным кровавым потоком. — в конце концов, неподалёку есть обыкновенные жилые дома, где живут самые простые люди, что могут пострадать из-за тебя.  одежда хэвон залита ало-бордовым, мокрая и тёплая, а вот руки холодные, словно фарфоровые, но все в кровавых рубинах. а вот картина в глазах лидера ногицунэ давно чёрно-белая, все цвета оттуда украли бесстыжие псы, не знающие своего места. её краски утащил и злой ёкай лисицы, в тот момент, когда затушил рыжий огонь в собственных склерах, не сумев признать своих же ошибок и научиться жить дальше. синее пламя отныне горит по-другому. сону смотрит приёмной матери в глаза с надеждой и мольбой, тщетно пытаясь останавливать кровотечение, но досягаемое поле зрения женщины сужается, и всё становится менее и менее чётким. непривычная голубизна радужки при подобном случае бросается взору особенно сильно, и хэвон уже не видит самого сону, только результат своего "особого" воспитания, печальный и сломанный, отражённый в глазах-северных звёздах. госпожа ким навязала своему пасынку определённую идеологию, совершенно не заботясь о том, подойдёт ли она ему, даже не так, заслуживает ли сону этого? это не награда, не честь, это наказание.  на таймере тем временем остаётся около трёх минут, и хэвон осознаёт, что даже в лучшем из исходов, если сону-таки успеет хотя бы сбежать с лестницы с десятого этажа, он не сумеет отдалиться на достаточно безопасное расстояние. потому что как никогда драгоценное время они потратили на разговоры, быть может, и не совсем пустые, однако будут ли они впоследствии действительно иметь какой-либо смысл? всё утрачивает любое значение, если жизнь обрывается, невозможно более исполнить мечты или достигнуть цели, нельзя что-либо изменить или измениться самому. сону смотрит, как в небытии растворяется секунда за секундой, вся жизнь проносится перед глазами кадрами из фотоальбома, и ким пытается ухватиться хоть за один из них, чтобы не было настолько страшно. сону почему-то вновь вспоминает о рики, думает о том, что почувствует младший, когда узнает, что случилось с его лучшим другом, бывшим парнем, одним из лучших студентов его университета - людьми, что так или иначе мелькали рядом. сону, впрочем, никогда не отличался особым героизмом и решительностью, он в основном делал то, что ему говорили, так почему же сейчас кима всё больше и больше переполняет чувство, что он определённо должен что-то сделать?  сону судорожно прикасается к валяющемуся на полу карманному ножику, по всей видимости, принадлежащему чонсону, и, обтирая с него непонятно уже чью кровь о собственные штаны, начинает снимать с матери бомбу треморными руками. тут и верёвки, и изолента, будь у госпожи ким возможность, она, должно быть, даже пришила бы к себе взрывное устройство, лишь бы только быть уверенной в том, что сумеет проводить чон янга до ворот самой преисподней. в мыслях царит полный хаос, возвышаясь и властвуя над всем благосклонным, и всё тело будто в приступе лихорадит, бросая из жара в холод и обратно за считаные минуты: вены на лбу некрасиво от нервов вздуваются, сопровождаясь липкой испариной. круг девятый и снова круг первый.  чонвон молча наблюдает за тем, как ким тонет в приходящем ощущении скорой потери, пронзающем все внутренности и потрошащем мозги, ранения его мачехи, как бы ни хотелось, смертельны, однако ян отчего-то не решается вмешиваться в их диалог, пытаясь ускорить или, быть может, отсрочить стремительно надвигающуюся катастрофу. потому что чонвон нехотя, но успел понять, какую роль он играет для сону в отношениях между ним и его приёмной матерью, потому что хэвон в этом плане немного предвзята, заведомо предрасположена к чонвону из-за чувств к его маме, но и к сону она порядком за все годы привыкла. ян просто не хочет рушить момент прощания матери с сыном, свой он упустил когда-то, загубив собственноручно, и не может теперь повторять свои же ошибки, ломать подобный, словно хрустальный, крошечный и ничтожный миг снова.  чонвону всего двадцать, и от ужаса в данный момент дрожат даже пальцы на ногах: ян не раз, конечно, представлял свою смерть, однако не предполагал, что вскоре окажется к ней столь близко. вокруг уже лежат несколько практически неподвижных тел, точно в поле белых и красных маков из камня и крови. белый мак означает "я хочу тебя утешить", красный - "давай любить друг друга, пока у нас есть время". джей успокаивающе-робко гладит младшего по голове и про себя считает каждую оставшуюся им секунду, проглатывая ядовито-ртутное "я умру раньше, чем смогу быть с тобою вместе". сердце джейка, вероятно, благодаря лишь его выносливому организму, сейчас всё ещё бьётся, приблизительно дважды в четверть минуты, но для сонхуна каждый удар точно божественное благословение. пак едва прижимается, боясь сделать больно, удерживает вес собственными силами, но тем не менее позволяет себе прикасаться к старшему: ведёт невесомо-нежно по очертаниям его шрама, остывающим губам и чуть свалявшимся прядям волос; вплетает пальцы в чужие, бесполезно надеясь, что его руку также сожмут в ответ, проводит по мягким ресницам, тщетно стараясь вызвать хотя бы лёгкое зажмуривание, что уж говорить об открытии век. джеюн всегда умудрялся выуживать сонхуна из его бесконечно идеального образа в чужих глазах, джейк не заставлял младшего вновь и вновь самоутверждаться не пойми перед кем и с какой целью, шим влюбился в пака абсолютно по-детски невинно и трепетно, не за его результаты, а за то, кто он, и просто потому, что он это он. теперь сонхун искренне пытается сберечь каждое мгновение рядом, лишь бы только по новой не обрасти равнодушными айсбергами.  01:45… — я прощаю тебя, мама. — сону заглядывает мачехе в глаза, принимая то ли её скорую кончину, то ли свою в том числе. уже не умоляет и не требует, просто, кажется, смиряется, вспоминая то, на что хэвон шла ради осуществления своей мести. киму больно от собственных слов и мыслей, но он желает подарить ей долгожданное, полное успокоение. нишимура вот, например, точно умеет прощать, и сону хочет верить, что он научился этому именно у него. сожаления и обиды ничего не будут стоить после смерти. — вот только в выполнении твоих заданий я, кажется, плох. — улыбается скомканно.  — с-…  "синий провод" - хотела бы признести госпожа ким, даже если её душа при этом окончательно надвое разорвётся. её терзают сомнения, её испытывают на прочность муки совести, ведь, если все годы после смерти ян чонхи её брат жил по большей мере именно жизнь чон янга, дикого и жестокого главаря преступной банды адского трёхглавого пса, ким хэвон, наоборот, пускай и довольно часто не пренебрегала своей ролью харуки из ногицунэ, но в большей степени проживала монотонную жизнь именно в качестве жены и матери, и это, вероятно, и заставляет её мучиться сейчас. крупицы доброты подобны огненным искоркам для хвороста - одна упадёт, всё всполохнет тут же. слова сону о прощении обжигают, а его случайно упавшие на лицо мачехи слёзы - ожоги с навечно оставшимися впоследствии шрамами. хэвон не хочется задумываться о том, действительно ли она пасынка по-настоящему любит, боясь обмануться. впрочем, сону на её месте обманывался, примерно начиная с момента заселения ким в их с отцом доме. способ обезвреживания бомбы, однако, в любом случае застревает у хэвон поперёк горла ледяным лезвием, что чон янг, возможно, даже сломанной рукой неожиданно резко вонзает ей в шею, протыкая голосовые связки.  — ты не сможешь спеть свою смерть, ким хэвон, и я не дам тебе погибнуть каким-то там "героем". тем более ты должна была умереть более двадцати лет назад.  еле выдавленная "с" вполне может быть "сону", "сынок", возможно, даже "спасибо", и женщина бы, честное слово, продолжила начатую фразу, если бы физически могла это сделать. открытое сильное артериальное кровотечение уже никак не сопоставимо даже с медленным умиранием, летальный исход наступает практически сразу, и хэвон только и может в шоковом состоянии открывать и закрывать рот, выпуская оттуда, к сожалению, отнюдь не водопад из чёрно-красных розовых лепестков, только багряную мокроту вперемешку со слезами и кровью. в состоянии предсмертной агонии, пока работают компенсаторные механизмы, направленные на борьбу с угасанием жизни организма, госпожа ким лишь успевает спешно и наверняка неразборчиво и непонятно указать на цвет своих глаз прежде, чем их навсегда закроет. впервые, должно быть, хэвон сделала выбор в пользу будущего, причём чужого, а не собственного прошлого. — чёрт возьми, ты что неубиваемый?! — кричит чонвон, в панике, вероятно, теряя ощущение ноющей в бедре боли. он уже смирился в ожидании конца, так почему же этот неугомонный ян чонсок всё никак не может принять своего? — я же сказал, что меня не убьют какие-то сопляки и старая безмозглая тётка. я столько раз был на пороге смерти, что состояние агонии просто-напросто растянулось. тренировка. — чон янг роняет нож, тот самый, что принадлежал джейку, и растягивает отёкшими пальцами на своём лице довольную улыбку, испытывая трудность пошевелить мимическими мышцами самостоятельно. — впрочем, из тысячи кусочков я, конечно, фениксом не восстану, но давайте же напоследок наконец зажжём бенгальские огни. не будем забывать о сегодняшнем празднике.  — достал. — сонхун приближается со скоростью смерча, обрывает клок ткани с рукава и проводит им сначала по измазанному цикутоксином с чонвоновых губ подбородку чонсона, а затем по лицу босса цербера. — не смотрите так, мне не жаль. пусть это называется самообороной. да и он всё равно уже не жилец, равно как и мы.  00:12…  — я перерезал.  00.11.  сону мерещится, будто у него кисти рук целиком и полностью в змеиных укусах, когда он смотрит на торчащий в две стороны голубой провод и застывший таймер. он сделал это, не будучи окончательно уверенным в правильности выбора, выходит, был готов пожертвовать всеми, пан или пропал. глаза плачут уже просто автоматически, а наступившая реальность остаётся где-то за пределами сознания. мачеха лежит, с ног до головы усыпанная кровавыми цветами, и, можно поклясться, она отчего-то улыбается. быть может, видит хороший сон?  госпоже ким странным образом чудится солнечный весенний день, где она сидит у ручья под широкими раскидистыми ветвями плакучей ивы. хэвон там совсем ещё юная, с не перекрытыми косметикой веснушками и глазами ребячливыми, яркими и счастливыми, поправляет шляпку одной рукой, прокручивая после косички на пальцах, а второй тянется к любимому лицу, такому же светлому и по-детски невинному. рядышком на небольшом пледике от лучей солнца прячется её любимая, дорогая янаги чиэса, ещё не знающая страшной зависимости, не имеющая ребёнка, рождённого в результате нечеловеческих пыток, не запятнанная чужими грязными отпечатками ладоней и губ. и хэвон тогда ещё совсем не была маниакальной, вечно печальной и злой, наслаждаясь каждым моментом, проведённым вместе с чонхой, умея ценить важные мелочи. волосы ян послушные, шелковистые, хэвон расчёсывает их заботливо и нежно, вдыхая запах кондиционера с ванилью, желая этим ароматом упиться и задохнуться, потому что младшая ну просто до невозможности прекрасная, неотразимая, невероятная. она играючи целует её щёки поочерёдно, а затем короткими поцелуями метит и лоб, и подбородок, и глаза. глаза глубокие, чёрные, цвета ночного неба без всякой серебряно-голубой луны и звёзд-алмазов. словно ничего из того, что они пережили, и вовсе никогда не было.  — я заждалась тебя, онни. я так сильно скучала. — хэвон, не сдерживая и не скрывая слёз, бросается к чонхе с объятиями, виснет на шее, прижимая к сердцу так крепко, как только ким вообще могла.  — я тоже хотела поступить правильно…  — я знаю. — чонха заправляет хэвон выбивающиеся прядки за уши и проникновенно смотрит в глаза. — всё позади. — целует в нос.  с навеки сомкнувшихся глаз госпожи ким по вискам скатываются мелкие дорожки слёз, но губы парадоксально застывают в вечной едва заметной улыбке.  ей больше никогда не снились кошмары.  признаться честно, смелый или бездумный выпад сонхуна оценить как-либо достаточно сложно. никто, конечно, не произнесёт этого вслух, но ведь все понимают, что помимо сказанного паком "он уже не жилец" где-то внутри себя он проглотил шипастое "за джеюна". чтобы ускорить смерть чон янга вполне можно было воспользоваться револьвером, и это если не обращать внимания и на скорый взрыв, что, слава предкам, так и не произошёл, но сонхун всё равно этого не сделал. потому что смерть от яда более долгая и мучительная, и чонвону бы счесть этот несколько грубый именно по отношению к нему поступок за то, что его снова решили использовать, но яну на удивление безразлично. дядя с мамой, в конце концов, хотя бы умрут одной смертью. да и на самом деле сил и желания пожалеть чон янга нет совершенно, куда больше сейчас жаль сону, вновь лишившегося матери. ким хэвон, безусловно, далека до эталона хорошей мамы, однако напоследок она успела доказать, что у неё всё-таки, как бы порой ни думалось обратное, сердце есть. и у неё после этого наконец мир и покой в душе расцветают, вечный кошмар спустя сотни ночей обращается сладким сном. её смерть - искупление и освобождение, долгожданная встреча с любимой после невыносимо долгой разлуки. она бы, возможно, смогла жить и дальше, но, хочется верить, там, рядом с чонхой, ей будет спокойнее. больше всего на свете хэвон хотела быть с тем человеком, которого она, не переставая, вспоминала каждый божий день, о ком думала ночи напролёт неустанно. теперь они снова могут быть вместе, встретиться под ивой и сдержать все свои обещания, даже если всё случится в следующей жизни. смерть чон янга ощущается совсем иначе. пошедшая по швам утопия цербера выпустила наружу очередного монстра из него, жадно желающего клыкастой пастью захватить всего да побольше - таких уже не вразумить, только пересилить. быть может, сочувствия заслуживает маленький ян чонсок, запутавшийся в себе и связавшийся не с теми людьми, но чон янг, в которого он вырос, уже просто не нуждается в чьём-либо прощении, он и не раскается ни за что. его смерть - наказание, не такое страшное, конечно, как разящая совесть, однако даже совесть не станет грызть настолько гнилое и тухлое мясо. его наказанием будет позорное и бесславное забвение.  после всего босс цербера, в конце концов, умирает так нелепо и глупо, а главное, будто невидимкой для всех, никакого былого величия. выживших сейчас окружает лишь радость спасению и радость друг за друга, корчащийся отравленный мужик с кучей ножевых, страшнейший грешник, сотворивший на земле личное адское жерло, уже никого не волнует, он всеми оставлен. глаза спасшихся на мокром месте, и эмоции крайне смешанные. оглядываясь назад, понимаешь, счастья в чистом виде быть просто не может. но шагнуть хотя бы на одну ступеньку вверх, к раю, пускай промозгло-мрачному и заполоненному густыми грозовыми облаками, ведь теперь наконец можно? одна из главных причин всех страданий безвозвратно растворилась призрачной тенью во тьме.  чонвон ненадолго отлипает от джея и  полуползком стремится обнять сону, абсолютно искренне, то ли в благодарность, то ли в утешение, а ведь ещё в прошлом месяце они не могли поделить неизвестно что и даже приятелями не считали друг друга. кто-то сказал, сближают не только схожие интересы, но и общее горе. а ещё общий враг, безусловно.  — кто бы что ни говорил, но я считаю, ты поступил достойно, сону-хён. — ян говорит успокаивающе и ободряюще одновременно, но ким лишь окидывает пространство пустым взглядом. во взгляде-вселенной из-под ледяной корки вырывается бушующее мутное море, чьи волны неистово бьются в глазницы и вниз томно стекают по побелевшим от страха щекам. — пожалуйста, не вини себя, не нужно делать этого, тем более когда уже ничего не изменить. тётушка ким просила тебя жить, просто вспоминай об этом, если вдруг исчезнут все остальные причины.  — я остался один, чонвон… — у сону по телу крупная дрожь и кислотного цвета  расплывчатые пятна, должно быть, глаза, десятки пар причудливых глаз, из которых потихоньку сбегают радужка и зрачки, и все они тем не менее устремляют свой взор на кима. — как… как мне дальше жить?  — ты не один, и ты не одинок. ты сам назвал нас друзьями. знаешь, когда-то рики рассказывал мне о том, насколько ты замечательный, но я думал, что он, мягко говоря, преувеличивал. а он, оказывается, преуменьшал.  — пак чонсон. — немного неуклюже джей протягивает киму руку в знак приветствия, вежливо поддерживая предплечье второй. — думаю, стоит начать наше знакомство с чистого листа.  пак весь в крови, в ободранной одежде, перепачкан цикутой. у джея в глазах стоит влага, крупными каплями скатывающаяся к самому подбородку, однако он даже не пытается этого скрыть сейчас. у чонсона есть некоторые проблемы в выстраивании отношений с людьми, трудности с выражением эмоций, подкреплённые упрямым и самонадеянным нравом, потому что пак привык любить себя сильным и ненавидеть слабым, но в данный момент он кажется таким хрупким и нуждающимся. чонсон соболезнует утрате сону, но сам вот-вот готов рассыпаться на части, стоит посмотреть в сторону джейка и сонхуна.  — он ещё дышит, хён, ему срочно нужен врач.  плевать на возможные сложности с документами.  — но мы на окраине. — прерывая, едва бормочет робко чонвон. — скорая быстро не приедет.  сонхун задыхается, бесшумно рыдая, не решаясь признавать действительность, отрицая её каждым атомом тела и каждой частичкой души, даже несмотря на то, что раньше подобное пак, возможно, счёл бы инфантильностью или глупостью. как бы ни хотелось сложить чёрные мысли в пакет и на мусорку выбросить, не выходит и вряд ли вообще выйдет. пак привык не мечтать, а действовать, ставить цель и идти к ней. так уж получилось, его ориентир сместился на джеюна, а потому терять его вдвойне сложно.  кровь шима, кажется, остаётся у сонхуна даже под кожей, пак не отпускает и до последнего не отпустит, что бы джейк ни сказал.  — потерпи ещё чуть-чуть, джеюн-а, — сонхун, конечно, осведомлён в делах оказания доврачебной помощи, вот только времени уже прошло, кажется, достаточно много, чтобы на что-то хорошее можно было надеяться. время того самого "золотого часа" практически истекло в ходе решающей битвы двух титанов. и всё же пак не сдаётся: вытирая мокрые глаза, что буквально спустя пару секунд становятся влажными снова, зажимает джейку нос и вдыхает рот в рот каждую четверть минуты, прерываясь на непрямой массаж сердечной мышцы. кровь вокруг раны немного свернулась и служит пробкой, не позволяющей ранению кровоточить сильнее, но, когда сонхун вдруг вновь прикасается к джеюновым вечно тёплым ладоням, фантомный иней на них ощущая, где-то в груди пак и сам чувствует острую боль, что только и делает, что заставляет рот раскрывать беззвучно, немой рыбкой.  — позволь мне помочь. — откуда ни возьмись появляется хисын.  харон в благодарность за помощь ли шприц с транквилизатором в шею вколола, разумеется, со всей добротой и любезностью, ни разу не волнуясь о том, что из-за этого, притом, что все вокруг, включая хисынову семью, стали уносить ноги, ли теперь останется в опасной зоне, даже не сделав никому ничего плохого. он, однако, вполне мог больше не проснуться, со всеми взорваться или пострадать от обломков.  хисын просыпается спустя пару часов исключительно потому, что харон, к сожалению или к счастью, не умеет нормально ставить уколы; обхаживает пустые комнаты в спешке и панике, руками зачем-то оглаживая каждую стену, будто с целью убедиться, что всё это отнюдь не сон. и больше всего ли страшит именно факт того, что после его пробуждения табло лифта горело чёртовой цифрой "десять".  перед чувством животного страха, впрочем, меркнет даже пытливый ум и бескрайнее любопытство. на секунду хисын даже задумывается, а не должен ли он просто вслед за всеми сбежать, однако почему-то всё равно отбрасывает эту мысль и не позволяет себе подобного. у хисына есть чувство отвественности, то ли воспитанное в нём его родом деятельности, то ли данное свыше взамен на порывистость в принятии спорных и часто не до конца взвешенных решений. хисын, безусловно, очень одарённый, способный и умный, но порой бывает на этом слишком зацикленным. в той или иной степени он всё же оказался причастным к той странной загадке, которую чонсон когда-то решил разгадать, и теперь хисын, должно быть, просто хочет довести до конца очередное начатое дело.  однако ли не предполагал, что всё закончится именно так. ступая в намешанное кровавое море, наблюдая безобразное угасание пырнутой катаной жизни в результате отравления ядом цикуты и замечая женщину с простреленной диафрагмой и перерезанным горлом, близ которой в луже крови к тому же лежит остановленный таймер самодельной взрывной установки, хисын лишь, неизвестно зачем стараясь держать лицо, крупными шагами подходит к телу человека, у которого, возможно, ещё есть шанс выкарабкаться. джеюн довольно сильный, пусть ему улыбнётся чистой воды удача.  — его нужно отнести в лабораторию, там, конечно, недостаточно оборудования для проведения операции, но это место явно куда более неподходящее.  — он ведь может пострадать ещё больше, его жизнь и так висит на волоске!  — сонхун, мы должны попробовать. — чонсон крайне пытается быть убедительным. — это же шим джеюн, я уверен, жизненной энергии в нём больше, чем в любом другом человеке.  братья пак вместе с хисыном осторожно поднимают бессознательное тело, ощущая сильно давящие руки отвественности за чужую жизнь, должно быть, прямо на собственной шее. сону тем временем подхватывает чонвона, идя следом мелкими шажками. ему тоже нужно помочь, однако его рана по сравнению с джеюновой менее критична, у него в запасе побольше времени. и чонсон оглядывается обеспокоенно бесконечно, лишь бы вновь убедиться, что ян относительно, но в порядке, потому что опускать взгляд на товарища не то что больно, это мучительно невыносимо.  джейка укладывают на кушетку, и хисын выкатывает из-за ширмы стойку со скальпелями, пинцетами, хирургическими ножницами и прочим оборудованием, более крупным и серьёзным.  — не думал, что у нас в цербере столько медицинской техники…  — так скажем, эта не совсем для общего пользования. если честно, это принадлежит отцу, он был хирургом в прошлом. того, что предоставил чон янг, слишком мало, чтобы спасти жизни его же последователей, поэтому иногда папа достаёт из своей старой коллекции некоторые вещи, если нужна какая-то несложная операция.  — а ты сам вообще когда-нибудь занимался чем-то подобным? — джей смотрит на происходящее в смятении.  — нет. — сглатывает ли озадаченно. — но мой отец многое мне рассказывал и показывал, так что в теории я знаю всё, но это моя первая практика, должен признаться.  — мне страшно. — не стесняясь, заявляет сонхун, чьему образу подобное крайне нехарактерно; и, кажется, совсем забывает о вежливости. — я очень боюсь его потерять и совсем не знаю, будет ли правильным так рисковать с операцией, проводимой в таких условиях, но, пожалуйста, сделай всё возможное, чтобы его спасти, умоляю.  — разумеется. — хисын кивает, надевая медицинскую шапочку и перчатки. — только мне нужны будут ассистенты, а ещё джейк потерял слишком много крови, так что, возможно, кому-то придётся стать донором. я начну с экспресс-анализа группы крови. джей, извини, но ты вне зависимости от результата не подойдёшь, я думаю, ты знаешь почему.  — не надо никакого анализа, времени нет. у него первая группа, как и у меня, возьми мою кровь. — восклицает сонхун.  — хорошо. задачу немного усложняет то, что для переливания пациенту с первой группой крови подходит также исключительно первая, но раз потенциальный донор уже есть, то, полагаю, трудностей не возникнет.  — но подойдёт ли кровь моего брата?  — что ты несёшь, хён?!  — я просто волнуюсь за джейка. сонхун, пожалуйста, попытайся понять, что из-за нашего отца и введения ядов в сосуды она так или иначе изменена, твоя кровь, конечно, всё-таки имеет естественный цвет, но будет ли уместно поставить на кон абсолютно всё? мне тоже страшно, я уже не могу представить своей жизни без джеюна, он будто часть меня. я тоже за проведение операции, но я не хочу, чтобы наш с тобою близкий человек вдруг лишился своего последнего шанса на жизнь из-за нас же. ты сейчас не в себе, мыслишь слишком категорично-… — но других вариантов сейчас просто нет! посмотри вокруг, чонсон, как ты можешь говорить "за", если поступаешь так, будто ты "против"?! — прошу прощения, сонхун, верно? на самом деле в словах джея есть зерно смысла. минимум существует понятие "нулевой пациент", не знаю, насколько оно будет применимо в данном случае, однако представь, что будет, если исход станет летальным не потому, что джейку вовремя не сделали срочную операцию, а из-за того, что он пострадает от угнетающих кровяных телец?  — тогда забери мою кровь. — встревает сону. — у меня тоже первая группа, отрицательная, универсальная, то есть. два года назад у меня была операция на глаза, тогда по анализам всё было в порядке. времени, конечно, прошло достаточно, но я не думаю, что это критично. тем более сейчас. я очень хочу вам помочь. пусть это будет своего рода жест благодарности и моих извинений.  — спасибо… ким оставляет чонвона на соседней кушетке, и ян в ответ только улыбается устало, но очень-очень искренне, показывая поднятыми большими пальцами, что с ним всё будет в порядке. чонвону, конечно, всё ещё жутко больно, никуда физическая боль от пулевого ранения со временем не исчезнет даже после всех эмоциональных потрясений, пускай она и сменяется с резкой на тупую. но ян убеждён, он должен терпеть, лишь бы только сильнее не нагнетать и без того тяжёлую обстановку. чонвон закрывающиеся веки будет пальцами держать, выжимая из себя все силы, но дождётся своей очереди.  хисын видел много крови и не раз, однако в сегодняшнем сплошном хаосе и беспорядке собраться довольно трудно. впрочем, глаза у хисына боятся, но руки всё равно делают - снимают наложенную сонхуном повязку, разрезают одежду на груди джейка, стерилизуют рану и ставят капельницу. это не только новый опыт, но и возможность вернуть долг чонсону и чонвону за то, что ли немного влез в жизни и сплёл их, даже если теперь известно, что сплелись они куда раньше.  ли вставляет катетер в вену сону, прося сонхуна следить за процессом забора крови, пока сам хисын и джей займутся непосредственно пострадавшим в критическом состоянии.  — у джейка повреждено левое лёгкое, однако сердце и крупные сосуды, к счастью, не задеты. правда, из-за того, что правое, по сути, выполняет всю дыхательную функцию самостоятельно, все ткани немного смещаются от места повреждения. нужно сделать дополнительное отверстие, чтобы помочь осуществлению газообмена. из-за резкого поступления кислорода в кровь и мозг джейк вполне может от шока проснуться, и тогда его встретит новый болевой шок. я не хочу использовать общую анестезию, да и, если начистоту, у нас нет таких препаратов, однако опять-таки я думаю, отец не будет против, если я одолжу у него немного лидокаина для местной. подай ампулу, шприц и скальпель.  хисын вводит анестетик, а после, стараясь быть предельно аккуратным и последовательным, строго выполняя пункт за пунктом, протыкает плевральную полость. мгновенное беспрепятственное поступление кислорода в мозг заставляет джеюна резко прийти в сознание.  — ты слышишь меня? — шим моргает. — отлично. постарайся больше не отключаться, лучше смотри на джея, пока я не закончу.  — всё хорошо, всё будет хорошо. — чонсон, как положено, успокаивает пациента. — просто смотри мне в глаза, ладно? я горжусь тобой, шим джеюн.  — сейчас я займусь удалением пули, и в этот момент скорее всего произойдёт мощный кровоотток, который нужно возмещать, чтобы джейк снова не потерял сознание. сонхун, сону, как вы там?  ким доверительно, встречаясь взглядами, кивает сонхуну, который тут же склоняет голову в ответ; пак достаёт катетер из его вены, прижимая кусочком ваты, далее снимает вакуумный пакет крови со стойки и передаёт ли.  — скальпель.  хисын осуществляет переливание, по краям ранения делает небольшой разрез - эпидермиса, дермы, прослойки жировых клеток, добираясь к травмированным органам; откачивает кровь, что мешает на пути к инородному телу, расширяет рану, чтобы обеспечить свободное прохождение приборов.  — пинцет. — ли вводит медицинский инструмент в плоть, пытаясь с максимальной точностью ухватиться за кусок свинца, лишь бы сильнее не ковырять открытую рану. — поднос. — окровавленная пуля со звоном падает в металлической лоток, размазываясь кровавыми пятнышками.  — изогнутую иглу и шовную нить. — хисын накладывает швы скрупулёзно сначала на повреждённый орган, затем на кожу. — ножницы. готово.  у джейка состояние варёное, нестабильное и не совсем устойчивое, но сонхун смотрит так удивлённо и восторженно, когда старший просто хлопает веками, словно шим только что с того света вернулся. так и есть, в общем-то. очень хочется джеюна обнять.  операция чонвона для хисына проходит полегче, даже несмотря на то, что он уже порядком устал, и, по сути, проводить несколько серьёзных операций в один день нельзя, однако сейчас широкого спектра вариантов действий особо не представляется. джей всё это время держит чонвонову руку. по завершении хисын забинтовывает бедро яна, оставляя его в необходимом пациенту состоянии покоя лежать на кушетке.  — чонвон, извини меня за эту просьбу, но могу я осмотреть и твои необычные губы? не сочти за наглость, просто мне до безумия интересно то, что казалось необъяснимым даже моему отцу. да, когда-то у нас ты уже с матерью был-… — я не против. — не давая договорить, уверенно выдаёт ян. — если это послужит хотя бы мизерной долей благодарности за твои старания, мне ни капли не страшно. только, пожалуйста, соблюдай все нормы безопасности, чтобы ничего вдруг с тобой же лично не случилось.  перчатки из медицинского натурального латекса не пропускают ни воздух, ни жидкость, и хисын буквально залазит в чужой рот, массирующими и давящими движениями проходится по феноменальной детали в организме чонвона; исследует с лупой, тщательно рассматривая поверхность ротовой полости и кожи губ, каким бы неприятным это, возможно, ни казалось и с эстетической, и с моральной точки зрения; вновь сцеживает в пробирку немного яда, который, казалось бы, на анализе у него уже был.  — ты был совсем крохой, когда тебя осматривал мой отец, выделение цикутоксина тогда мало контролировалось телом и организм не был окончательно сформированным, однако сейчас, когда ты вырос, думаю, я могу попробовать объяснить сам механизм того, почему твои губы выделяют яд, каким способом это происходит. но опять-таки я не берусь утверждать, случай беспрецедентный и сравнивать не с чем, всё лишь на уровне гипотез и предположений. я обратил внимание на комиссуры твоих губ, кажется, именно ими и выделяется ядовитое вещество, и случается это конкретно в те моменты, когда твои губы совершают некое поступательно-прессовое движение, иными словами, когда твои губы встречаются с каким-либо препятствием, будь то посуда или кожа другого человека. в результате под некоторым давлением выделяется чёрный яд, очень сильное токсическое вещество, которое после попадания в чужой организм через слои эпителия, обеспечивающего снабжение органов и тканей нервами, обеспечивающими связь с нервной системой непосредственно, распространяется там практически моментально. при речи такого не наблюдается, так как, логично, никакого внешнего барьера губы не встречают. — хисын слегка улыбается. — знаешь, мне немного неловко, но сейчас мне кажется, будто я даже превзошёл своего отца в догадках и теориях, я немного горд собой за это. спасибо огромное, что позволил мне провести осмотр, чонвон. давай теперь немного подлатаем и джея.  обработка ран чонсона для ли уже что-то естественное, рутинное, хотя, стоит признать, сегодня побоев, кажется, куда больше, чем во всех предыдущих случаях. впрочем, пак, как обычно, всё терпит, пытаясь даже ни одним лицевым мускулом не дёрнуть, всем вокруг и так больно.  — неужели это всё? — выдыхает хисын, рукавом вытирая чуть вспотевший лоб после того, как выбрасывает последний окровавленный валик и упаковку от заживляющей мази и бинтовой повязки.  — наконец-то.  — я хочу ещё ненадолго сходить к матери. — монотонно сообщает сону, немного отлежавшись после спонтанного донорства. — было немного грубовато уйти от них просто так, наверное. да и я бы хотел устроить маме достойные похороны, если честно, не бросать её здесь валяться в оставленном здании. — ким встаёт медленно, темнеет в глазах, но он должен попрощаться и уважить мёртвое тело.  — я останусь с джеюном.  — его, к слову, всё равно нужно будет госпитализировать, я не врач-профессионал. я сделал всё возможное, чтобы снизить угрозу его жизни, но ему тем не менее нужно тщательное обследование. сонхун, ты ведь позаботишься об этом?  — приму это как риторический вопрос. конечно.  — как ты себя чувствуешь? — джей, чувствуя странноватое по ощущениям, немного противоречивое облегчение после джеюновой операции, которую ему не только пришлось наблюдать от начала и до конца, но ещё и напрямую участвовать в подобном, усаживается на корточки перед яном и щенячьими виноватыми глазами смотрит. — чонвон-а, я клянусь, я больше никогда не сбегу. мне так жаль, что тебе пришлось увидеть всё это.  — я тоже в своё время убегал от тебя, и тебе постоянно приходилось меня искать, так что я буду считать, что мы квиты. я в порядке, не бойся, хисын-хён - настоящее чудо! — слабо улыбается младший. — знаешь, на улице остался дневник моей мамы, я бы хотел забрать его. думаю, сонхуну-сонбэ нужно всё-таки немного наедине побыть с джейк-хёном, ну, или обсудить дальнейшее лечение втроём с доктором ли.  — с каких это пор ты стал таким вежливым?  — не знаю. — хихикает ян. — полагаю, многое изменилось.  — нам можно спуститься? — уточняет джей у хисына.  — ну, вообще, не рекомендую, так как если чонвон будет напрягать раненую ногу, то швы вполне могут разойтись.  — а если я его понесу?  — эх… разве я способен остановить вас? только, пожалуйста, предельно аккуратно и осторожно. я пока попробую поговорить с джейком, ещё послежу за его состоянием, запишу что-то, быть может.  — ты наш спаситель. — чонсон хисына даже обнимает. он правда лучший из лучших.  пак подхватывает чонвона под коленями и за спиной, и тот крепко обвивает шею старшего руками, припухшее лицо в гематомах и ссадинах прижимая к самому сердцу. ян достаточно лёгкий, даже если у джея всё тело ноет, рядом с младшим он этого уже будто не чувствует. чонсон наконец-то позволяет себе порадоваться от души.  — так вот какая она, наша история. — пак приседает вместе с чонвоном, позволяя тому взять дневник с земли, и младший только вздыхает несколько удручённо, но одновременно вместе с тем так легко, смахивая с автобиографичной книги семьи ян пыль и грязь.  — пора начинать писать новую вместе.  — будешь со мной?  — всегда и навечно. неугомонно преследующие их тени-призраки прошлого сгорают под кровоточащим небосводом, светлыми лучами-шрамами прочерчивающим новую линию горизонта.  восход.