летний дождь

Федя всё-таки позвал Катю на свидание.  Сказал, что будет сюрприз — и больше ни грамма, ни граммулечки информации не выдал. Пароли, явки, места оставались под строжайшим секретом. Да уж, в разведку с Федей можно было бы идти спокойно; впрочем, лучше всё-таки — на свидание. Конечно, это всё ирония. Ирония, как и всегда, помогала Пушкарёвой уживаться со своими чувствами. А чувств, самых разнообразных, была тьма тьмущая. В их первую с Федей ночь Катя попыталась отдать, выразить всё, что есть — но и то, оставалось ощущение, что выразить до конца это невозможно. Передать то, как ей было хорошо, было невозможно. Хорошо — это слишком обычное, простое слово для того, что она испытывала, находясь рядом с Федей. Покой и уют? Может быть. Эйфория? Какую-то её часть. Ведь эйфория — это что-то наркотическое, кратковременное и опасное; Катя, напротив, ощущала, что, открывая в себе эту любовь, только крепче стоит на своих двоих.   Предстоящему свиданию она, конечно, радовалась. Была заинтригована. Но с Федькой, на самом деле, было хорошо везде. И в задрипанной забегаловке, и в дорогом ресторане. И на работе, и дома — неважно, у кого из них. А на мотоцикле, и в такси. И в планетарии, и в дельфинарии, и в кино… Господи, да где угодно. Хоть в Бангладеше. Наверное… С любимым человеком не важно место нахождения. Если важно — то, наверное, это и не любовь. Точнее, даже не так. Любимый человек скрасит любое место нахождения, а не наоборот.  Тезис, созвучный знаменитому «с милым рай и в шалаше». Нет, конечно, Катя не планировала жить в шалаше. Но в Федьке можно было быть уверенной, настолько, чтобы даже об этом не думать. Это была такая прекрасная уверенность. Жить, не сомневаясь в собственном выборе — звучит на три тона лучше, чем просто «жить».  Что ж, выглядеть сегодня нужно было соответствующе. Федя как-то обмолвился, что с тех пор, как Катя оголила плечи на встречу с Михаилом, он, Фёдор Коротков, стал номером один в фан-клубе плечей Кати Пушкарёвой. То, что этот фан-клуб только из него и состоял — уже детали.  Во время забега по магазинам Катя выбрала шоколадное трикотажное платье в пол с длинными рукавами, но без верха. Мягкая ткань плавно обтягивала каждый изгиб её фигуры: сначала Пушкарёвой показалось, что слишком откровенно, но Вика, которая была вместе с ней, устало закатила глаза и сказала, что слишком откровенно — это когда совсем без одежды. К тому же, Коротков Катю без одежды уже видел, так что нечего выпендриваться, дура. Прямое цитирование автора, без изменений.  Пришлось прислушаться. Надев платье уже дома, Катя вновь оглядела себя с ног до головы и поняла, что, наверное, и в самом деле не стоит быть такой критичной. Всё-таки это официальное свидание, а не совместная вылазка в шаурмячную… Накрутив уже ставшие привычными локоны и нанеся на плечи и грудь небольшое количество блестящего молочка для тела, Катя позвала маму, чтобы та оценила финальный вид.  — Катька, — сказала Елена Александровна почему-то шёпотом, — ты такая у меня стала…  — Какая? — улыбнулась Пушкарёва маминому отражению позади неё.  — Красивая! Нет, дочка, ты всегда была красивой. Но сейчас… ты как будто светишься изнутри.  — Правда? — Конечно. Такой свет никакими румянами не нарисуешь. Я даже себя вспомнила. Когда мы с Валерой встречаться начали, мне все то же самое говорили.  — Хотела бы я взглянуть на тебя тогда, — мечтательно ответила Катя. — Мало что изменилось, — мама подмигнула ей. — Если это на всю жизнь, то и свет сохраняется. Папа подтвердит. — Наклонившись к дочери, сообщила таинственным тоном: — Он поэтому не такой строгий, как обычно — видит то, что вижу я.  — Мам, — Катя почувствовала, что глаза становятся влажными, — я так счастлива. Что всё так… И что Федя вам понравился. — А я счастлива, — продолжила Елена Александровна, — что ты нашла стоящего человека. Что самое нехарактерное для нашего времени — с первой попытки. Не размениваясь на мишуру.  — Так я ж у тебя это… с отклонениями! Ха-ха.  — Ой, скажешь тоже…  Сказать, и в самом деле, было больше нечего. Хорошо, когда от того, что ей хорошо, и всем вокруг — тоже хорошо.  *** Пунктом назначения оказалась крыша одного из ресторанов в самом сердце Москвы. Если быть точнее — иглу на крыше. Не настоящий ледяной, как у эскимосов, а стеклянный. Таких на крыше было штук десять — прекрасный вариант оставаться обособленным от других.  Оказывается, с милым рай не в шалаше, а в иглу…  В этом иглу имелось всё для прекрасного свидания: небольшой столик с едой, мягкий диван, музыкальный центр, на котором можно было включить собственную музыку. Внутреннее освещение было рассыпано по стеклянным стенам тысячами мерцающих огней. Эти огни мягко и ненавязчиво укрывали влюблённых от совсем уже ледяной осени, которая грозилась вот-вот перекочевать в зиму… Катя даже забыла, что нужно что-то говорить — настолько её захватило увиденное зрелище. — Федя, — наконец, вымолвила она, — это… Это же просто… — Супер? — ослепительно улыбнулся Федя, уже наливая шампанское в бокалы. — Я старался.  В отличие от Пушкарёвой, у него с открыванием бутылок никаких проблем не было. Да и вообще — никаких проблем с ним не было. Он выглядел так… Так! Казалось бы, простой серый свитер с высоким воротом. Казалось бы, слегка уложенные гелем волосы. Но в совокупности…  — Ты прекрасно выглядишь, — сказал Федя, снимая с Кати пальто.  — Это взаимно, — ответила Катя. — Ты похож на молодого детектива из нуарного кино. Тебе, кстати, идёт. — Всё что угодно, — рассмеялся Коротков, — только не пиджак.  — И он бы тебе тоже пошёл. Да что угодно пошло бы. — Это признание, что я красив? — Федя многозначительно поиграл бровями. — Это не признание. Это бог знает в какой раз повторяемое утверждение. Фёдор взял Катину руку в свою и медленно наклонился к ней. Оставил на костяшках пальцев невесомый поцелуй.  — Рядом с тобой я не имею права выглядеть по-другому. — Он поднял ладони к оголённым плечам. — Нет, ну это издевательство какое-то над людьми. Надо мной так точно. Геометрия ещё никогда не была так мной любима.  — Это просто плечи, Федь, — фыркнула Катя. — Даже не грудь. — Не мешай мне, — отмахнулся Коротков, — ты ничего не понимаешь. Наконец, они сели на диван и сразу в нём утонули, настолько он был мягкий. Федя взял два наполненных бокала, один из них протянув Кате.  — За нас? — За мир, — уточнила Пушкарёва, — который дал нам возможность найти друг друга. — Тогда уж, — улыбнулся Фёдор, — за всю галактику. Инопланетянка.  Послышался тихий звон стекла. Выпили. Федя протянул Кате свежую клубнику. — Извини, — покаялся он, — сегодня без шаурмы. У нас по плану романтика. Ужин, крайне ненавязчивый для желудка. Катя усмехнулась, хватая клубнику ртом прямо из Фединых пальцев. — Ничего. Это тоже опыт. Если останемся голодными — заедем на обратном пути к Вазгену.  — И то правда.  — Но тут на самом деле очень красиво. — Теперь была Катина очередь брать клубнику и кормить ей Фёдора. — Ты отлично всё придумал. Спасибо. — Это только начало, — пообещал Федя, кусая ягоду. — Мы с тобой где только не побываем. — И в соседнюю галактику слетаем? — хихикнула Пушкарёва. — Конечно. Я уверен, нас там ждут. Какие-то важные слова просились наружу. Здесь, на крыше мира, под тихую музыку, пока Федя, уже съев клубнику, прижимался губами к каждому её пальцу. Это была нежность такого уровня, что Катя не знала, чего хочет больше — застыть в этом моменте навсегда или всё-таки не застывать и использовать диван по прямому назначению, и пофиг, что стены стеклянные.  — Федя, — тихо сказала она. — Ау? — Я так рада, что нашла тебя. И что ты меня нашёл. И ещё я рада, что мне не понадобились для этого тонны душераздирающего опыта. Людей, с которыми холодно, скучно или даже больно. Знаешь, некоторые говорят, что этот опыт очень нужен. Нужно пройти через многочисленные тернии, чтобы наконец встретить свою счастливую звезду. А иначе как будто счастливым быть и не заслужил.  — Если в это верить, — пожал плечами Федя, — то так, наверное, и будет. Кому-то на самом деле нужно пройти Крым и Рим, чтобы встретить своего человека. Прожить много лет, потратить себя не на тех. Да я сам чуть так и не поступил. Но вовремя понял, что вовсе необязательно себя мучить. Если хоть где-то, хоть капельку чувствуешь, что не твоё — значит, надо уходить. — Какие мы с тобой всё-таки умные… — Это благодаря тебе. Если бы я не думал о тебе всё время, то, может, продолжал бы пытаться с Машей. Но контраст был слишком ярким.  — Ах, значит, думал? — рассмеялась Катя. — Много? — Ты даже не представляешь — сколько. Проще сказать, сколько не думал. Ноль секунд.  — Что ж, ты был не одинок. Я тоже всё время думала о тебе. — Даже когда разгуливала под видом горничной?.. — Федя!!! — Шучу, — хохотнул Коротков. — Извини, это слишком смешно… Выпили ещё — до щекотки в носу. Помолчали, каждый о своём. — А если серьёзно, — продолжил Федя, — я понял, что мне слишком нравится чувствовать счастье. И это счастье — в простых вещах. Есть вкусно и много. Любить свою работу и радоваться выходным. Гонять на мотике, встречая рассвет. Сидеть с тобой вот так и разговаривать. И не трахать себе мозги тыщу лет, та ты или не та. Потому что я знаю, что та. Вот смотрю на тебя и всё понимаю. И ничем не мучаюсь, и ни о чём не жалею. — Помолчав ещё, добавил: — Может быть, я и не просто так прозвал тебя инопланетянкой. Может, я и сам инопланетянин? И мы прожили кучу жизней, чтобы всё понять в этой?  — Может, так и есть, — задумчиво ответила Катя. — Одно я знаю точно: в этот момент, в эту секунду, на планете Земля, я тоже хочу быть счастливой. А несчастной быть не хочу.  — Я думаю, что счастье доступно в любом возрасте. Протяни руку — и возьми. Подтверждая свои слова, Федя протянул руку Кате: — Потанцуем?  — С удовольствием, — улыбнулась Катя, поднимаясь.  — Полёт на Меркурий, — прокомментировал Фёдор музыкальное сопровождение. — Это про нас. Мы будем счастливы на любой планете.  …У Кати на самом деле было чувство, что она куда-то летела. Федя кружил её в незамысловатом танце под волшебные гитарные переливы, и она взаправду ощущала невесомость. Как будто даже удалось оторваться пятками от пола и на несколько секунд воспарить.  Музыка была так прекрасна, что в уголках глаз появились невольные слёзы. Казалось, невозможно чувствовать себя настолько легко, чтобы эта лёгкость отзывалась болью в кончиках пальцев. И, тем не менее, Катя чувствовала.  Кажется, она поняла, каким словом можно описать то, что она сейчас испытывает. То, что они вдвоём испытывают. Это свет. Свет ясности — самая большая роскошь, которую они могли себе позволить, и, собственно, позволили.  Здесь и сейчас.  — Смотри, — шепнул Федя, прижимая Катю к себе, — снег пошёл. Первый снег.  Катя огляделась: на стекло неторопливо и робко приземлялись первые пришелицы-снежинки. Как будто спрашивали разрешения: можно я тут побуду? Я недолго, сейчас растаю и утеку.  Тёмное небо над их куполом посветлело — как всегда и бывает при снеге. Москва готовилась к зиме.  Мир отвечал им взаимностью.