Что происходит ночью

      В этой жизни нельзя врать только двум людям: адвокату и врачу.       И, нет, Чимин не врёт! Ни в коем случае, он это правило знает, как Отче наш. Ему просто впервые нечего сказать своему психотерапевту, а женщина, что сидит в кресле напротив, слишком давно его знает, чтобы не знать, что это не так. Она его не торопит, начинает издалека и до конца сеанса они обсуждают страхи и что он чувствует, когда заставляет себя голодать. Дело сейчас не в этом, не из-за своих голодовок он сейчас ковыряет свои пальцы и тщательно подбирает слова. Дело в другом, она знает. И знает, что на него давить нельзя — Чимин ранимый. Стоит немного подождать, где надо подтолкнуть — и он откроется сам.       На этом сеансе Пак так и не решился рассказать о Чонгуке. Нет, он не боится ей поведать эту тайну, он ей рассказывал и более ужасные вещи. Он просто не готов, ему сначала надо попробовать разобраться самому, а потом уже озвучивать эти мысли. И он озвучит их ей, обязательно, ведь только она поможет разгрести завалы в его голове. Как и всегда.       Они все ходят к психотерапевтам. Слишком большое давление, груз ответственности за возложенные на них надежды, тяжёлая работа и необходимость следить за каждым своим словом иногда доводят каждого из них до грани. Это тяжело, и им необходимо следить не только за физическим, но и за ментальным здоровьем, чтобы не свихнуться и не натворить глупостей.       — Надеюсь, в следующий раз ты сможешь рассказать, что тебя беспокоит, — мягко улыбается женщина, закрывая свой толстый блокнот. Она советует ему увеличить количество сеансов и приходить хотя бы раз в две недели. Чимин соглашается без раздумий.       Разговоры закончены, душа вывернута наизнанку, а впереди ещё долгий рабочий день.       Он плетётся на пару этажей ниже в свою студию с надеждой, что и сегодня всё пройдёт спокойно. Последние пять дней Чонгук не маячил на горизонте и больше не лез с разговорами. Они старались вести себя как обычно, но макнэ всё равно мрачной тучей следил за ним исподтишка, когда думал, что никто этого не видит. Конченая неловкость, долгие взгляды и гребаная недосказанность. Ничто из этого не исчезло. Не хватало только душещипательной музычки на фоне — и они в мелодраме! Что ж, Чимин был раздражен, но на удивление даже смог адаптироваться.       — Ну давай же, — шепчет он автомату с напитками. Тот издаёт странные звуки и отдавать бутылку воды явно не торопится. Без конца тыкать по кнопке оказалось бесполезно, и Пак прислоняется лбом к стеклу, удерживая свой кулак от удара в панель. Какого черта вообще в здании Хайба стоит неисправный автомат?       — Чимин-ши, — тянет знакомый голос рядом.       Пак закатывает глаза: только его не хватало.       — Привет, — бесцветно бросает старший, бросив на макнэ беглый взгляд.       Чонгук подозрительно в хорошем настроении. Стягивает маску на подбородок и, облокотившись рядом о стену, наблюдает за потугами хёна достать бутылку.       — Ходил к мозгоправу? — Чон раскрывает свой рюкзак, долго копается, а потом протягивает ему свою воду.       — Ага, — Чимин не отказывается, смирившись со своей потерей, и плетётся дальше по коридору, — и не называй её так.       — Но так и есть.       Он успевает пройти пару шагов, даже открутить крышку, как сзади от автомата слышится глухой звук падения не одной, а сразу двух бутылок.       — Будто ты сам к ней не ходишь, — ворчит Чимин, бросая бутылку обратно Чону, и идёт забирать свою с горем пополам добытую покупку.       Возможно, причина, по которой Чимину так трудно было рассказать на сеансе о случившемся, заключалась как раз в этом. Мемберы ходят к разным психотерапевтам, но конкретно к этой ходят сразу Чимин, Чонгук и Хоби. За свою конфиденциальность он боится в последнюю очередь, но сам факт того, что Чон уже мог ей что-то рассказать, заставляло его чувствовать себя неловко. Паку вдруг интересно, как их отношения выглядят со стороны. Возможно, узнай доктор Кван мнение сразу двух сторон, сочла бы их двумя запутавшимися идиотами.       — Тебе нужнее.       — Считаешь меня психом?       — Считаю, что тебе нужно нормально питаться. Так все считают.       Чонгук идёт чуть позади, и Чимин надеется, что тот не пойдёт вместе с ним в студию, но увы.       — Я ел, — как только Пак вводит пароль на кодовом замке, Чонгук просачивается следом за ним и сразу заваливается на диванчик в углу.       — Когда? Вчера?       — Утром.       — Милкшейк на безлактозном молоке с протеиновым мороженым не считается.       — Откуда ты вообще это знаешь? — хмурится Пак, разваливаясь на кресле и отворачиваясь к компьютеру. Предыдущие дни им не выпадало возможности остаться наедине, всегда кто-то был рядом. Но теперь с уменьшением пространства, которое они делят только на двоих, становилось не по себе. Они здесь только вдвоём, и Чимину сложно найти повод и причину держаться от него подальше.       — Джин сказал. Он волнуется и просил пообедать с тобой.       — Именно тебя?       — Я сам вызвался. Не благодари, — Пак слышит чоновский смешок за спиной и скрип дивана. Чонгук просто растянулся на нём, закинув руки за голову, но Чимин напрягается, думая, что он подходит ближе, — просто пообедай со мной.       Голос всё ещё слышится из другого конца комнаты, и старший беззвучно выдыхает, роняя голову на ладони. Отлично, теперь у него паранойя.       — Я не буду.       — Так и знал, поэтому заказал доставку прямо сюда. Должна быть с минуты на минуту.       Чимин разворачивается на кресле и пристально смотрит:       — Что ты делаешь?       — Лежу на диване, — пожимает плечами младший, ещё больше выводя Пака из себя своей невозмутимостью.       — Нет, что ты делаешь здесь?       — Я же сказал: жду доставку.       — Чонгук…       — Вы говорили обо мне? — перебивает Чон и садится, спуская ноги на пол.       — Что?       — С доктором Кван ты говорил обо мне? — повторяет он, хотя знает, что старший и так услышал.       Чимин не верит своим ушам. Он издевается?       — Боже, я не для того к ней ходил, чтобы ты взял и обнулил этот сеанс одним своим появлением, — стонет Пак, поднимаясь на ноги, и начинает перебирать запутанные провода от аппаратуры. Нет, это вовсе не срочно, просто нужно чем-то занять руки.       Чонгук вздыхает, потирая ладошками глаза, и подходит к хёну.       — Так теперь мне и подходить к тебе нельзя? — он за плечи разворачивает его к себе, отвлекая от бессмысленного занятия, но тот сбрасывает его руки.       — Да что с тобой?       — Со мной что? — Чонгук возмущается, стараясь сохранить спокойствие, и тычет пальцем ему в грудь. — Это с тобой что? Я веду себя как раньше. Как раньше, помнишь? Ты сам меня об этом просил, а теперь избегаешь? Это на твоё хвалёное «как раньше» не похоже.       Да, Чимин сам просил всё забыть, но именно он стал относиться к Чонгуку по-другому. Чонгук ведь и правда старался, не избегал, делал вид, что веселиться им в одной компании друг с другом ничего не мешает. Но Чимин в его отношении стал заметно сдержаннее. Просто не представлял, как теперь по-другому. Как теперь можно обнимать Чонгука без этого самого подтекста, как можно долго смотреть ему в глаза и как теперь банально разговаривать. Они могли раньше говорить часами, проводить целые ночи вместе за разговорами, но теперь Чимин не знал, как подобрать слова даже для того, чтобы спросить, что у них дальше по расписанию.       Чимин держит дистанцию, потому что боится того, что может почувствовать. Должно пройти какое-то время, чтобы всё наладилось. Может тогда в присутствии макнэ перестанут подрагивать руки.       — Ты даже не касаешься меня, — вдруг говорит Чонгук.       Да, это правда, просто каждое касание теперь словно разряд тока, а Чимин не хочет это чувствовать, боится. Чон справедливо считает его лицемером. Он умолял его больше не вспоминать об этом и вернуть их отношения такими, какими они были раньше, но сам не может даже взглянуть на Чонгука не краснея и не может его коснуться, чтобы сердце внутри не трепетало.       Пусть так, но удовольствия подловить его на этом он макнэ не доставит.       Пак, поджав губы, гордо вздёргивает нос и показательно облапывает его, быстро проходясь ладонями по плечам и груди.       — Вот, касаюсь. Доволен? — Чимин всплеснул руками и нервно сложил их на груди.       Чонгук сперва даже опешил от этой бездарной показухи, провёл добрых пару секунд в удивлении, а потом прыснул смехом:       — Это ты меня сейчас обыскал что ли?       Щёки вспыхнули, но старший только отмахнулся и продолжил копаться в проводах:       — Ой, отстань. Чего ты хочешь вообще?       — Пообедать. Ты не слышишь?       Чонгук закусывает губы, сдерживая придурковатую улыбочку, и с чувством выполненного долга идёт обратно к дивану. Чимин так забавно нервничает, что это не может не умилять.       — Не буду я, — ворчит Пак откуда-то из-под стола.       — Я не уйду, пока ты не поешь. У меня как раз через час встреча с руководством, и если я на неё не приду, то скажу, что это ты виноват.       — О, шантаж? Обожаю.       — Наслаждайся.       Чимин так и не смог его выставить. Макнэ как клещ вцепился в свою идею его покормить, и вскоре Чимин сдался. Курьер привёз две порции чокпаля и коробочку с четырьмя рыбками пуноппан, из-за чего старший целых пять минут сокрушался над тем, что Чон мог бы додуматься и заказать что-то менее жирное для него. Ели они молча, Чимин, сидя за столом, не отрывался от компьютера, а Чонгук его не дёргал, правда изредка поглядывал, чтобы убедиться, что хён действительно ест, а не ковыряет палочками несчастное мясо.       — Ты не опоздаешь? — жирный такой намёк на то, что Чонгуку пора уходить. Чимин выбрасывает коробки в урну, а после, вооружившись зубной щёткой и пастой, указывает младшему на дверь.       — Так не терпится от меня избавиться? — Чонгук никуда не торопится и, бросив взгляд на принадлежности в его руке, нехотя подхватывает рюкзак.       Чимин ничего не отвечает и выходит в коридор, дожидаясь, когда макнэ выйдет за ним, чтобы запереть дверь в студию. Бросив ему что-то невнятное на прощание и схватившись за ручку соседней двери, ведущей в уборную, снова ждёт, пока Чонгук пойдёт по своим делам.       И Чонгук вроде и собирался зашагать дальше по коридору, но вдруг резко остановился. Будто что-то осознав, он смерил хёна подозрительным взглядом.       — Чего? — тушуется Пак, не понимая, в чем причина, и отчётливо чувствует мороз по коже — взгляд этот ни разу не добрый.       — Ничего, — как-то задумчиво проговаривает Чон, склоняя голову набок.       Вернувшись к хёну, он заталкивает того в туалет и решительно заходит следом.       — Ты что делаешь?! — это помещение слишком тесное для того, чтобы Чимин чувствовал себя мало-мальски уверенно наедине с ним. Он удивлённо смотрит, как макнэ проворачивает замок, и пятится к раковине.       — Чисти зубы, хён. Давай, — кивает ему Чонгук и почему-то хмурится, кажется, напрочь избавившись от своего хорошего настроения по непонятным Чимину причинам.       Он спускает рюкзак с одного плеча, сложив руки на груди, и упирается спиной в дверь всем своим видом показывая, что уходить он не собирается.       Чимин даже слова все растерял от негодования. Это прикол какой-то? Что у него вообще на уме?       — Может ты выйдешь?       — Чтобы ты тут с унитазом обнимался? — вздёргивает бровь младший, кивая на причину его подозрений.       Так вот, в чём дело.       — Это… Это было всего пару раз, — спустя долгую паузу под выжидающий взгляд Чона неуверенно оправдывается Чимин. Он бы соврал, если бы сказал, что не стыдится этого.       Пак знает, что так делать нельзя, но иногда, не сумев удержаться от лишних калорий, становилось так плохо из-за чувства вины, что он готов был пойти на что угодно. В такие моменты ему кажется, что он начинает толстеть и отекать сразу после первого проглоченного куска, эти дурацкие щёки в отражении как по щелчку становятся больше и ему кажется, что они тяжелеют за секунды, стоит ему подышать возле слишком калорийной еды. Чимин осознаёт, что это его воображение, но иногда убедить себя в этом невозможно.       — Так люди и зарабатывают булимию, — говорит Чонгук, смотря на носки своих кроссовок. Уж лучше созерцать это, чем видеть, как Чимин сникает прямо на глазах и, словно пойманный в ловушку, становится уязвимым. Видеть его таким даже больно, но это ведь для его же блага.       — Я не собирался…       — Тогда моё присутствие тебя никак не смутит, — Чонгук не хотел его обижать или расстраивать, он просто волнуется, но голос всё равно менее строгим не делает.       Чимина от этого бросает в жар. Сказать ему нечего, да и бессмысленно — Чонгук упрямый и слушать не станет. Он разворачивается к зеркалу и включает воду, стараясь не смотреть в отражение. Макнэ стоит в паре шагов от него, но Чимину кажется, что он дышит ему в затылок. Это неловко, стыдно. Он словно в тюрьме, в которой Чонгук его личный надзиратель.       Паку не по себе, но он старается не подавать виду, выдавливает пасту на щётку, и всё же бросает взгляд в отражение. Замирает.       Нет, нет, нет, это не хорошо! Совсем не хорошо. Такой взгляд он уже видел.       Чон смотрит внимательно, кусает свою нижнюю губу изнутри, а потом отталкивается от двери и делает шаг. Сначала неуверенный, осторожный, словно проверяет реакцию Чимина в отражении. Потом второй и третий. Совсем близко, прямо за его спиной останавливается, ставя рюкзак на пол.       Чимин напоминает себе дышать, но взгляд не отводит, даже когда одна ладонь опускается на его предплечье, а вторая аккуратно забирает щётку из пальцев.       — Что ты делаешь? — шепчет старший. Он столько вопросов ему сегодня задал, но конкретного ответа ни на один до сих пор не услышал.       — Помолчи.       Младший разворачивает его к себе, не даёт ему больше посмотреть на их отражение и на то, как они выглядят со стороны, словно это для обоих, особенно для Чимина, опасно, словно тот осознает насколько неправильно то, что они делают и на этот раз точно сбежит.       Пак сам не знает, почему Чонгук так влияет на него, но слушается, замолкает. Чон опускает руку на его талию, обхватывает, прижимаясь к нему всем телом, и чувствует нездоровую худобу под пальцами. Рука с талии скользит выше, останавливается между лопаток. Она давит, не дав Чимину отклониться, когда он кожей ощутил чужое дыхание на щеке.       — Чонгук, — кажется старший в свой тихий голос вкладывает все возможные вопросы, витающие в воздухе, но ответов снова не получает.       — Тише, — Чонгук кладёт обе руки ему на шею и приподнимает его голову, заставляя смотреть на себя. Он несильно давит пальцем вниз на челюсть, подушечкой проводит по нижней губе, потом гладит скулы.       Зубная щётка всё ещё зажата между пальцев, и Пак косится на неё. Нетрудно догадаться, чего хочет Чонгук.       Всё происходит точно так же, как тогда на кухне: Чонгук прижимает его к раковине, а Чимин не может возразить. Разница лишь в том, что на этот раз Чонгук смотрит на него. Не только на губы в каком-то дурмане, но и на него. Смотрит, успокаивает, возможно, если бы Чимин мог разобрать, где-то в глубине этого взгляда даже спрашивает разрешения, хотя вряд ли оно ему требуется. Да и не во взглядах дело! Они трезвы. Когда всё закончится, Чимин не сможет найти оправданий, не сможет свалить все на алкоголь, временное помешательство или схождение звёзд.       «Я буду гореть в аду», — думает Пак и приоткрывает рот.       Он видит, как от этого простого действия у Чонгука в глазах будто салют взрывается, и в нём вместо пороха чистый восторг. Словно ребёнку дали самую желанную игрушку, которой он никогда не станет делиться, потому что она только его. Он облизывает пересохшие губы, его грудь часто вздымается, но Чон дышит через нос, стараясь не обезуметь от вседозволенности, которую ему только что подарил Чимин. Сам.       И вот зубная щётка уже во рту. Чонгук водит по нижнему ряду зубов медленно, стараясь не давить щетиной слишком сильно, чтобы не поцарапать дёсны. Не пропуская ни одного места, аккуратно толкает её за щёку и не торопится, растягивая своё извращенное удовольствие.       Чонгук и подумать не мог, что нечто такое простое, как чистка зубов, может стать настолько эстетичным и сексуальным зрелищем. Вряд ли кто-то ещё, кроме Чимина, смог бы выглядеть при этом так горячо.       Паста взбивается в белую пену, смешивается со слюной, обволакивая язык, и, кажется, это подстёгивает фантазию, потому что Чон сглатывает от этого вида и пальцами придерживает подбородок, обездвиживая. Ментол слегка обжигает язык, пены становится слишком много, но Чимин и не думает прерывать всё это, чтобы сплюнуть излишки в раковину. Он позволяет ей пачкать губы, стекать вниз по подбородку и позволяет Чонгуку решать самому, что с этим делать. Младший сначала большим пальцем убирает белёсую каплю, но она продолжает течь. Слюна скапливается во рту всё больше, и он нетерпеливо срывает бумажное полотенце с держателя раздраженный тем, что ему приходится отвлекаться на что-то, кроме Чимина. Он вытирает подтёки, и снова продолжает своё личное извращение.       Возможно у Чонгука на чиминовы губы какой-то фетиш. Да кому он врёт? Не только на губы: на его язык, на ряды белых зубов, на его рот и на то, как он сексуально его открывает, закидывая голову назад. Особенно Чонгук терпеть не может, когда Чимин сосёт эти блядские чупа-чупсы, он тогда напрочь выпадает из реальности.       Боже, он сводит его с ума и даже не представляет, какую имеет власть.       Чимин ведь умеет соблазнять, делает это так профессионально, что не успеет пройти секунда — а Чонгук уже не может взгляд отвести, потому что Пак его приковывает к себе, заставляет сомневаться в ранее установленном определении сексуальности. У каждого оно ведь своё, со своими особенностями, со своими зависимостями. Чимин в головах смотрящих на него все эти устои ломает, околдовывает. Чонгук попался в эту ловушку. Он не знает, как давно, но сейчас чётко осознаёт, насколько сильно он в ней увяз. На Чимина хочется смотреть. И дело даже не в танцах, не в движениях бёдрами и не в отточенной хореографии. Его лицо. Чонгук всегда смотрел на выражение его лица, на томные взгляды, которые Чимин метает в камеру как ножи, на то, как он высовывает кончик языка или как зачесывает волосы. О, зачесывание волос — их любимая шутка над Чимином, но никто ещё не посмел сказать, что это не сексуально и что это не работает так, как должно работать.       Чонгук никогда не понимал, как в этом человеке может сочетаться несочетаемое. Как он может быть таким милым, как может так легко очаровывать своей улыбкой и добротой, когда способен поднимать давление одним лишь взглядом. Чонгук так же любит слушать, когда Чимин тихо говорит. Обычно это происходит каждую ночь, когда они зависают вместе. Тогда слегка пьяный Чимин не умолкая говорит обо всём на свете. Его высокий голос хрипнет, начинает вибрировать, и Чонгуку начинает казаться, что он мурлычет. Он готов слушать его вечно, но ровно до того момента, пока Чимин не начнёт трогать свои губы и кусать их. Тогда Чонгуку не до его голоса.       Чертовы губы Пак Чимина, почему он теряет из-за них голову? Что это вообще? Может и правда какой-то фетиш? Есть ли у него название?       Вряд ли. Чонгук искал.       Ментол уже начинает обжигать слизистую, и Чимин мягко забирает щётку из его пальцев. Развернувшись к зеркалу, снова включает кран и набирает воду в ладони, чтобы прополоскать рот.       Чонгук так и не отходит, смотрит, как хён умывает лицо ледяной водой, как стоит пару секунд с опущенной головой, прежде чем оторвать пару полотенец. Чимин в зеркало не смотрит, чувствует, как на пояс опускаются ладони. Младший прижимается грудью к его спине и утыкается носом в основание шеи.       — Что с тобой происходит?       «А с тобой, Пак Чимин?» — этот вопрос он задаёт сам себе.       — Я не знаю. Я просто… я не знаю, — Чонгук мог бы что-то придумать, но он правда понятия не имеет, что сказать.       — Мы не можем…       Из уст Чимина это звучит не слишком уверенно, да и сформулировать, что конкретно они «не могут» он не в состоянии. Мозг просто не работает, отказывается анализировать, но это только пока. Стоит ему остаться одному — он сожрёт себя с потрохами за то, что снова позволил этому случиться. Но это потом, а сейчас он хочет хоть немного продлить момент, когда чувствует себя в его объятиях так, как ни с кем ещё себя не ощущал.       — Замолчи, — Чонгук, на удивление, просит, а не приказывает. Поднимает глаза, встречаясь с потерянным взглядом старшего в отражении, — ничего не было.       Убеждает. Шепчет в самое ухо, зарываясь кончиком носа в волосы, и оставляет невесомый поцелуй на скуле:       — Всё как раньше, хён. Просто не думай об этом.       Чонгук после этих слов уходит, а у Чимина вместо массы вопросов, остаётся только один:       Кто из них больше сошел с ума?