аэродромы

у тревоги холодные липкие руки. она трогает аккуратно, еле ощутимо, но лезет под одежду, раздирает кожу, сжимает в пальцах бешено бьющуюся мышцу, заставляя ее прекратить свой бой. антону кажется, что так взаправду можно умереть. в газетах иногда попадаются заметки про внезапную остановку сердца, и вот она, руку протяни. но рука, что протягивается ему самому, жилистая и сухая. антон поднимает голову, и за секундным узнаванием приходит волна покоя – прохладная, лазурная, как глаза напротив. – ты большой молодец, – низкий голос густо хрипит, но несет за собой не опасность, а словно уют старого дома. скрип половиц, скрежетание оконных створок, тиканье деревянных настенных часов. антон спешит пожать ладонь и думает, насколько глупым будет бросаться старшему товарищу на шею. но ему нужно было это услышать. он захлебывался в обжигающе холодной воде, а иван ярославович кинул ему спасательный круг. – спасибо, – закивал липов головой. так нуждался в земле под ногами, что позабыл даже смутиться от неожиданно приятных слов. парадная дверь здания снова хлопнула, из нее вылетел слава, торопливо отсалютовав друзьям и сев в свою припаркованную возле машину. антон думал, что все уже ушли, но он не специально волочился последним, просто выбило воздух из легких, сковало все мышцы. на всех этих собраниях он все еще чувствовал себя школьником без выполненного домашнего задания, хотя именно его у липецка было больше всех. он так и не мог привыкнуть к похвале, несмотря на то, что теперь слышал ее чаще. город рос с бешеной скоростью, и это привлекало внимание. очередной разбор полетов, где антон снова всем в пример. в конце концов, это не было соревнованием, и в большинстве своем все были рады его успехам. курск, обычно мудро сохранявший нейтралитет в местных распрях, вообще не любил и лишнего слова произносить, поэтому антон хорошо знал редкую цену его внимания. раньше иван по-отечески трепал ему волосы на макушке, а теперь пожимал руку, одним жестом ставя наравне с собой. антону подумалось, что внешне он, должно быть, вырос и вытянулся сильнее, чем внутренне. рядом пышно цвело жаркое лето с вишневыми деревьями, запах которых доносился даже здесь. шоссе перед зданием заполнялось машинами все интенсивнее, а люди бежали по своим делам. только антон стоял на месте, пытаясь вернуть себе потерянное дыхание. прокручивая в голове даже не слова, а чужой взгляд. теперь по-настоящему чужой. – и, знаешь что, – продолжил вдруг иван, устремив свой взгляд куда-то прочь, – не обращай на него внимания. липов снова кивнул, и оба сделали вид, что все на капельку стало проще. курск похлопал его по плечу и ушел, на ходу расстегивая душивший его галстук. собрания требовали от них подобающего внешнего вида, который абсолютно никому из них не шел. антон, повторив за ушедшим старшим, щелкнул верхней пуговицей на белоснежной рубашке, а потом потянулся в карман за сигаретами. душило так сильно, что вслед за одеждой хотелось распороть себе легкие. антон был донельзя смышленым парнем и прекрасно понимал, на что нужно закрыть глаза и принять как данность. бросить все эти попытки прочитать мысли, высмотреть ответ в беспросветной темноте. у него куча дел и обязанностей, ему никто ничего не должен, но – дверь снова грохнула позади, но на сей раз антон не обернулся. будто спиной почувствовал приближение бури, столь неуместной посреди людских радостей и жгущего июля. кто из толпы на той стороне дороги прихватил сегодня с собой зонт? они не ругались. антон никогда бы не смог с валерой по-настоящему ссориться, потому что его желание при накалившейся атмосфере забиться в угол совсем не вязалось с желанием воронского рвать на куски. минут пятнадцать назад он снова собачился со славой, и даже со стороны это выглядело пугающе. оба не следили за языками, антон, сидя рядом за столом, мечтал провалиться под землю, и только иван позволил себе лишь угрюмо вздохнуть, пока остальные и дрогнуть боялись поперек чужой перепалки. потом антона хвалили, пока черный взгляд расстреливал его. одна шальная пуля все-таки коснулась его лица, и глаза их встретились. у липецка в миг ушла земля из-под ног. теперь валера замер возле его плеча. антон держал спину прямо и крепко сжимал в пальцах нетронутую пачку сигарет. он уже достаточно расписался в собственной слабости, не хватало и наедине еще теряться. ему казалось, что наедине им должно быть попроще. он знал, видел, понимал: все эти скрипящие зубы, хмуро сведенные брови, крепко сжатая челюсть – это защита. воронской по привычке защищался, словно больше ничего не умел. антон давно привык к тому, что тот мог прикрикнуть, был груб и замкнут, но все прежнее казалось счастливым сном. теперь по шее лился пот, а под ребрами тревожно билось сердце. все живые, все чужие. – выпросил себе область? – заскрипел равнодушный голос. – я ничего не выпрашивал. обида – этот кислый ком в горле – привел антона в чувства. он твердо смотрел перед собой, на жужжащую словно улей кучу людей неподалеку, цепляясь взглядом за цветастые юбки и случайные улыбки, чтобы ненароком не обернуться на воронского. иван ярославович говорил, что это нормально. что трудные времена меняют людей, стирают с земли целые города. он, совсем не догадываясь о терзаниях антона, приводил в пример валеру и славу, говорил, что они и дружат с детства, но с того же детства и цапаются вечно, выясняя, кто сильнее, а кто – ловчее. сперва морды друг другу набьют, а потом напьются вместе – тоже на спор. в снисходительной улыбке курска антон искал ответы на свои вопросы. а что если не друзья вовсе? как назвать эту странную хрупкую близость, что клеилась долгие десятилетия, а разрушилась будто бы в одночасье. антону не нужно было ни цапаться, ни напиваться. слушать старших тоже уже не было никаких сил. хотелось как раньше – ездить в гости, гулять по паркам, касаться случайно и не бояться смотреть в глаза. как страшно было эту близость потерять. ему наивно думалось, что в трудные времена все должны держаться друг друга, одному ведь совсем было жутко, но, видимо, думал так он один. воронеж будто нарочно отталкивал, но не поздно ли защищаться? да и от чего. липов ломал себе голову, а теперь почувствовал как никогда остро и четко, что она, наконец-то, сломалась. он больше не может искать причины валериных поступков и слов, какими бы ядовитыми они ни были. тот снова цокнул недовольно: – ничего, побегаешь и вернешься. было слабостью вновь додумывать в его резкости вывернутое наизнанку желание того, чтобы антон оставался рядом. ничего валера больше не хотел, только лишь не верил, что у липецка что-то получится. может, это даже к лучшему. стать сильнее и крепче не благодаря, а вопреки. антон глубоко вздохнул и успокоился. проглотил обиду и повернул голову, встретившись с профилем воронского. черные его волосы были аккуратно причесаны, а лицо непривычно расслабленно. пуговицу на рубашке он тоже где-то успел расстегнуть, и солнце, заметив цель, легло ему в впадину белых ключиц. глаза, в которых антон в мгновение потерялся, смотрели на него с усталостью. – но постарайся не возвращаться. в черных углях дотлевал последний огонь. он пожаром отделял прошлое от настоящего, и все вторило стрекоту его искр. стало вдруг шумно: ветер колыхнул деревья, загудели машины на перекрестке. у антона в голове разом звучали сотни голосов, из которых самым четким был именно этот, хриплый и уставший. он мог звучать мягче, если хотел, но в этом был весь валера – мягче и проще он быть не хотел. хотел быть сталью, нерушимой и твердой. иван рассказывал: все они, мальчишки-крепости, всегда были такими. наверное, антону просто не понять, как одиночество сделает тебя сильнее. отдалившись валера ощущался как болезнь, тупая ноющая боль в области грудных мышц, к которой можно привыкнуть, если забить себе чем-либо голову, но антон опять не мог. разгадка была совсем близко. протяни руку, схвати за воротник, дерни на себя и прикажи ему объяснять. что будет тогда? ударит, разозлится. липов сглотнул ком из горла. нет, они не старые друзья и после такого не помирятся. лучше оставить как есть, хотя бы старыми приятелями. может, за трудными временами придут и хорошие. иван ярославович говорил, что вся эта жизнь вечно мотает их по одному и тому же кругу. валера выглядел не злым, а будто бы обескровленным. антон даже самую малость испугался, но слова воронежа, колкие и неприятные, не давали ему побыть собой. он поджал губы, опустив глаза себе под ноги: – будь как будет. в небе громыхнуло. людской галдеж окрасился в беспокойные тона паники. здесь никогда не угадаешь, что принесет с собой гром, теплый летний дождь или ледяной хлесткий ливень. пыль поднимется от асфальта, чернозем поплывет густой грязью. в антоне тоже что-то оборвалось. где бы найти в себе злости ответить на бегство бегством. принять валеру без бесполезных попыток понять, почему быть рядом с кем-то – это значит быть слабаком. мальчишки-крепости не боятся ни смерти, ни боли. и не держат подле себя никого, чтобы не бояться потерять. антон и вправду унял в пальцах дрожь, все продолжая вертеть в них пачку. нужно успеть закурить до дождя, иначе только переведет сигареты. никакой ярлык на валеру не клеился: не хочешь быть слабаком, тогда будь дураком. и тот потупил взгляд, будто действительно почувствовал себя глупым, когда липецк мягко вздохнул, но голосом недрогнувшим выдал: – но я всегда буду рад тебя видеть. протянутую ладонь, светлую, чуть влажную от прежнего волнения, валера несмело пожал. от антона остался шлейф табачного дыма, и июльские грозы было так тоскливо встречать в одиночестве.