За лес улетает воронья стая

На подоконнике что-то бесцеремонно грохочет — Кенма испуганно оборачивается, не выпуская из руки половник. Запрыгнувший в раскрытое окно кот презрительно смотрит на разбитую склянку и бросает укорительный взгляд на Кенму — неужели сложно было заранее расчистить место моего приземления — переступает лапами через осколки, заметает их хвостом под занавеску и спрыгивает гордо с подоконника на столешницу. Кенма сглатывает рвущиеся ругательства и молча выставляет ладонь. Кот деловито топчется рядом с плитой, лапой стаскивает с головы нашейную подвеску с мешочком, оставляет Кенме и упрыгивает на кресло. Кенма развязывает мешочек и выкладывает на ладонь смятые травинки, перебирает пальцем стебли и склоняется над книгой, вычитывая начертанный древними символами рецепт, растирает траву до крошки и высыпает в котёл — отвар отзывается шипением и выстреливает густым облаком багрового пара. — И сколько зелий ты слил в унитаз за сегодня? Кенма оглядывается через плечо. Куроо развалился на кресле уже в человеческом обличии, закинув ноги на подлокотник и вертя в руке ошейник с бубенчиком. — Не бренчи, — раздражённо морщится Кенма. Куроо с фырканьем убирает ошейник под подушку и складывает руки за голову. Возмутитель порядка, но хотя бы без ужимок прислушивается к замечаниям. — А ей нравилось. — А мне нет, — Кенма говорит ровно, отыгрывая непробиваемое спокойствие. Спохватывается и переворачивает стоящие у плиты часы, запуская бег стекающего песка. — И я думал, что фамильяр должен помогать своей ведьме, а не насмехаться над её неудачными экспериментами. — Разве не ты сам сказал мне не лезть и дать тебе разобраться во всём в одиночку? — отзывается Куроо с недоумением, пока созерцает серость пустого потолка. Замолкает на мгновение, будто подкапливая недовольство. — И ты пока что не моя ведьма. Кенма закусывает щёку и дурацкую обиду. Опускает взгляд и вертит на запястье связку браслетов, сдерживает накипевшее мне не очень-то и хотелось, знаешь ли, я вообще ничего из этого себе не просил. — Мы знакомы три дня, и знаешь что? — Кенма демонстративно пролистывает страницы в колдовской книге. — Есть тут где-нибудь заклинание, обращающее раздражающих личностей в пыль? — Не всё сразу, мой юный чародей, — лыбится Куроо, лениво потягиваясь. — Сперва выучи рецепты, а заклинать и водить ладошками по воздуху потом будешь. Кенма одаривает Куроо негодующим прищуром и перелистывает книгу обратно на страницу с заложенной плетённой закладкой. Помешивает осторожно отвар, пока бурлящая жижа скручивается в водоворот и сменяет причудливо оттенки зелёного, с зелёного — на коричневый, пуская по кухне подрагивающую сиреневую дымку и густой запах трав, закипает и расцветает красноватыми разводами, пока на поверхности покачиваются цветки цикория и шиповника, задевая дрожащий блик в виде полумесяца. Про них с Куроо можно сказать одно — не заладилось. Ни с первой встречи, ни с объявленного прямо на пороге кенма козуме, ты — потомок ведьмы, а я — твой фамильяр, собирай вещи и погнали, у нас впереди куча дел, потому что было уже за полночь, а Кенме — двадцатиоднолетнему студенту, днём забравшему документы из института — было совсем не до шуток. Кенма ответил решительно — попытался захлопнуть перед незваным ночным гостем дверь, но гость с каким-то драматично усталым вздохом выгнулся вперёд, обратился, мать его, чёрным котом и невозмутимо проскочил в дом. Кенма, явно непривыкший, чтобы незнакомые молодые люди, пусть и на вид довольно эксцентричные и наглые, вот так спонтанно меняли человеческий облик на кошачий, ожидаемо отшатнулся и на подкосившихся ногах плюхнулся на скрипнувший пуфик. Хитрое фокусничество сработало, и выставлять кота на улицу среди ночи уже как-то не поднималась рука, да и сам Кенма с пуфика не поднимался ещё долго, не тянуло как-то, а в планах было всего-то добить уровень в игре и завалиться спать на ближайшую неделю минимум. Кот тем временем, навернув пару кругов по коридору и оценив обстановку, превратился обратно в человека и уселся рядом на тумбочку, ногой по-хозяйски сдвинул в сторону чужие раскиданные кеды и принялся раскручивать на пальце брелок от ключей. А потом посыпались новости. Во-первых, мать Кенмы, оставившая его ещё в младенчестве, была потомственной ведьмой. Во-вторых, мать Кенмы умерла неделю назад. В-третьих, Куроо — так представился кудесник — по каким-то там колдовским заветам и по кодексу фамильяров обязан отыскать ведьмовского отпрыска и обучить необходимым премудростям. Нюанс только в том, что Кенма — единственный парень за всю историю рода, которому предстоит унаследовать переходящую по женской линии силу, что весьма странно и сомнительно, но не Куроо придумывает правила, ему вообще эта затея не нравится нисколько, о чём он сразу заявляет. — Это кровное, из поколения в поколение передаётся, но это женское дело, понимаешь? — доказывал он с таким недовольным видом, как будто его замучили расспросами и бесконечным спором. — Так что понятия не имею, что за ведьма может получиться из мальчишки, но у нас с тобой нет выбора, увы. — А если я откажусь? — спросил Кенма на удивление спокойно — то ли шок выкачал все силы, то ли долгий суматошный день — достал из кармана худи пачку сигарет и закурил прямо в коридоре. — Не выйдет, пацан, у тебя контракт с тёмной силой, либо ты её принимаешь и укрощаешь, либо она сживёт тебя со свету. — Охренеть, а я что ли этот контракт заключал? — Заключал не ты, но контракт теперь твой, это как договор, который пролонгировался, шаришь в банковских бумажках? Так вот клиенты меняются, а сам договор остаётся и передаётся дальше по наследству, — Куроо поймал болтающуюся связку в кулак и наклонился к Кенме, растревожив завитки подвисшего дыма. — Это проклятье, от которого ты не отделаешься. И от меня кстати тоже. Кенму намечающиеся перспективы не привлекали до накатившей мигрени. Голову в последние дни тянуло только к подушке и в воображаемую петлю, кощунственно было грузить её вестями о почившей родительнице, которую Кенме даже не удалось ни разу увидеть, и раскрытием его великого предназначения. И он только избавился от проблем, распрощавшись с недобитым высшим в кабинете деканата, а тут уже подсуетились подвезти новые, и ему послать бы всё и всех, но его жизнь — это настолько затянувшийся и бесцельный полёт с многоэтажки, что он уже успел наскучить, нездоровое безразличие берёт верх над разумом и логикой, и Кенма по итогу вместо выпроваживания позднего визитёра невольно начал мысленно прикидывать, по каким коробкам распихает своё небогатое барахло. И всё-таки — какой же идиотский день. Поспрашивать хотелось о многом, но для старта Кенма выбрал одно: — Что с ней случилось, от чего она умерла? Куроо нахмурился, задетый явно за больное. Опустил взгляд и сцепил пальцы в замок, позволив наконец-то без мельтешения рассмотреть все причудливые застёжки и кармашки на его чёрной куртке. — Просто умерла. Вышла ночью во двор, станцевала под луной, вернулась с улыбкой в дом и упала на кровать — и всё. — Как же ты так не уследил за своей хозяйкой, если это, как я понимаю, твоя прямая обязанность? Куроо поменялся в лице резко и остро, заставив Кенму невольно напрячься. Отяжелел чертами моментально, воздух вокруг будто накалило и рубануло незримым лезвием. — Готовься к переезду, пацан, — процедил он мрачно, поднялся и бросил на тумбочку ключи. — На съёмной ты больше не живёшь. С этого дня и завертелось. Кенма сам не понимает, как так легко согласился — и на переезд в материнский дом, и на безумную авантюру с Хогвартсом в домашних условиях, и на внезапного сожителя с умением перевоплощаться в домашнего питомца. Должны быть границы у собственной апатичности, но Кенма умудрился удивить самого себя, и теперь вместо конспектов и статей пыхтит над очередным шедевром зельеварного искусства, сверяясь постоянно по рецепту из книги, написанной на древнем языке — на котором, к слову, Кенма без труда читает, хотя никто его ему не обучал. Просвещение продвигается со скрипом, потому что Куроо очевидно ещё в отходняке после потери предыдущей хозяйки, да и в Кенме он по-прежнему отказывается видеть надежду и свет ведьмовского ремесла, потому процесс обучения не обходится без тёрок и ворчливых перебранок, а неудавшиеся отвары авторства Кенмы встречаются осуждающим цыканьем. Успел ли Кенма пожалеть, что замешкался днями ранее и не вышвырнул нахального кота за шкирку через порог? О да, искренне и горестно. Кенма с последней упавшей песчинкой выключает плиту и накрывает котёл крышкой. Осторожно отодвигает часы в сторону — тонкая трещина оплетает стеклянный сосуд, узоры на деревянной подставке выцвели и облупились на изгибах. — Ты мог просто включить таймер на телефоне, — подсказывает из-за спины Куроо, наблюдающий за чужой вознёй. — Я делаю всё по правилам. — Какой послушный мальчик. Кенма удерживается от едких комментариев. Поправляет волосы, подцепленные в небрежный пучок, и заправляет за ухо выбившуюся прядь. — Продегустируешь, знаток? — подзывает он к плите. Куроо с потягиваниями поднимается с кресла и подходит расслабленной поступью, поднимает с котла крышку и склоняется над настаивающимся отваром. Втягивает носом испарения, оценивает на глаз цвет и консистенцию, свешивает над котлом непонятный белый резной листок, вертит из стороны в стороны, пока тот окрашивается в розоватый с чёткими бордовыми полосами, и с довольным видом откидывает за плечо. — Ну вот можешь ведь, если постараешься. Кенма упирает руки в бока — хочется поважничать, потому что он наконец-то дождался какой-никакой похвалы, впервые за три дня этого сомнительного цирка с пародией на экзамен по домоводству. — Почему сам не приготовишь, если так хорошо разбираешься? — Я могу проконтролировать процесс и оценить готовый отвар, но прикладывать руку к его созданию для меня нет смысла, — Куроо грациозно проворачивается у тумбы, стерев со столешницы наляпанные болотистые лужицы, вешает полотенце на гвоздик и тыкает указательным пальцем Кенме в лоб. — Снадобье же от тебя силу получает и часть тебя вбирает. От меня-то ему какой толк? Кенма отшатывается назад и чуть слышно хмыкает — ну конечно, удобную нашёл отмазку. Затем, посуетившись, половником переливает содержимое котла по приготовленным флаконам и закупоривает пробками, не дав вырваться из горлышек розоватым кольцам пара. Заглядывается на колышущиеся на стенах тени — те под надзором застывают будто испуганно, а потом выгорают, когда Кенма сбрасывает с плафона люстры платок, рассеивая оранжевый полумрак. Кенма только подумывает о возможности выдохнуть и выкрасть свободные полчаса на приставку или хотя бы на обречённое валяние с пустым взглядом в потолок, как все планы обрываются парализующей трелью дверного звонка. Кенма замирает с половником в руке. Он не любит дверные звонки, только если за дверью не ждёт курьер с доставленной едой. — Чего застыл? Иди встречай гостей, — подгоняет Куроо, сдвигая к обеденному столу табуретки. — Это теперь частое дело для тебя будет. Кенма холодеет от подступившей паники — что значит гости, что значит часто — с места никуда не сдвигается и оглядывается на входную дверь в глубине коридора с откровенным ужасом. — Я не люблю гостей. — Придётся полюбить. — Не хочу взаимодействий с людьми, понимаешь? — Даже с теми, кто приезжает на дорогих тачках и щедры на плату? Кенма теряется окончательно — ужас немного разбавляется любопытством. — Зачем кому-то приезжать ко мне на дорогих тачках? — Не к тебе. Пока что, — туманно отзывается Куроо и выходит из кухни, всколыхнув шторку из цветастых бусин. — Вот будешь стараться, и приезжать будут к тебе конкретно, ценить тебя будут за твои собственные заслуги и умения. Пока что ты всего лишь наследник могущественной и зарекомендовавшей себя ведьмы. Кенма молча кладёт половник в раковину и бредёт следом за Куроо. Всё пока туманно, несвязно и по-дурацки, как будто всё это не с ним, как будто Кенма ещё один вечер от силы подыграет в чужой сценке и наконец-то будет свободен — мысль, что так теперь будет выглядеть его жизнь, в голове пока не приживается. Трель надрывается настойчиво и возмущённо, пока Куроо наконец-то не открывает дверь. На пороге стоят два не особо приветливых парня, красочно расписавших на лицах степень своего недовольства. — Вы чё тут, одевались впопыхах, что ли? — спрашивает недовольным тоном тот, что пониже. — На кухне возились, не бурчи, — отвечает Куроо, пропуская обоих внутрь и запирая дверь. Кенма неловко держится рядом, оглядывая вошедших. Невысокий ловко пристраивается к стене и нагибается разуться, другой же пока перекатывает к краю губ торчащую тонкую соломинку, со звонким вжиком расстёгивает молнию на толстовке и открывает вид на футболку с надписью I cry when angels deserve to die, не торопится и смотрит на Кенму, взъерошенный и шебутной. Волосы контрастно наполовину — пепельный и чёрный разделены чётко пробором, глаза — причудливая гетерохромия, правый карий ловит блики лампы осколками у зрачка — чайный и тёплый, а левый вымерз до пронзительного голубого, прячется под нависшими чёрными прядями и отливает почти стеклом. — Так это он? — спрашивает он у Куроо и улыбается, отсалютовав вынутым изо рта синим чупа-чупсом. — Приятно познакомиться, я Суга. А это, — он кивает на своего разувающегося спутника, — кряхтящее недоразумение, окликается на “Яку”. В хорошем настроении на “котеньку”. — Козуме, верно? — Яку, расшнуровавшись, с пыхтением выпрямляется и скидывает на пол кроссовки. — Мы что-то вроде постоянных клиентов. Приходим обычно с предупреждением и по вечерам, так что не волнуйся, визитов среди ночи и ранних подъёмов мы не устраиваем. Подобная учтивость приятно удивляет. Сковывающая неуютность от нагрянувших без спросу гостей постепенно спадает, и Кенме даже уже и не хочется выставить всю ораву за дверь и заколотиться изнутри. — Можно просто “Кенма”, — он подцепляет себя под предплечье и неуверенно разворачивается в сторону кухни. — Только я не знаю, что именно вам нужно. — А ничего, Куроо подскажет, — лучезарно улыбается Суга, заглядывает мельком в зеркало пригладить торчащую прядь и берёт Куроо под руку. — Мне как обычно. Этому тоже. — Ни хрена себе, ты когда успел прошлое скурить? — Куроо оглядывается на Яку с изумлением. — Сложная была неделя, — отмахивается тот угрюмо. — У тебя все недели сложные, — фыркает Куроо, пройдя к подвесному заставленному шкафу. Звякает склянками, достаёт запечатанный флакон из тёмного стекла и протягивает Суге. — Вот, держи. Последний обезбол, приготовленный ею. Обронённое упоминание поддевает воздух, подмешивая в него что-то густое и тяжёлое. Суга, слегка помедлив, с благодарным кивком забирает пузырёк, прячет в нагрудный карман и оглядывается — усевшийся на стул Яку подёргивает плечами и хохлится в поднятый ворот ветровки. — Слушай, она же была твоя… — Суга переглядывается беспомощно с Куроо и Яку, будто ища подсказок для правильных слов. — В общем, мы соболезнуем. Она была чудесная, правда. Кенма настороженно перебирает пальцами ремешки браслета, прислушиваясь к странной и как будто выжидающей тишине. Суга всё так же выражает разноцветными глазами мировую скорбь, Яку смотрит на Кенму исподлобья и постукивает по столу найденным где-то в общем бардаке напёрстком. Куроо с преисполнившимся видом изучает штору. Кенма чувствует себя так, будто по ошибке вышел на сцену, а его зачем-то подсветили прожектором и взволнованно ждут проникновенный монолог. — Я понимаю, что это звучит странно, но я… Ничего не чувствую по этому поводу? — слова поддаются с трудом, как будто проворачиваются острыми углами на выдохе, но Кенма вдруг понимает — им нужно дать выход. — В смысле, моя мать бросила меня сразу после моего рождения, я никогда не видел и не знал её, мы абсолютно чужие друг другу. Да, она родила меня — всего лишь для продолжения ведьмовского рода, как я догадываюсь — и… Ну, она умерла. Но она и так никогда не была для меня живой. Может, налить вам чаю? Суга поражённо круглит глаза — шок на лице уморительный, как будто ребёнок на семейном празднике встал на табуретку и смачно выругался при гостях. Яку куда-то дел напёрсток — не то чтобы Кенме он прям так важен, но что это ещё за воровские выкрутасы у всех на виду — смотрит на Кенму пристально, под углом слегка, взглядом будто разбирая на молекулы. Наверное, Кенма прозвучал как-то резко, и вообще стоило не выделываться и просто молча кивнуть на слова поддержки, но он посчитал необходимым прояснить пару вещей. Куроо на Кенму смотрит тоже — по-новому как-то, будто глубже привычного, без тени постоянной усмешки. Открывает шкафчик и достаёт чашки, молчаливо поддерживая идею с чаем. Суть в том, что сам он ни разу не поговорил с Кенмой об этом. Не завернул по душам наедине что-то вроде “мне правда жаль, она твоя мать, родная кровь и часть тебя, как ни крути, а я тут доебался со своим ускоренным курсом молодого чародея”, не похлопал в вежливом сочувствии по плечу. Наверное, в нём только сейчас что-то щёлкнуло и напомнило, что где-то он что-то упустил. Наверное, ему даже немного стыдно, но это Кенма уже по-любому додумывает. — Ты всё чувствуешь правильно, — говорит вдруг Яку — взгляд всё же доверительный, а не осуждающе-холодный. — Даже если ты зол на неё — никто из нас тебя за это не осудит. Как и за отсутствие слёзной скорби по человеку, с которым вас кроме родства ничего не связывало. — О да, злись на неё, злость прекрасна, не держи её в себе, — подбадривает оживившийся Суга, встряхнув Кенму за плечи, улыбается невинно и наклоняется чуть ближе к лицу. — Гораздо страшнее ничего не чувствовать, поверь. Кенма верит — потому что знает про это пугающее и омертвляющее ничего не понаслышке. Сугу отчего-то не хочется отгонять, не хочется отмахиваться от его слов — как будто наставляющий голос с плеча, склоняющий к добру или ко злу, причём Суга мог бы подсказывать с обеих сторон. — Но только не сейчас, хорошо? — смеётся Суга и с задором садится за стол, предвкушая чаепитие. — Заешь гнев и безразличие конфетками, — советует он и пододвигает для Кенмы стул, чтобы тот не стоял растерявшимся столбом. Куроо всё тяжело отмалчивается, хмыкает только что-то себе под нос и ставит на плиту чайник. Кутается в задумчивость, пока за столом шумят и расспрашивают, где Кенма раньше жил, поздравляют с брошенным универом и жалуются на здешнее освещение, мол, пока до вас дошли, два раза чуть не навернулись в каких-то кустах. Для Кенмы такие вечера вообще непривычны — у него такое, если уж совсем честно, в первый раз. Так-то и не особо хотелось, скопища людей обычно всегда отталкивали, да и неоткуда у него было взяться дружеской шебутной компании, а здесь на удивление осознаётся в какой-то момент — уютно. Куроо тем временем успевает накрыть стол — выкатывает тайные конфетные запасы и гордо откупоривает банку с печеньем, под шумок накидывает полотенце на заставленную часть стола, изящно прикрывая срач. — У нас тут застолье фриков, как в “Алиса в стране чудес”, — фыркает он, разливая гостям чай. — А кто из нас кто? — интересуется Суга, дуя на свою чашку с крошечными ангелочками. — Кенма — Алиса, я — Шляпник, ты — Мартовский Заяц, Яку — мышь. — Я тебе отгрызу лицо сейчас, — с теплотой делится Яку, подтаскивая к себе блюдце с вафлями. Кенма потихоньку осваивается за столом среди чужих людей. Куроо протягивает ему пряник — большой и с улыбающейся рожицей, единственный такой среди сладостей, особенный как будто, припрятанный специально для него. Кенму так легко не подкупить — к Куроо у него всё ещё недоверчивое и крайне натянутое — но пряник он забирает. Говорят они о разном — темы скачут от привычных повседневных до чего-то, к чему Кенме пока доступа нет, к чему он только краем уха и вежливой неосведомлённостью, не вмешивается и запивает чаем разговоры о событиях и именах, звучащих мимо него и не несущих для него никакого смысла. Говорят с шумом, с балаганом, с перепалками незлобными, с шутками и грубоватыми словечками, но при этом не увлекаясь, обходя главное стороной, с выверенной осторожностью не упоминая о ней. Не то чтобы Кенму злят разговоры о матери. Просто внутри что-то ноет и неприятно скребётся, когда он — по задумке самый близкий ей человек из присутствующих — не может сказать о ней ни слова. Не знает, какие у неё были глаза, каким голосом она одёргивала Куроо и как громко смеялась. Какая улыбка была на её лице, когда она любовно помешивала очередное зелье и когда вернулась домой, чтобы уснуть и больше не проснуться. Конечно, можно попытаться узнать, попросить фотографий и рассказов, но Кенма не торопится — не всё в один вечер, успеется и не денется никуда. Позже, уже в прихожей, в сборах и проводах среди обуви и пуфика, Яку, приняв от Куроо загадочный мешочек и спрятав гостинец за пазуху, подходит к Кенме и с важным видом отдаёт ему оплату. — Она же наверняка не брала с вас двоих денег, — замечает Кенма осторожно, неуверенно принимая сложенные купюры. Яку смотрит на Кенму крайне строго, как грозные семпаи смотрят на младших несмышлёнышей. А затем впервые за вечер улыбается — неожиданно тепло и даже как-то очаровательно. — Ну, то было её решение, а теперь здесь всем заправляешь ты. Всё справедливо, на мой взгляд, — Яку застёгивает ветровку под горло и придвигается чуть ближе, чтобы посекретничать на ухо. — Если этот умник будет тебя доставать, плесни в него водой. Сработает в любом обличии. Кенма удивлённо моргает, делает в голове пометку на будущее и заговорщически улыбается. Куроо на фоне подозрительно щурится, недовольный заговорами в собственной прихожей. — До встречи, Кенма, — Суга тянется приобнять новоиспечённую ведьму за плечо — тактильный жутко, это Кенма уже успел понять. — У тебя всё получится, что бы этот лохматый ворчун тебе ни говорил. — Получится, куда он денется, под моим-то надзором, — отвечает вместо Кенмы Куроо, пропуская “лохматого ворчуна” мимо ушей, и отпирает дверь, намекая, чтобы проводы не затягивались. Суга отвешивает хозяевам шутливый поклон, мельком поправляет на Яку воротник у затылка, машет на прощание и выскальзывает с ним вместе за дверь. Куроо театрально разводит руками — цирк свернул шатры и укатил за горизонт, можем расходиться и наслаждаться долгожданной тишиной. Потягивается и идёт на кухню — Кенма неторопливым хвостом следует за ним — сдвигает мешающиеся табуретки и принимается убирать со стола. Кенма присоединяться к уборке не спешит, прихватывает с вазочки шоколадную конфету и шелестит фантиком, опёршись бедром о край стола. — Зачем Суге обезбол? Куроо звенит чайными ложками, складывает в стопку тарелки и протягивает Кенме мокрую тряпочку. — Рубцы болят на спине. От крыльев. Кенма кладёт развёрнутую конфету в рот. Сжимает тряпочку в кулаке. Чувствует растекающийся холод между пальцев. — От крыльев? — Да. Суга — бывший ангел. — А, — отзывается Кенма многозначительно, медленно разжёвывая конфету. — А как можно стать бывшим ангелом? — Плохо себя вести в Раю, — загадочно отвечает Куроо, сгребает собранную посуду в раковину и включает воду. — Теперь прикидываешь картину? Народ к тебе разный будет захаживать, в том числе, как ты уже понимаешь, не только люди. Кенма протирает стол слегка заторможенно — голова непрерывно кругом идёт от новой информации и от новых знакомств. — А Яку… — О, он человек, к счастью, — усмехается Куроо, старательно намывая под струёй тарелку. — Даже не знаю, что бы тут творилось, будь он какой-нибудь потусторонней чупакаброй. — А чем он закидывается, что за мешок мы ему дали? — А, да это так — расслабиться и психодел какой-нибудь перед сном глянуть. Ну там, знаешь, олени на качелях качаются над звёздами, летающие среди сосен гигантские рыбы, всё такое. Кенма отстранённо кивает — хотя откуда бы ему знать. Проводит ладонью по протёртому столу, считывает все шероховатости и царапины, вслушивается в сырое дерево, как будто оно может издавать звуки и отвечать. Взгляд сам скользит к окну — обрамлённая червоточина, обглоданные мраком очертания и где-то там же затерявшаяся полоса горизонта, двор кутается в беззвучие, и только поезда гудят где-то вдалеке. — И много этих самых “потусторонних чупакабр” живёт среди людей? Куроо ополаскивает чашки под умиротворяющий шум воды, выжимает губку и медленно поворачивает голову к окну. Высматривает в нём незримое, неразгаданное, неподчинённое, кишащее в маскирующей темноте, как чёрный рой склизких слипшихся личинок. Оглядывается через плечо с улыбкой, с которой к бьющейся на шее вене приставляют нож. — Ты даже не представляешь. Омори-сан приходит после полудня. Робко здоровается на пороге, дрожащими пальцами расстёгивает пуговицы на лёгком бежевом плаще, вцепляется как-то сиротливо в маленькую дамскую сумочку и постоянно глядит в пол, поскрипывающий под её осторожными шагами. Принимают её в гостевой комнате — по убранству выглядящая как обычная гостиная и не похожая, в отличие от кухни, на захламлённый домик бабки-травницы. Куроо предварительно запретил Кенме там шебуршать, чтобы ничего не разбить и не подпортить презентабельный интерьер — Кенма, в свою очередь, и сам не собирался никуда лазать, он бы вообще не выходил никуда из своей спальни или из кабинета с компьютерным столом, но с чего бы ему вдруг такое счастье. Беседу по ясным причинам ведёт Куроо — режим дипломата и чёрный костюм-тройка, рубашка красная всполохом и чёрный в багряных завитках галстук — пока Кенма отсиживается рядом молчаливой внемлющей статуей. Наверное, для Куроо это временная мера, поскольку Кенма пока что сам ни черта не знает, но Кенма не против проводить так каждую встречу — пускай Куроо презентабельно чешет языком, а Кенма комфортно затевает свои колдовские булькающие процессы на кухне. — Понимаете, мне просто нужно, чтобы он умер вдали от дома, чтобы на меня точно не пали никакие подозрения… — Омори-сан говорит тихо, будто опасаясь произнесённого вслух. Хрупкая и болезненно бледная, нервно сцепляет в замок руки, засветив свежие синяки на запястьях. — Можно такое устроить? — Он куда-нибудь уезжает на днях? — спрашивает Куроо, расположившийся в широком кресле с умным видом дипломированного психолога. — Да, в столицу улетит на самолёте, в пятницу в шесть утра. Сложность ещё в том, что он роется в моих вещах, поэтому я не уверена, смогу ли прятать… То, что вы мне дадите. — Скажите, есть ли вероятность, что за вами могут следить? — Муж на работе, не думаю… Только если не попросил или не нанял кого-то, но это ведь уже чересчур. — В любом случае для надёжности пузырёк вам передадут, так что вам не придётся снова приходить сюда. — Но… Незнакомый человек придёт в дом и… Кто это будет, замаскированный курьер? — Не совсем, — коротко улыбается Куроо, складывает ладони лодочкой, подперев подбородок, и придвигается ближе. — Омори-сан, у вас случайно нет аллергии на кошек? Омори-сан недоумевающе моргает, сбитая с толку резкой сменой темы, и растерянно мотает головой. — Отлично. Удобно будет сходить в четверг вечером в магазин за продуктами? — Ну да, закуплюсь к ужину. — Муж придёт как раз к ужину домой? — Именно, где-то после шести. — Прекрасно, тогда вот как мы поступим: в четверг вечером пойдёте в магазин и на обратном пути остановитесь погладить чёрного кота, — Куроо терпеливо пережидает момент замешательства, дожидается ответного неуверенного кивка и продолжает. — После этого с полученным пузырьком вы придёте домой, приготовите ужин, подгадаете время таким образом, чтобы муж вернулся как раз к накрытому столу. Добавите в… Муж у вас не вегетарианец? — Нет. — В мясное блюдо добавите пузырёк — просто полейте сверху порцию мужа, всё до последней капли, впитается моментально без запаха и привкуса. Опустошённый пузырёк растворится в считанные секунды, не оставляя улик. Уж не знаю, роется ли ваш муж в мусорном ведре, но подозрительную пустую ампулу он там точно не найдёт. Затем вы с мужем отужинаете, и он, ничего не почувствовавший и не заподозривший, утром покинет город. Яд подействует уже в столице — не волнуйтесь, приступ будет похож на сердечный, дальнейшее вскрытие это подтвердит. Таким образом, ваш муж спустя несколько часов после приёма яда скоропостижно скончается якобы от инфаркта и — для надёжного алиби — вдали от вас. Куроо тактично умолкает, глядя на гостью с вежливой внимательностью — вид обходительного турагента, будто он не план отравления сейчас расписал, а детали путёвки, любезно предоставив информацию о заселении и удобствах отеля. Кенма при взгляде на него теряется где-то между лёгким ужасом и восхищением, учтиво не вмешивается и поскрёбывает ногтями рельефную обивку подлокотника. Омори-сан шумно вдыхает и опускает голову, завесившись волосами, подёргивает плечами будто в ознобе и сильнее вжимает пальцы в сумочку. — А… А оплата? — После того, как получите готовый результат. А именно после печальных новостей из столицы, — Куроо позволяет себе мимолётную улыбку лёгким поднятием уголка губ, и Омори-сан отрешённо кивает, принимая условия сделки. Они с Куроо обговаривают ещё пару деталей, после чего Омори-сан поднимается с кресла и в сопровождении проходит в прихожую. Куроо осторожно помогает ей надеть плащ, на его фоне она кажется совсем маленькой и беззащитной, и Кенма, глядя на её заторможенные и опасливые движения, боится представить, как много на её теле побоев и прочих ран. — И ещё кое-что, простите… — оборачивается она уже почти в дверях, ломким жестом заправляет за ухо прядь, мельком открыв вид на подсохшую ссадину на виске, и резко поднимает глаза. — Я хочу, чтобы он умирал мучительно. Кенма перехватывает её взгляд — гнев россыпью и пронзительное отчаяние под стеклом. Куроо сдержанно улыбается и кивает. — Будет исполнено, Омори-сан. Ждите четверга. Куроо заботливо провожает Омори-сан за порог, прощается в лёгком поклоне и закрывает за гостьей дверь. Кенма прочищает горло в повисшей тишине и скрещивает руки на груди. — То есть мы тут не только лечим крылышки ангелочкам, но ещё и убиваем людей? Куроо поворачивает голову — наигранную галантность сменяет холодная отчуждённость. — У тебя какие-то проблемы с моральными принципами? — Никаких, — Кенма сам удивляется, насколько быстро он отвечает. — Просто… Она попросила приготовить яд? А я умею? — Научишься, — с лёгкостью заверяет Куроо, проходя на кухню. — Под моим чутким руководством, разумеется. Кенма закусывает губу — не рассчитывает силу, морщится и слизывает проступившую кровь — топает следом и раздражённо одёргивает мешающуюся на пути звенящую шторку. — Но это же яд, как понять, что он правильно приготовлен? Не испытывать же его на ком-то. — Почему это? — Куроо оборачивается через плечо и приподнимает бровь. — А я тебе на что? Кенма застывает перед Куроо в непонятках. Что он вообще имеет в виду — предлагает вливать в него помоечные зелья, пока Кенма не отточит мастерство и не приготовит безупречный яд, а Куроо тем временем будет корчиться по полу и оценивать отраву по десятибалльной шкале? Ебанутый? До Кенмы как-то запоздало доходит — он скопил слишком уж много вопросов. То ли от врождённой заторможенности, то ли от нежелания разбираться и зацикливаться, и Кенма без лишних доёбок готов толкнуть едва знакомому парню волшебную траву и даже бывшего ангела снабдить целительной мазью от болей, но у подведённой черты, где ему буднично предлагают сжить со свету человека, Кенма вдруг понимает — надо бы уточнить пару моментов. — Погоди, а как же полиция, разве на нас… На вас ни разу никто не вышел, никто вас ни в чём не заподозрил? — Кенма разводит руками, машет ими неопределённо и нервно, будто спутались незримые подвязанные к ним нити. — А этот дом, он от ведьмы к ведьме передаётся? И ни у кого не возникнет вопросов, откуда я взялся и почему здесь живу? Знают ли они вообще, кто здесь жил до меня? Мою мать похоронили? У неё где-то есть могила? — Так, у тебя паническая атака что ли? — Куроо делает к Кенме шаг и перехватывает грубовато запястья, прерывая поток вопросов и припадочные махи, вглядывается непривычно обеспокоенно, пальцами — Кенме не чудится — накрывает чужие похолодевшие и сжимает в кулаки — будто взбесившейся зверушке велит втянуть когти и вернуть назад безобидную мягкую лапку. — Давай-ка по порядку. Ты хочешь сходить на её могилу? Кенма тупо пялится на сцепленные руки, вдыхает-выдыхает слегка мимо ритма и судорожно сглатывает. — Не знаю… Наверное… Не сейчас, понятное дело, но потом как-нибудь, может быть. — Так, хорошо, идём дальше. Похороны были, по всем правилам и без какого-либо криминала. В доме до твоей матери жили ещё два поколения ведьм, ни у кого из них проблем не было — ни с домом, ни с полицией, — Куроо медленно отпускает руки Кенмы и отступает назад — без какой-либо щемящей бережности, но настороженно. — Касаемо полиции — никто нас ни в чём не заподозривал, потому что действуем мы красиво и скрытно. Касаемо дома — никому нахрен не сдался ни этот дом, ни его сменяющиеся жильцы. Понадобятся какие-то особые документы срочно — без проблем, организуем. — Каким образом, у тебя есть знакомый нотариус? — Да какой к хуям нотариус, Кенма, очнись, ты совсем не врубаешься? — воздух режет резко подскочившей интонацией, и Кенма невольно дёргается. Куроо, подметив, с тяжёлым вздохом потирает переносицу. — Слушай, ты повязан с тёмными силами. Приспичит какая-нибудь сраная бумажка — будет тебе сраная бумажка, для нас в этом нет преград, понимаешь, тёмные силы, в конце концов, и придумали всю эту ебучую бюрократию. Кенма выразительно молчит — что тут ответить, разъяснил убедительно, приятное и окрыляющее чувство безграничных возможностей, что-то новенькое. Хочется только поинтересоваться, где же Куроо был, когда Кенме позарез нужна была справка-отмазка от физкультуры, но вдруг это только в голове смешно звучит. Куроо хмурится и склоняет голову, осматривая Кенму и оценивая его состояние. Пытается в чуткость и даже в поддержку как будто, прикидывает напряжённо, как они там приручаются — эти загадочные несмышлёные пацаны, тяжко и хлопотно с ними до ужаса. — Скажи, ты точно в порядке? Кенма натянуто усмехается — ой, да отлично всё, вот бы сразу так душевно поговорить. — Относительно. — Для убийства сойдёт? — Мне бы совсем чуть-чуть ещё настроиться. — Тогда настраивайся, а я пока добуду недостающие ингредиенты, — деловито распоряжается Куроо и снимает пиджак. Кенма предчувствует — дальше будет весело, слегка утомительно, немного готовки и немного убийств, и ставит завариваться кофе. Пока он достаёт кружку и потирает глаза, Куроо, повесив на спинку стула пиджак, обращается котом, прогибается в спине, будто разминается перед пробежкой, проскакивает мягко по лесенке из стула-стола-подоконника и тягучей кляксой выскальзывает в раскрытое окно. Кенма высыпает кофе в кружку и вслушивается в тишину опустевшего дома — за последние дни он впервые оказывается здесь в одиночестве, если только Куроо не уходит куда-то в промежутки, пока Кенма спит. Не то чтобы Куроо прям не даёт ему ни минуты в уединённом покое, просто Кенма отчего-то привык сам слушать и определять, что его сосед делает и в какой части дома находится — из-за настороженности или просто из-за любопытства. Куроо обычно пребывает в своём человеческом, но иногда Кенма слышит, как тот в кошачьем облике зачем-то носится по коридору и играется с мячиком. Или кошачья — это и есть истинная его форма? Или же есть какая-то ещё, вдруг этих обличий целое множество? Кенма без понятия, Кенма ничего не знает. В окно прокрадывается едва уловимый порыв ветра, в прохладе пронося отголоски далёких дождей, и Кенма тяжко вздыхает — вечер предстоит насыщенный. К закату Куроо возвращается. Кенма принимает от него собранные травы и коренья, вдыхает принесённый им запах леса и болот и цепляет невольно краем глаза, как тот, вернувшись обратно в человеческую форму, потягивается притом совсем по-кошачьи, поднимая к потолку руку и едва не мурлыча. К зелью приступают не сразу — один только корешок нужно отваривать больше часа и потом ещё четыре настаивать. Кенма процессом не проникается и ворчит, как всё это муторно, на что Куроо советует не выделываться и вообще поуважительнее относиться к наследию своих предков. Только позже, в полумраке среди зажжённых свечей, когда все ингредиенты заготовлены и стихает обоюдное бурчание, Куроо с глухим стуком кладёт перед Кенмой увесистую потрёпанную книгу, раскрывает на первой странице и откидывается расслабленно в кресло, расстегнувший чёрную рубашку на пару верхних пуговиц и закинувший непринуждённо ногу на ногу — как будто они тут не колдовской обряд затеяли, а добродушные посиделки под коктейли. Кенма с натянутым вздохом зачем-то поднимает руки и разминает плечи, вертит неторопливо запястьями и загибается поочерёдно пальцы плавной волной — что-то интуитивное и напросившееся без причины, необъяснимое, заставившее тело двигаться и гнуться само по себе. Куроо наблюдает за его занятными шевелениями весьма заинтересованно. — Волосы распусти, — просит он хрипловато, и отсвет подрагивающей свечи проскальзывает по его скуле мечущимся мотыльком. — Для ритуала так надо? — Нет. Просто так красивее. Кенма картинно застывает, косится недоверчиво. Куроо, однако, смотрит на него без какой-либо насмешки, во внемлющем ожидании. Кенма с тихим хмыканьем стягивает резинку и распускает волосы — пожжённая пшеница, угольное от корней светлеет на загнутых кончиках и осыпается почти до плеч. Склоняется над раскрытой книгой, морщится в недоумении и пролистывает страницы, исписанные бессмысленными палочками и штрихами, треугольниками и кружочками. — Глубоко, — признаёт он, понимающе кивнув. — И что это за закорючки? Или ты ждёшь, что это я тоже каким-то образом расшифрую? — Книга заперта, — спокойно поясняет Куроо, перебрасывая из руки в руку спичечный коробок. — Нужно пролить на первую страницу ведьмовскую кровь, чтобы проявились буквы. — В смысле, мою? Куроо молчит и многозначительно смотрит на нож, скромно подложенный справа от книги. Кенма завороженно наблюдает, как режутся о притаившееся лезвие потешные блики. — Тексты же написаны на неизвестном обычным людям языке, их и так никто не прочитает, зачем такие сложности? — Обычные люди не прочтут, но мы не только от них книгу прячем, — ровным голосом объясняет Куроо, и блики — так же, сколами и порезами — о его зрачки. — Думаешь, те, кому знаком древний язык, не хотели бы прочесть написанное здесь? Твой род владеет редкими и порой даже единственными в своём роде знаниями, а потому стоит на всякий случай перестраховаться с хранением столь ценной информации, знаешь ли. Кенма колеблется сперва, но всё же берёт нож в руки. Вертит изучающе, вбирает в ладонь холод рукояти, заглядывается на остриё. — Можно же просто убить ведьму и воспользоваться её кровью, нет? — Не подавай любопытным и недоброжелательно настроенным ребяткам идей, ладно? И кровь должна быть пожертвована добровольно. Конечно, я тебя не заставляю, не тороплю и вообще не имею права так-то от тебя что-то требовать… Куроо спотыкается на своих же словах — Кенма без предупреждения резким движением надрезает ладонь, шипит секундно и сжимает кулак, позволяя крови стечь на раскрытую страницу книги. Смотрит, как упавшие на страницу капли впитываются в пожелтевшую от времени бумагу, как медленно растворяются бурые пятна и вместо закорючек расцветают теперь уже внятные символы и рисунки растений. Кенма прячет кровоточащую руку, грубо пихнув в карман накидки-безрукавки, другой здоровой торопливо переворачивает хрустящие листы. — В каком разделе искать рецепт? Обомлевший Куроо все эти секунды не сводит с Кенмы глаз, тянется и без слов перелистывает на нужную страницу. Затем берёт порезанную руку Кенмы в свою, раскрывает ладонь и накладывает поверх раны взявшуюся откуда-то шёлковую повязку, обматывает белоснежной тканью кисть, тут же пропитывая её кровью. Подтыкает концы, отпускает перебинтованную руку и кладёт свою на книгу, пальцами обводя потёртый шрифт. — Читай внимательно, ничего не пропускай и не напутай ничего с пропорциями, нужный нам эффект зависит от любой прописанной здесь мелочи. Кенма таращится в изумлении на свою перевязанную руку, гнёт неловко и неуверенно, будто с ней сотворили некий причудливый фокус. — Я даже не знаю, что это за слова такие и как какое растение выглядит. — На что-то я любезно укажу лапкой, разумеется, но в остальном ты уж как-нибудь сам, — Куроо оттирает салфеткой лезвие от крови, кладёт очищенный нож на стол и прокручивает волчком. — Читай и не спеши, у нас вся ночь впереди. Вдохновляет едва ли. Тем не менее, Кенма без пререканий утыкается в книгу, поражаясь в очередной раз своей способности прочесть древние письмена, тому, как руки тянутся сами к травам, как пальцы мнут сочащиеся соком стебли и очерчивают края резных листьев, как ведут неспешно и вдумчиво по пропитанным веками и кровью текстам. Ворчание ворчанием, но Кенма не может лгать самому себе — всё происходящее ему безусловно интересно. — У нас есть вороний глаз? — Смотря что имеется в виду, — Куроо пожимает плечом и подпирает рукой голову, будто настраивается слушать увлекательный рассказ. — Буквально глаз или всё же ягодка? Кенма закусывает щёку и внимательнее вчитывается в рецепт. — Ягодка, — уточняет он, упирает в бока руки и напряжённо разглядывает заставленный стол. Куроо давит зевок и молча указывает пальцем на горстку сантиметровых сизоватых ягод. Кенма с вялым угуканьем подбирает одну ягоду и задумчиво вертит между пальцев — сочная и манящая на вид, Кенма бы такую съел без раздумий, будь он каким-нибудь не особо смышлёным оленёнком или подслеповатой белкой. Вероятно, именно эти животные покровительствуют Кенме в процессе готовки — потому что продвигается дело тяжко, с преумноженной рассеянностью и кривоватыми руками, которые помимо пореза успевают словить ещё пару ожогов и жжение от жгучих листьев. Подсказывает Куроо неохотно, придерживаясь идеи “самостоятельного изучения и неторопливого познания”, и тем самым лишь продлевает мучительные копошения Кенмы, у которого с кухней и так никогда не ладилось, а тут ещё и какие-то усложняющие элементы добавились в виде тёмных сил, ответственности за результат и скептично фыркающего надзирателя над душой. На флакон с готовой смесью Кенма смотрит крайне сомнительно. Он понятия не имеет, как можно отсрочить и заранее рассчитать яду момент его действия, но этой штукой определённо можно кого-то убить, а потому основную задачу можно считать выполненной. — Я… Абсолютно не уверен в качестве этой говнины. — Сейчас проверим, — Куроо с бодрой решительностью забирает у Кенмы флакон. Взбалтывает слегка на уровне глаз, принюхивается к горлышку, хмурится в затяжной задумчивости. А затем залпом выпивает содержимое. Кенма поражённо застывает. Он понимал, конечно, что Куроо вряд ли разыграет из себя дипломированного химика и проведёт лабораторный анализ в домашних условиях, но всё же он рассчитывал на какие-нибудь более продуманные способы его проверки, да хоть тем же листиком полосатым мог бы макнуть на пробу, но нет — хлебнул и ждёт чудес. Куроо держится вполне себе невозмутимо — секунды три от силы. После чего резко вскидывается, сгибается пополам и заплёвывает кровью стол. Интересно, думает Кенма, и кидается испуганно к нему. Чужая кровь заливает ему руки и забрызгивает одежду, пока он в расцветающем ужасе держит Куроо за плечи, отвращения и желания брезгливо отстраниться не возникает, больше виной бьёт в голову и нарастающей паникой. Хотя, казалось бы, какого чёрта, Кенма ведь насильно в Куроо ничего не вливал, ему раскаиваться не с чего, но всё же именно от его приготовленной дряни Куроо так скрутило, а потому Кенма так или иначе виноват — виноват и взбешён. — Напутал пропорции и травы, результат можно выливать в унитаз, — находит в себе силы выговорить Куроо, подтягивает к себе забытую в суматохе кружку и отпивает уже давно остывший кофе. Кенма сочувственно кривится, чтобы совсем уж не выглядеть равнодушным наблюдателем за чужими мучениями, кладёт ладонь на спину Куроо и растерянно поглаживает, хотя больше тянет отвесить безрассудному идиоту смачный подзатыльник. — А ты не можешь, блять, просто поэтапно подсказывать мне весь процесс, а не разыгрывать мне тут чахоточные припадки? — Метод проб и ошибок, надёжный и действенный, — Куроо давится кашлем и постукивает по груди кулаком и кривится так, будто проталкивает глубже проглоченную иглу. — В следующий раз зато уже не спутаешь нимфериум с болотной нимфорозией, верно? Кенма хочет красочно выматериться — от души так расписать, что именно он думает о всех этих идиотских названиях, о колдовстве и о Куроо в отдельности. Но вместо этого спрашивает с нервным беспокойством: — Тебе больно? — Смотреть на то, какой ты неумёха? О да, истинная агония, — ёрничает Куроо, сплёвывая кровавую слюну в ладонь. Кенма цыкает и подбирает со стола полотенце, склоняется над Куроо нерешительно, как будто не знает, как именно к нему подступиться, да и вообще стоит ли. Куроо выхватывает у него полотенце и утирается сам — гордый и не нуждающийся в соболезнующей няньке. — А теперь всё заново, — велит он, небрежно махнув рукой. — И повнимательнее, ладно? Если сказано растолочь содержимое, то именно это ты и делаешь, измельчаешь и сцеживаешь сок, ясно? Кенме от происходящего всё-таки немного не по себе. В голове не укладывается, что Куроо за чудище такое, раз по одному глотку раскладывает яд на все составляющие и мгновенно выявляет допущенные в приготовлении косяки. Как он вообще в конечном итоге определит лучший — на образцовом яде просто откинется? И Кенма, сделав выводы, примется искать нового фамильяра? И как часто их нужно менять, раз они так бездумно хлещут всякое ядовитое дерьмо? Или это только Кенме достался такой затейник? Процесс разворачивается по новой, но сосредоточиться Кенме мешает злость — как это так он не может приготовить яд по готовому рецепту, да ещё и с подсказками. Благоразумнее задать вопрос, с какого перепугу Кенма вообще варит яды на дому, но это уже занудство, придётся откровенно переговорить с самим собой на тему морали и совести, а Кенме сейчас некогда, у Кенмы кипит котёл и в труху крошится не только мясистый корень горчавки, но и самообладание. Следующий флакон постигает та же участь — раскритикован и отвергнут, Куроо снова плюётся кровью и выражает недовольства. — Картинки для кого в книге? Берёшь траву с длинными ровными листками, а нужно с зубчатыми. Вот уж спасибо, Кенма ведь недостаточно за вечер почувствовал себя тупым. Он умудрился перепутать травы, на которые ему буквально ткнули пальцем, вот где и рушатся надежды на молодое поколение. Кенму такая печальная картина не устраивает, проигрывать своим матери-бабке-прабабкам он не хочет совершенно, поэтому готовит он яростнее, будто гнев послужит отдельным и незаменимым ингредиентом, и от излишней нервозности валится всё из рук, корешок не режется, порошок просыпается, но Кенма не сдаётся, сдувает с лица мешающиеся волосы и долбит ребром ножа по замученным стеблям, и если уж судьбой и родовым проклятием ему и уготовано быть ведьмой — то он из упрямства станет самой лучшей. Вот только очередная порция отравы обречена быть слитой в унитаз, как и её предшественники — и снова не без зрелищных кровохарканий Кенме на руки. — Привкус остаётся во рту, он даже едой не перебьётся, муженёк почует неладное и пересчитает головой нашей клиентки дверные косяки. Заново. Кенма о дверные косяки готов уже побиться сам. Или глотнуть приготовленную смесь, чтобы не пропадало, уж на него-то точно подействует, хоть там и пропорции не те, и листики не с зубчиками. До него вдруг доходит, мягко так сваливается мешком с потолка осознание — это сколько же Куроо перепробовал подобных неудачных экспериментов с предыдущими ведьмами? Или они все до одной были выдающиеся и приготавливали сложнейшие зелья с первой попытки? Но что если Куроо стоял буквально у истоков, корчился от безысходности и вовсю испытывал на себе этот самый “метод проб и ошибок”, пока писалась книга, пока оттачивались навыки, пока варившиеся один за другим яды доводились до совершенства? Остаётся только гадать — то ли у преданного фамильяра нет выбора, то ли мозгов. Следующая порция тоже не проходит отбор — Кенма чувствует, как от негодования у него сводит руки. — Срок, Кенма, твой яд должен иметь отложенный срок действия, — отчеканивает Куроо ровно, насколько позволяет севший от кашля голос. — Хочешь, чтобы наш благоверный откинулся прямо жене в тарелку? Кенма не хочет уже ничего. Но что-то бьёт по распалённому самолюбию, по проклюнувшейся гордости и взявшимся из ниоткуда принципам, как будто Кенма сам себя уважать перестанет, если не добьёт этот проклятущий яд до безупречного состояния — если и существует понятие ведьмовской чести, то вот она во всей красе. Он заостряется весь и ускоряется в размашистых движениях, притом чётких и уверенных, неоднократно повторённый алгоритм уже въелся в подкорку и подгоняет тело, нож почти механически нарубает пучок листьев, с порезанной руки слетает истрепавшаяся повязка, кулак выжимает ягодную горсть до последней капли шипящего сока, корка забродившего плода раскалывается по умелому щелчку и разваливается на две ровные половины без трещин и крошки, что-то неистово закипает в замученном котелке и в венах, голову кутает и кружит пульсирующий жар, но не болезненный и сбивающий с ног, а лихорадочно-окрыляющий, дурящий до искрящих плясок в глазах и толкающий к почти безумию. Очередную ложку с ядом Кенма уже пихает в рот Куроо сам, прихватив за затылок и стукая металлом о стиснутые зубы. Куроо морщится от его раздражительной несдержанности и без боя проглатывает жижу, демонстрируя уже привычную картину — выпил, продохнул, подождал считанные секунды и отхаркал всё вместе с кровью обратно. Только в этот раз Куроо молчит, прислушиваясь к себе будто дольше, проводит задумчиво по губам пальцами, проскальзывает языком между указательным и средним. У Кенмы начинает дёргаться глаз. — Ну что? — спрашивает он в бешеном нетерпении, рычит и хватает Куроо за воротник. — Ну не ломай драму, отвечай! Куроо нездорово усмехается — взгляд какой-то мутный, будто после удара по голове, хмельной даже, плещущееся восхищение на грани губительного благоговения. — Кровь, — выдыхает он рвано, и спёкшиеся губы растягиваются в шальную улыбку. — Правду говорят, кровь — великая вещь. Кенма чувствует, как в глазу лопается парочка капилляров, как на виске проступает и бьётся набухшая вена. Куроо, судя по нетающей ухмылке, явно упивается его разгневанным замешательством. — Яд идеален, — выносит он наконец свой вердикт, откашливает остаточные спазмы и утирает рот салфеткой. — А ты не мог сразу так? Признайся, тебе просто хотелось подольше растянуть мои страдания, я прав? Кенма позволяет себе тоже — усмешку кривизной губ, неадекватное удовольствие посреди бардака, который они здесь учинили. — А мне кажется, тебе просто нравилось смотреть, как я выхожу из себя. Куроо с улыбкой отбрасывает скомканную окровавленную салфетку на пол. — Кто знает. Кенма подрагивающей пятернёй зачёсывает со лба волосы, отшатывается назад и без сил падает в кресло — руки паклями свисают с подлокотников, с виска на шею сползает противной щекоткой капля пота, перед глазами плывёт и затемняется, помутневшая картинка истончается и рассыпается подпалённой крошкой. Облизывает пересохшие губы и пытается отдышаться, пока Куроо, судя по хриплым шатким вздохам, занят тем же. Сил никаких — как будто Кенма не над бурлящей жижей мучился, а неистово выплясывал с чертями и прочей нечестью вокруг костра до первой утренней зари. — Что мне за это всё будет? — спрашивает он у расписанного тенями потолка. — За колдовство, за пользование тёмной силой, за убийства? Куроо смотрит туда же — на пляски бесформенных силуэтов, подгоняемых беспокойным завитком пламени, трепыхающимся над растопленным воском. Ощупывает медленно себя за шею, спускается к ключицам и ниже, пальцами блуждает под полурасстёгнутой рубашкой, успокаивая внутреннее подкожное пожарище. — Что бы ни было, ты не один в этом погрязнешь. Поднимается и медленно подходит к Кенме, разгоняя тени и свет, нависает и расставляет руки по подлокотникам, склоняется совсем близко к лицу и смотрит пристально — сплав радужки и зрачка в тёмное и раскалённое, затягивающее и обрекающее. — Все грехи мы делим с тобой на двоих. Кенма дышит слишком громко в обглоданной тишине, грудь вздымается почти судорожно, попытки угомонить вдохи и пульс только сильнее их расшатывают — встревоженность и заострённость не из-за страха или переутомления, а чего-то другого. До этого момента он не знал, как пахнет кровь и как она вообще может иметь хоть какой-то запах, но сейчас он уверен, что пропах ею насквозь. Куроо разбавляет сгустившееся и натянутое дурашливой полуулыбкой — отстраняется плавно, подходит к столу и берёт в руки подвеску с пузырьком. — Пойду к дому Омори, пожалуй. — Куда так рано? — Поброжу по округе, понаблюдаю за двором, позаглядываю в окна, — Куроо подвешивает пузырёк с ядом на шею и крепко завязывает узелок. — В кошачьем облике, разумеется. Для надёжности лучше прийти заранее. — Тебя там не поймают? Куроо одаривает Кенму скептичной ухмылкой — мол, отличная шутка, я бы глянул на такое представление. — А тебе… Можно куда-то идти в таком состоянии? Куроо мягко усмехается, тронутый внезапной заботой, застывает выразительно в проёме и склоняет голову к плечу. — Кто, как не тьма залечит все раны? — улыбается он мечтательно, оглаживает дверную раму и перешагивает за порог, оставляя Кенму наедине с загадками. — Спокойной ночи. Кенма провожает его взглядом, обессилевший и отяжелевший всем гудящим телом. Прячет в ладонях лицо с тяжёлым протяжным вздохом, спохватывается и смотрит на свои руки — вымазанные в чужой крови, помнится ещё отчётливо, как много её пролилось. Кенма испытывает какое-то больное безразличие и что-то другое, мажет руками по лицу, будто омываясь спросонья, пачкается от носа к вискам, от век к губам, от шеи ко лбу — завершающая ритуальность и оскверняющая благодать. Нащупывает в кармане и выуживает сигареты, вытаскивает одну и поджигает валяющимися под боком спичками, закуривает и откидывает голову, растворяясь в затяжке и сплетённом мареве дыма, теней и остаточного дурмана, навеянного благовоньями и притащенной Куроо чужеродной дрянью из леса. Новоявленная ведьма успешно изготавливает первый в своей жизни смертельный яд — Кенма надеется на момент, когда он подействует, благополучно забыться мирным и непотревоженным сном.

чёрный кот выныривает в ночь бесшумно и незаметно, проскальзывает невидимкой по пустынным переулкам, перебегает дороги случайным путникам и, провожаемый проклятьями вслед от разгневанных суеверных, взбирается на высоту спящих в безветрии крыш. тьма встречает его безликим силуэтом, восседая в ореоле лунного свечения на фоне беззвёздной черноты. оглядывает неприветливо, склонив голову набок слегка удивлённо, с укором будто, с неприязнью какой-то показной лишь из вредности. чёрный кот не тратится попусту на церемонии и приветствия, подбирается ближе и запрыгивает тьме на колени, устраивается удобно и бессовестно, будто только для него здесь и место. сворачивается клубком, затихает и ждёт, когда спектакль имени его неслыханной дерзости прервут, а сам он полетит пересчитывать этажи до асфальта вниз. но тьма его принимает — по старой дружбе, от одиночества или, возможно, от лёгкого чувства давней вины. не прогоняет и запускает в шерсть прохладную руку, гладя и успокаивая себя в первую очередь, позволяет вместе разделить баюкающую тишину и оставшийся час до рассвета. поезд гудит вдалеке — и город во сне даже не вздрагивает.

— Надо тебе на обратную сторону сходить. Кенма молча показывает указательный палец, веля Куроо подождать и не говорить под руку. Склоняется сосредоточенно над котлом и зачерпывает булькающую жижу ложкой, медленно поднимает и слегка наклоняет, проверяя вязкость. Прикрывает отвар крышкой, чтобы настаивался, и спрашивает наконец: — Обратную сторону чего? — Леса, — поясняет Куроо спокойно, восседая на кухонной тумбе. Болтает задорно ногами, будто не взрослый широкоплечий парень под метр девяносто, а беззаботный второклашка. — Зачем? — косится Кенма недоумевающе. — Что-то вроде подпитки твоих сил. Как медитация, только прогулка. — Но мне и так неплохо. — Кенма. — Да. — Мне лучше знать. — Я не хочу тащиться в лес. — Да ну, не ври, — Куроо клонит голову к плечу в скептичной усмешке. — Неужели ни разу не тянуло? Кругом город, цивилизация, а у тебя вдруг необъяснимое желание сойти с привычной дороги и пойти туда, по неисхоженным тропам в неизвестное? Кенма скривился бы на слова Куроо, причисляя их тем самым к сомнительной ереси, если бы не понимал, о чём он говорит. О том, как лес выделяется и приковывает взгляд, будто гипнотизирует, будто нашёптывает неразборчивые фразы на ветру, как он даже в ясный полдень не ловит верхушками солнечный свет, как он сигналит изредка гудками незримых поездов, стягивающий к себе все дороги и сбивающий маршруты перелётным птицам, подглядывающий в окна многоэтажкам и провожающий с пустынных остановок одиноких пассажиров, в невольном страхе спешащих прочь от отчуждённой полосы. Будто это не город построили подле леса, будто всё было наоборот — лес подобрался к выросшему городу и томится теперь на пороге угрюмым молчаливым гостем. — И как попасть на эту самую “обратную сторону”? Куроо странно хмыкает и прогибается в спине. Пробивающиеся кошачьи повадки — вроде и должны смотреться нелепо при человеческом обличии, но на удивление этому телу идут, впаянные в него намертво и вшитые завораживающей грацией. — Отведу тебя и покажу, — отвечает Куроо с присущей ему загадочностью, перекатывая по колену жёлтый мячик. Кенма особой радости и заинтересованности не выражает — мол, прогулка так прогулка, только подожди, пока закончу возиться. А возится Кенма добровольно — запомнил, что на Сугу в прошлый раз ушла последняя обезболивающая мазь, вот и готовит новые порции на будущее. Он наклоняется поднять с пола хрустнувший под ногой осколок ореховой скорлупы и на мгновение теряет Куроо из виду — чем тот и пользуется, оборачивается котом и запрыгивает согнувшемуся Кенме на спину. — Эй! — окликает Кенма недовольно, с трудом выпрямляясь. Кот великодушно перебирается со спины на плечо, тяжёлый и тёплый, гудящим урчанием распускает мимолётные мурашки и лапой теребит игриво качающуюся в ухе серьгу-перо. Кенма цыкает больше растерянно, чем раздражённо, наклоняется вбок под весом бесцеремонно взобравшейся на него тушки и тянет руку погладить пушистую кошачью спину. Момент странный, хочется зациклиться и вдуматься, но Кенме лень — просто если есть кот, то как его не потрогать? Лес видится из окна, до него добираться по полю и по оббитым ливнями холмам — но кажется, что даже отсюда можно услышать его призрачный гул. Лес на первый взгляд необитаем. Нетронутый или однажды покинутый, запутывает пути, уводя в непроходимые заросли, обрывает тропы отвесными краями оврагов и вывороченными гнилыми пнями отбрасывает зловещие вытянутые тени. Здесь темнее, чем снаружи, будто раньше наступили сумерки, будто что-то неладное творится с ходом времени — преломление всего живого и дышащего, искажение привычных черт и усыпляющее бдительность затишье. Кенма глядит под ноги и переступает проросшие наружу корни вековых деревьев, оглаживает припрятанный в кармане осколок битого стекла и неохотно осматривается — не любитель дальних прогулок, но здесь хотя бы не снуют люди, не лают собаки и не ввинчивается в виски бесконечный городской шум. — Почему мы не живём возле леса? Куроо поглядывает на Кенму с лёгким изумлением. Наверное, проронённое мы невольно резануло слух. Или наоборот — приятно коснулось, мягко и шёлково. — А тебе не нравится наш район? Тихий, безлюдный, на окраине. — Нравится, но лес всё равно далеко, — Кенма ёжится, случайно наступив на хрустнувшую сухую ветку. — Разве мне не положено жить рядом с ним? Или вообще в нём? — Ну что ты, так ведь и одичать недолго. Хотя ты в этом и живя в городе преуспел, — Куроо тепло улыбается, смягчая и подслащая сказанное. Кенма сверкает на него глазами из-под тени от капюшона. Куроо удерживает его взгляд — никаких ухмылок и поддразниваний — проскальзывает неспешным шагом дальше и продолжает: — Я понимаю, к чему ты ведёшь — ведьма, загадочный лес, понятия вроде как неделимые. Но ты не забывай, что к тебе приходят люди и не только, и им всё же легче добраться до тебя, живущего в пределах города, чем где-то в глубине леса, — Куроо резво и не высовывая руки из карманов куртки перепрыгивает через сваленное бревно. — Ну и к тому же, где ты в глубине леса возьмёшь интернет? Ты же у нас ведьма современная, тебе никуда без благ техпрогресса. Кенма только открывает рот что-то ответить, но застывает на месте. Краем глаза он замечает движение — секундное, проносится смазанным-чёрным и стремительно скрывается с шорохом в ближайших кустах. Кенма медленно поворачивает голову — Куроо настороженно обводит взглядом окрестности, прислушивается, сосредоточенно и спокойно. Затем заносит руку за спину и достаёт буквально из воздуха катану, чётким отточенным движением, будто вынимает из незримых ножен, принимает боевую стойку и держит призванный меч наготове. Кенма, потерявшийся в очередной раз с выкрутасов своего непредсказуемого спутника, на всякий случай боится шелохнуться. — Ты собрался обороняться? — Конечно, в лесу всё-таки всякое может случиться. — То есть ты повёл меня гулять по лесу, в котором опасно? — А бывают леса, где не опасно? И не скучно ли будет по таким лесам гулять? Кенма хочет возразить, что он так-то предпочитает вообще нигде не гулять, что он и сейчас уже вполне готов повернуть и пойти домой, но путь вновь преграждает оно — чёрный пульсирующий сгусток чего-то явно обозлённого и негостеприимного, вырастает будто из-под земли и стремительно набрасывается. Кенма едва успевает отшатнуться, инстинктивно прижав руки к груди и уронив с головы капюшон, как оказывается заслонённый моментально подоспевшим Куроо — и напавшее нечто разрубается молниеносным взмахом меча и разлетается на угольную труху, опаляя запахом гнили и жжённого. Следом за первым засланным набрасываются и остальные. Воздух темнеет и затягивается душащим смогом, ожившие сгустки черноты носятся хаотично из стороны в сторону и кружат стаей взбесившихся пираний. Кенма прикрывается от них как от песчаной бури, прячет лицо в сгибе локтя и подглядывает, как орудует мечом Куроо — хладнокровно и грациозно, как вставший на защиту своего хозяина преданный самурай, широким и яростным взмахом разносит в ошмётки нападающих и не подпускает к Кенме ни на шаг. За рассекающим ударом проливается свет — Куроо резко выдёргивает Кенму за руку из поглотившего роя, пробегает с ним подальше от бросившихся врассыпную фантомов и толкает к дереву неподалёку. Зажимает у ствола и нависает ограждающей стеной, держит руку над его головой, прикрывая и защищая, и выставляет оборонительно катану. Кенма без лишних писков греет дерево спиной и пережидает атаку. Слушает в немом ужасе, как что-то незримое рыскает и мечется по кустам и скатывается в овраг, рыча и перегрызаясь. — Что это, — спрашивает он шёпотом, прислушивается к подступающим хищным шорохам и невольно задерживает дыхание. — Лесные твари, ожившие тени, беглые и осквернённые, неподчинённый хаос, от которого отворачивается даже тьма, — шепчет в ответ Куроо, придерживая Кенму за плечо и загораживая мечом, вглядывается в загустевший воздух, будто наблюдает за движением тёмных вод. Он ступает вперёд, прислушивается к реакциям извне и осторожно подталкивает Кенму в спину, веля сдвинуться с места. Кенма позволяет себе минутную уязвимость и судорожно хватает его под локоть, идёт следом за тем, из-за кого весь этот бардак и происходит, вынужденный доверять ходячей чертовщине, театрально кутающейся в воображаемый плащ и строящей из себя таинственного сказочника, но как же Кенма с ним внезапно согласен — гулять по безопасному лесу было бы куда скучнее. Одна из теней — самая дерзкая, безрассудная и храбрящаяся — набрасывается на Кенму откуда-то справа и чернильным пятном проносится перед самыми глазами. Кенма жмурится и шатко выдыхает — Куроо в секунду оказывается вплотную рядом, замирает бок о бок, полусогнувшись и повторяя контуры тела, будто прирастая оберегающей тенью, заслоняет и отрезает путь к Кенме катаной, успевшей разрубить напавшую тварь. Кенма громко сглатывает, словив затылком липкий холодок. Мягкая усмешка Куроо сбавляет накал и касается уха щекоткой. — Я передумал, не нужно мне жить в лесу, — заявляет Кенма решительно. — Яку кстати живёт практически в лесу, у самого его края. — Типа отшельник? — Типа срать он хотел на людей вокруг и избегает с ними всяческого соседства. — И лесные ублюдки его не трогают? — Он вроде как не жаловался, — Куроо пожимает плечом и скользит мимолётно щекой по щеке. — Кто знает, возможно, он первый человек, которого они боятся. Кенма едва слышно фыркает, глуша и прикрывая зависть. Ему, может, хочется тоже — внушать страх в порождения лесного мрака, разгоняя их одним своим присутствием. Он смотрит неотрывно — туда, где скапливается чёрная дымка, смотрит застывшим прицелом, будто взглядом способен пригвоздить и обездвижить, прожечь и испепелить. Клубящиеся тени под его надзором озлобленно пульсируют — сопротивляются, отвергают, бунтуют. Но не выдерживают, дёргаются и изламываются, распадаются на бесформенные клочки и с шипением разбегаются по кустам и по деревьям с оглоданной корой. Кенма вздрагивает, выйдя из ступора, промаргивается, будто сгоняет усталость от полуночных сидений за компьютером. Оглядывается на Куроо — тот отвечает одобрительным кивком и с довольной улыбкой сходит вместе с Кенмой на заросшую тропу, сопровождая его во всеоружии и пресекая чьи-либо попытки к нему приблизиться. Вскоре они выходят к железной дороге — наложенный машинной строчкой шов сквозь туннель обступивших склонившихся крон. Куроо уже успел убрать свою катану обратно — лесные твари, по всей видимости, не подбираются близко к железнодорожным путям, да и Кенма уже не ощущает присутствия чего-то тёмного и чужого, бредёт неспешно и пинает катящийся впереди камешек, пока тот не отскакивает вбок, скрываясь в высоких травах. — И долго нам идти до… Изнанки? — О, я забыл сказать самое главное, — Куроо останавливается и оглядывается по сторонам, размахивая беззаботно руками. Будто минутами ранее они в салочки гоняли на лесной полянке, а не отбивались от потусторонней нечисти. — Нам нужно дождаться поезда. Кенма подходит к рельсам. Дорога тянется сквозь лес одинокой лентой, вспоровшим рубцом, воспалённым надрезом по живому и брошенному. Травинки и мелкие цветы с бирюзовыми лепестками пробиваются между шпал, до неба не дотянутся, под колёса в самый раз. — Поезд увезёт нас на обратную сторону? — Перекинет, да. Только мы на него не сядем, он не останавливается, — Куроо смотрит странно, взгляд подшит туманами, скрывающими углы и отвесные края. — Под поезд нужно броситься. Кенма вежливо молчит. Потирает подошвой кроссовка запылённую траву, звенит браслетами. Если где-то здесь промелькнула шутка, то он её не оценил, увы. — Что, прости? — Астральный поезд перекидывает на обратную сторону, так уж заведено. Кенма сердечно поздравляет всех этот устоявшийся порядок придумавших и соблюдающих — не улавливает пока, каким боком здесь замешан он. Желаний возникает много — посадить Куроо задницей на муравейник, извалять его в траве и в мхе, запихать дурной вихрастой головой в дупло и позвать дятлов, чтобы постучали вокруг. — Ты заметил, как ты любишь утаивать от меня детали? Вроде “этот чел, которого ты угощаешь чаем, на самом деле когда-то был ангелом” или “эту книгу можно прочесть только с помощью твоей пожертвованной крови”, и конечно же “мы сходим с тобой прогуляемся, ой, кстати, тебя по пути должен сбить поезд”. — Просто я считаю, что информацией следует делиться постепенно. — Да ты буквально в первые минуты нашего знакомства вывалил на меня инфу о моей мёртвой матери-ведьме, о том, что ведьмой теперь стал я, и для усиления эффекта превратился в кота! — Ну… — Куроо растерянно разводит руками. — Слушай, я экстравагантный. — Ты придурок. Куроо комично дуется. Возмущает то, что злиться всерьёз на него не получается — как будто просто твой непутёвый друг не рассчитал маршрут и время, и вы на пару благополучно застряли где-то на отшибе без средств связи и проезжающих в этих краях автобусов. Вроде и дать бы подзатыльник до звона в ладони, а вроде и в хохот дурной тянет. Прибывающий поезд сигналит из-за скрытого от глаз поворота, приближается протяжным заунывным гудком и сосредоточенным ритмом отстукивающих колёс. Пока незримое, но грозящее издалека, взявшееся из ниоткуда и несущееся бесцельно сквозь неисхоженную пустоту. Кенма ловит спиной дразнящий озноб. Пихает нервно руку в карман и вовремя спохватывается, чтобы не сжать в кулак стеклянный осколок. — Откуда мне знать, что это меня не убьёт? — Не узнаешь, пока не попробуешь, — Куроо отставляет ногу на рельсу, развернувшись лицом к стороне, откуда покажется поезд. — Это как иллюзия падения во сне. Случалось с тобой такое? — Но я же сейчас не сплю. — Кто знает. — Я хочу тебя придушить. — О, это можно как-нибудь устроить. Кенма одаривает Куроо долгим и многозначительным молчанием, теряясь где-то между строгим осуждением и весёлой заинтересованностью, — попялился бы так ещё с минуту, но времени совсем не остаётся. Поезд рисуется растущей точкой на горизонте, несёт с собой рокот и гул, завывает тоскливо и вымученно, как пробравшийся в полудрёму зов с далёких станций — память о раскинувшихся незаселённых километрах, запрятанная в заупокойных песнях о железе и коррозии. Кенма смотрит под ноги — шпалы загудели в ответ, рельсы зазвенели нервно каждым вросшим винтиком — оглядывается на стоящего подле Куроо, таращится в панической растерянности, пока мешанина слов бьётся и иссыхает беспомощно в горле. — Я буду рядом, — обещает Куроо, звуча неожиданно серьёзно и без смешинок, заверяет доверительным и всезнающим взглядом, от которого не скроются ни стыдливые страхи, ни больная тяга к гиблому и безрассудному. Кенма вдруг осознаёт — он может просто отскочить в сторону. Накинуться на Куроо и черкануть ему стеклянным осколком по горлу. Не участвовать ни в чём из всего бредового и безумного, что Куроо ему затейливо предлагает, не кидаться под колёса, не таскаться с сомнительными целями по лесу, приманивая не жалующих чужаков здешних агрессивных обитателей. Но вместо этого он расправляет в стороны руки, становясь живой и непоколебимой мишенью, ловит и вбирает кожей дрожь земли и нарастающий грохочущий ритм, подстраивается под него заходящимся сердцебиением и смотрит распахнутыми-неотрывными, как стремительно приближается поезд — вполне реальный и на вид осязаемый, несётся на полном ходу и явно не сбавит ни в скорости, ни в силе удара. Обрывок несоизмеримой секунды остаётся до столкновения, когда Кенма вдруг падает в порывистые объятия и утыкается подбородком в твёрдое плечо — пойманный в хватку будто на грани отчаяния и прижатый к чужой груди, встречает мчащийся на него поезд застывшим стеклом глаз и даже не моргает, сносимый ветром и толчком, выбивающим воздух из лёгких. Наспех приштопанный и ненадёжный мир срывает все швы и слетает кувырком, смазывает в небрежные штрихи картинку и подменяет её на иную — небо статичной заслонкой над головой, натянутое серое, как в ожидании дождя, что так и не случится, копит тяжесть и раскаты грома на потом, сосновые верхушки мутнеют очертаниями в поддетых облаках, будто подтёртые пальцем мазки подсохшей краски. Кенма не шевелится. Чувствует только тяжесть привалившегося тела, мягкость травы и тепло ладони, подложенной под затылок и уберегающей от удара о землю. Водит отрешённо руками по спине, ощупывая в мимолётном замешательстве, — инстинктивно, как приласкать пригревшегося под боком кота, как обрести спокойствие и утешение в неосознанном и позволительном касании. Лес вокруг словно тот же, только подправлен другими оттенками, сбавил в тонах и окутался дымкой, вакуумное безмолвие укрыло пуховым одеялом и убаюкало после пережитого и отгремевшего. Омертвелое эхо пустоши, эфемерность и безмятежность, время споткнулось на своём вечном бегу и рухнуло в отключке переждать пару сотен ближайших кругов по циферблату. — Здесь так тихо, — Кенма поражённым выдохом тревожит осевший сплетённый воздух, будто задевает тончайшую паутину. Реальность будто спрятали под стекло — ни единого дуновения, ни намёка на постороннее присутствие. Падение через горловину в нижний сосуд песочных часов, зернистость и сыпучесть отсыпавшихся секунд, дурманящее оцепенение до следующего переворота. — Здесь никто не ходит? — Только если отголосками, — отзывается Куроо — голос щекочущей дрожью пробегается по оголённой шее и лопаткам. — Ты извини, если пришлось тяжело. — Не особо — иллюзия падения, как ты и говорил. — Нет, я про вообще. Кенма отводит глаза от неба и смотрит на Куроо в недоумении — лежат почти лицом к лицу, как будто так и привыкли, как будто так уж заведено. — Что на тебя вдруг нашло? — спрашивает он настороженно. — Не знаю, атмосфера здесь такая. Настраивающая на разговоры. — И на лежания в обнимку на рельсах. — Да. Кенма косит взгляд — Куроо лежит лицом к нему, подмявший щекой пыльные травинки и упирающийся в землю локтем, чтобы не наваливаться на Кенму всем весом. Рука всё так же покоится под затылком, пальцы шевелятся едва ощутимо и будто случайно, перебирая и зарываясь в россыпь раскинутых волос. — Страшно было? Когда на тебя нёсся поезд. — Было. А обратно таким же способом? — Да, поезд выкидывает и на нашу сторону тоже. — Когда поезд нёсся… Было страшно, но и завораживающе. — Понятно. Ты и к рельсам сам вышел, будто приманило. — В смысле? Это ты меня к ним привёл. — Не-а, я просто рядом шёл. Ты сам нас вёл и даже не заметил. Кенма не может себя понять — то ли ему сил не хватает удивляться, то ли удивляться уже нечему. Может, так оно и было — может, он всю свою жизнь, все свои двадцать и один долгий и обесцвеченный год — шёл к рельсам и не замечал. — Сколько ещё всего ты от меня скрываешь? — Достаточно для таких вот разговоров в тишине. — Но ты не будешь торопиться, правильно я понимаю? — Зачем? У нас столько впереди вечеров. Кенма в ответ только отфыркивается. Изгибает шею и откидывает голову, будто обзора мало, неба мало, для спутанных мыслей тоже катастрофически не хватает места. Во что только превратилась его жизнь? И была ли эта жизнь вообще — не узнаешь, пока не снесёт. Нарисовавшимся в ночи незнакомцем с секретом в каждой фразе или грохочущим составом. Как там говорилось? Ты ждёшь поезда — поезда, который увезёт тебя далеко. Куроо то ли терпеливо отыгрывает паиньку, то ли обратная сторона действительно его как-то присмиряет. Подаётся слегка вперёд на грани позволительного и проводит носом по волосам, говорит с осевшей хрипотцой: — Я пойму, если ты скажешь, что тебе страшно засыпать под одной крышей со мной. Кенма прикрывает глаза в усталом смешке. В первый день не церемонился с обговариванием границ и прочим, а тут вдруг спохватился. Да и Кенма тоже хорош, съехавшись неизвестно с кем, но идея совместного проживания с чужаком как будто бы и не казалась неправильной и угрожающей. Наверное, потому что в этой жизни Кенме страшнее всего было засыпать под одной крышей с самим собой. — Со всеми своими секретами, недосказанностями и увиливаниями, ты — тот, с кем я впервые почувствовал себя дома и под защитой. Не знаю, насколько это разумно и правильно, но нет, я не против, чтобы ты засыпал со мной. Куроо моргает в искреннем удивлении — что-то юное-мальчишеское мерещится в нём, как ответное на доверенный секрет или на признание в тени расцветшей сакуры. Усмехается тихо в шею, пустив по коже очередную волну мурашек. — Под одной крышей, ты имеешь в виду? Кенма не отвечает, решив не утруждать себя подбором подходящей хохмы и позволяя Куроо додумать всякие глупости. У него медитация — как Куроо и обещал, подпитка сил и единение с природой, очищение разума и души, попытка выдохнуть и подлатать себя самого — все швы, как и положено, остаются на изнанке. Они лежат так ещё долго, не сговариваясь и деля абсурдную неспешность бытия. Поезд колесит здесь постоянно, как игрушечный состав по замкнутой цепи дороги, вырывается астральной проекцией из ниоткуда и в непредугаданное время, перебрасывающий с одной стороны на другую без билета и расписания — но обязательно приходящий к тому, кто ждёт его на путях. До следующего прибытия ещё есть время.

ведьма гуляет по рельсам. вдоль полосы леса, тишина вымершая и вязкая, провода проседают на одиноких столбах. гуляет неспешно и отставив руку в сторону — ловит попутку, ветер встречный поцелуями в ладони, ссадины на коже остывают и почти не жгутся. ведьма любит, когда тень на лице — от волос или от накинутого капюшона. волосы отросли — ещё не до плеч, но уже скоро, корни чернотой почти на всю длину, пшеничное-крашенное осталось на самых кончиках. ведьма носит осколок стекла в кармане, по кольцу на среднем и безымянном, перо в серьге и буквы мёртвого языка на рёбрах. ведьме нравится затишье железных дорог — грохот колёс и сигнальные гудки всегда врываются в вакуум катастрофой. фантомные вагоны катятся без остановок по зацикленному маршруту, пункт назначения забылся по пути и давно стёрся с карт. чёрный кот идёт рядом — неизменная чёрная клякса-попутчик, хвост выгнутым маятником, тень человеческая пляшет следом и едва поспевает за бегом кошачьих лап. километры пустоты и безлюдья, дождь и дым на вдохе, ветер с пальцев стекает в карман, чтобы там порезаться и взвыть протяжной меланхолией. поезд гудит вдалеке — на свою конечную так никогда и не прибудет.