Что происходит ночью

      Чонгук сказал ему не думать? Чимин бы очень этого хотел. Никаких тебе сомнений, самокопаний и безуспешных попыток убедить себя в том, что он ничего к Чонгуку не чувствует. Нет, правда, было бы здорово просто взять и убедить себя в том, что всё, что между ними происходит, в порядке вещей и что не надо придавать этому большое значение. Просто отключить разум и отдаться инерции. Будь, что будет.       Вслух он может говорить, что угодно, признаваться всем в любви, раздавать направо и налево откровенные и милые фразочки, особенно друзьям. Для него это вовсе не сложно. Но вот думать о собственных чувствах к Чонгуку чуть больше положенного… Увольте.       Чимин всегда считал, что где-то внутри его сознания проведена чёткая грань, перейдя за которую со словами, которые нельзя говорить самому себе, весь его внутренний мир перевернётся с ног на голову, будто там взорвётся сверхновая, породив новую вселенную, чужую и незнакомую, и потом ему придётся наводить там порядок, учиться в ней жить заново с чувствами к одному из самых близких людей в своей жизни. Это так сложно и не вовремя, а он и так не справляется.       — Голосую за чаджанмён! — авторитетно заявляет Намджун, читая меню соседнего ресторанчика.       — Я тоже.       — Мне будэчиге.       Галдёж мемберов, выбирающих что поесть в конце рабочего дня, ещё долго стоит на всю гримерку. Менеджер записывает все пожелания, чтобы сделать заказ заранее. Они договаривались поужинать все вместе, но Шуга первым умчал по своим делам, стоило режиссёру сказать «на сегодня всё», а Пак по его примеру тоже готовился свалить под шумок.       — Чимин хотел стэйк. Закажите и это, — Тэхён тычет в брошюру в руках менеджера, на что Чимин машет руками, что ничего не нужно.       — Ты не останешься? — растерянно спрашивает Чонгук.       Из-за вопроса макнэ все обращают на него внимание, но Чимин натягивает улыбку, говоря, что сегодня ему нужно домой пораньше. Чонгук отмалчивается, остальные пожимают плечами, мол «ну и ладно, в другой раз», а вот Тэхён канючит, что у них снова не получается всем вместе выпить в конце рабочей недели, и вымаливает у Пака согласие провести выходные у него, ведь он купил новую игру, в которую они с Чимином давно собирались поиграть.       Честно говоря, настроения на это совсем нет, но Пак обещает, что приедет к нему в воскресенье, они обязательно напьются и победят всех монстров. Ему стоит отвлечься. Черт, Тэхён ведь его лучший друг, но из-за Чонгука он совершенно ушёл в себя, позабыв о банальном общении.       Мемберы уходят, оставляя его одного. Такси ещё не подъехало, но это хорошо. Чимин как всегда копается, собирая свои вещи, а потом долго ищет зарядное.       — Я догоню, — голос Чонгука слышится на коридоре, а потом дверь в гримёрку опять открывается.       Чимин, ползая по полу и заглядывая под диваны, надеется, что он просто что-то забыл, но все его надежды рушатся, стоит Чону плотно закрыть дверь.       — Хён, ты что делаешь?       — Ты не видел мою зарядку? — спрашивает Чимин, поднимаясь с колен, и задумчиво оглядывает комнату.       Наблюдая за попытками старшего сделать непринуждённый вид, Чонгук едва заметно усмехается и без труда находит пропажу.       — Эту? — цепляет пальцами торчащий из-под подушек дивана провод и поднимает вверх.       — Да, спасибо.       Макнэ подходит ближе, сокращая расстояние между ними, а Чимин тут же остро нуждается в его увеличении. Он уже усвоил, что им опасно оставаться наедине и так близко друг к другу.       — Ты из-за меня не хочешь остаться?       Чимин удивлённо хмыкает, застёгивая сумку. Ого, так вот прямо?       — Нет, это не из-за тебя, — спокойно отвечает, проверяя новое сообщение в телефоне. Снова дешевая игра в «у меня есть дела поважнее, чем обращать на тебя внимание и терять дар речи».       — Уверен?       — Уверен, — ни хрена он не уверен.       Чимин жутко благодарен за то, что макнэ больше ничего не говорит и краем глаза замечает, как Чон отчего-то нервно дергает ногой, дожидаясь, пока он допишет сообщение в ответ.       — Тебя ребята ждут, — напоминает Пак, пряча телефон в задний карман.       Чонгук целует его слишком неожиданно. Макнэ тянет за локоть, разворачивая к себе, и берёт лицо в ладони, накрывая его губы своими. Простое касание, такое быстрое, что Чимин не успевает понять, как это произошло, и пугается.       Толкает его в грудь со всей силы, отходя назад, и кулаком закрывая губы. Какого чёрта? Он злится, скалит зубы и снова в сердцах толкает Чонгука в грудь, собираясь высказать всё, что думает о его выходках, но открыв рот, тут же его закрывает. Топчется на месте, как перепуганный и злобный зверёк, и молчит. Сказать-то по сути нечего.       Нет, а что он может ему сказать? «Не целуй меня»? Смешно. Чего же тогда раньше не сказал, что совать пальцы ему в рот нежелательно? И настолько пошло чистить зубы другому человеку тоже? Что это, например, чревато последствиями в виде бессонных ночей, круглосуточных сожалений и уговоров своего члена не вставать при первом же воспоминании об этом?       Чимин поджимает губы, не веря смотря на Чонгука, который просто стоит. Даже не двигается, просто смотрит. Почему они вообще не разговаривают друг с другом? Пытаются мысли читать? Будто молчание поможет всё решить. Чонгук этим коротким поцелуем застал врасплох, как будто свой ход сделал и теперь право выбора Чимину предоставил. Только вот Пак не считает, что у него оно есть. Ему кажется, что Чонгук его этим взглядом не спрашивает, а вынуждает. Просто даёт осознать, что всё равно сделает по-своему и своё возьмёт, как и до этого. Чимин ведь такой ведомый, когда дело касается Чонгука. Сколько раз он срывал свои планы, стоило макнэ только обронить «может поужинаем?», и сколько раз врал «нет, я свободен, сейчас приеду» можно со счета сбиться.       Он не сможет уйти или оттолкнуть его окончательно, он это знал уже в тот момент, когда ладони Чона его щёк коснулись. Может дело в том, что Чимин хочет убедить себя, что выбор у него действительно есть, когда сам делает к нему пару неуверенных шагов на негнущихся ногах? Самообман.       Чонгук видит на его лице целый спектр эмоций, сменяющих друг друга за доли секунды. Там злость затмевает изумление, но проигрывает отчаянию. Чон видит, как он напуган своими же сомнениями, и не понимает почему. Почему бы просто не пойти на поводу у своих желаний, почему Чимин не может делать то, что ему хочется, как и он? Он же хочет этого, иначе бы давно врезал и сказал бы никогда больше не приближаться. Дело в ком-то другом или в рассудительности? Определённо и в ней тоже. Пак боится последствий для себя, для группы, для своего сердца, которое непременно разобьётся. Чонгук его разобьёт, возможно даже не специально. Но всё равно, как мотылёк, завороженный ярким огнём, продолжает лететь к нему на встречу. Знает ведь, что сгорит, но всё равно летит.       Чимин цепляется пальцами за воротник его куртки, но теперь Чонгук не торопится его целовать. Старший изредка подрагивает, наверняка ещё обдумывая, стоит ли ему сбежать, и Чон осторожно опускает ладони на его щёки, боясь спугнуть. Он большими пальцами касается губ и стирает оставшийся после эфира блеск. Он так долго этого ждал, что хочет этот момент прочувствовать сполна, а вяжущий вкус блеска будет лишь отвлекать. Чонгук не раз представлял, как сильно его губы раскраснеются от долгих поцелуев, как станут ещё больше, и мечтал искусать их до онемения.       — Кто-то может зайти, — шепчет Чимин, чувствуя тёплое дыхание на щеке и как ладонь зарывается в его волосы, зачесывая чёлку назад. Совсем не хитрый жест, но тело покрывается мурашками, будто брошенное в бокал с шампанским, где тысячи пузырьков бегут вверх по коже, пробирая дрожью от ожидания первого поцелуя. Да, они совсем не с того начали той ночью на кухне, но от этого менее волнительно не становится, а тот поцелуй, украденный Чоном, первым не считается, слишком уж сумбурным был.       — Расслабься, — Чонгук целует скулу, не спешит, кончиком носа касаясь уха, — не думай ни о чём.       Не думай, не думай, не думай. Это ведь так не работает. Чем больше Чимин сам себе это повторяет, тем больше падает в бездну.       Запретное чувство и страх быть пойманными. Ни один из его поцелуев таким живым не был. Чонгук не целует глубоко, он растягивает момент. Аккуратно касается его губ своими, наслаждается их мягкостью и ни разу не разочаровывается в своих ожиданиях. Они потрясающе упругие, а Чимин невероятно податлив. Он робеет и позволяет вести, не забирая инициативу. Некоторые поцелуи полны страсти и рваных вздохов, превращающихся в тихие нетерпеливые стоны, но не этот: он похож на знакомство, на попытку узнать друг друга и довериться.       Слишком быстро приходится опомниться из-за уведомления о подъехавшем такси, но макнэ не хочет его отпускать. Ему недостаточно. Тёплые ладони на пухлых чиминовых щеках не дают разорвать поцелуй ни на секунду, и старший млеет от нежности, с которой Чонгук большими пальцами гладит его скулы, но буквально заставляет себя отстраниться.       — Мне пора, Чонгук, извини.       Макнэ не останавливает, а Чимин сломя голову уносится, чуть не забыв сумку.       Ему почему-то хочется взвыть, потому что ограждать себя от нахлынувших чувств к Чону скоро станет невозможно. Они оба, кажется, уже давно выкопали могилу своему здравомыслию, раз решились зайти так далеко. Чимин вопреки всему продолжает за него бороться, хочет помочь ему выбраться на поверхность и голыми руками старается выгребать из этой могилы землю, которую Чонгук продолжает сыпать тоннами, живьём погребая их здравомыслие под слоями безумных желаний, что могут погубить обоих. Чимин сам себе больно делает, тратя силы на эту борьбу, вместо того чтобы ему помочь. И проигрывает. ***       Это повторяется. И не один раз.       Чонгук всю неделю урывает моменты, чтобы остаться наедине, и целует каждый раз до нехватки воздуха и до дрожи в кончиках пальцев. А кто Чимин такой, чтобы отказываться от Чон Чонгука?       Прикосновения макнэ стали частыми, и возможно Чимин бредил, но ему стало казаться, что их характер изменился. Рука на пояснице стала сжимать его бок как-то по-другому, подбородок, положенный ему на плечо, вызывал ступор, а пальцы, переплетенные с его собственными для финального поклона, держали как-то не так, как обычно.       Между ними всё так же никаких разговоров по существу и разборов полётов, одни двусмысленные касания, взгляды и поцелуи в тёмных углах. Чонгук ни о каких чувствах не заикался, а Чимин был этому рад и даже признал, что иметь общую тайну довольно забавно, словно это какое-то приключение.       Только вот однажды Чон звонит ему среди ночи, и это всё меняет. Не сказать, что в худшую сторону, но в груди Чимина поселилось странное предчувствие.       Не успев продрать глаза, Пак взял трубку и в полудрёме даже не посмотрел, кто звонит. Скорее всего, если бы посмотрел, не ответил бы.       Один короткий и тупой вопрос «ты спишь?» сон снял как рукой. Чонгук на том конце провода долго слушал молчание, потом какое-то копошение и едва слышный хлопок двери. Чимин хриплым голосом спросил не случилось ли чего, но Чон ответил, что ему просто нужно с кем-то поговорить и попросил не класть трубку.       Разговор был ни о чём: Чонгук жаловался, что пока не готов, но очень хочет завести собаку, что из-за пустяка на днях поссорился с братом и что не может дописать новую песню. Макнэ даже спел небольшой отрывок, и Пак предложил поменять пару строчек, чтобы звучало гармоничнее. Младший был пьян, не сильно, но Чимин всё равно смог понять это по голосу.       Они проговорили целый час, но Чонгук так и не решился сказать, как сильно скучает, несмотря на то, что сейчас они были так близки. Чимин раньше всегда был рядом, громко смеялся и обнимал, когда видел, что того что-то беспокоит. Макнэ никогда не задумывался, как для него это важно, пока этого не лишился. Теперь всё не так: Чонгук мог целовать его часами, но Чимин всё равно казался совершенно недосягаемым.       Он не подпускал его ближе, боясь что кто-то из них решится озвучить очевидное, но пытался принять за правило чоновский совет «не думать», пустив всё на самотёк.       Не можешь изменить ситуацию — измени своё отношение к ней. Так он решил, что, помимо их нового тайного увлечения с поцелуями, сосуществование с Чонгуком на расстоянии вытянутой руки пройдёт для его сердца с меньшими потерями.       Свои чувства он каким-то чудом научился изолировать в своём мозгу, но вот о чувствах Чонгука теперь размышляет постоянно. Чимин думает, что у него кризис ориентации или что-то вроде того, но не говорит. Лучше вообще ничего не обсуждать и ни в коем случае не произносить вслух то, что между ними горючим газом витает в воздухе. Кажется, одно лишнее слово — и всё взлетит на воздух.       Чимин помнил, что не так давно Чон трахал свою визажистку у себя в гримерке. Стены были тонкие, он отлично понимал, что там происходит, потому что слышал ритмичные удары стола о стену и прекрасно видел, как трясётся зеркало, в которое он смотрел, подбирая серёжки перед эфиром. Он бы и не стал сомневаться в его ориентации, если бы не тот случай на его кухне. Но даже после этого первой мыслью было то, что Чонгук просто… балуется? Если это можно так назвать.       Чонгук легко увлекается новыми вещами, с животным рвением ныряет в них с головой, а потом находит новые. Пак не раз видел эту его черту и именно поэтому держал дистанцию, заранее заковав своё сердце в стальной сейф, чтобы Чонгук до него не добрался и не оторвал добрый кусок себе на память. Нужно просто подождать, и он увидит, что был прав, когда и к нему интерес макнэ перегорит.       Но это так трудно! Чимин каждый раз плавился в его руках и утопал в поцелуях, которые постепенно становились всё откровеннее и горячее. После того ночного звонка они могли болтать о ерунде, уже привычно притворяясь друзьями, какими были раньше, но потом Чонгук в какой-то момент брал его маленькую ладошку и прижимал к себе, утягивая в очередное забвение.       Сейчас то же самое произошло в его студии.       Чон притащил мороженое, а когда Пак отказался его есть, отодвинул всё ненужное в сторону и усадил перед собой на стол. Пара ложек была насильно отправлена в его рот, а потом про мороженное напрочь забыли, стоило Чимину опустить руки ему на грудь. Через тонкую ткать футболки это касание Чонгуку показалось слишком интимным, чтобы медлить ещё хотя бы секунду. Одними поцелуями два молодых парня вряд ли долго останутся сыты. Этот голод у Чонгука рос с каждым поцелуем и взглядом на влажные губы, которые хотелось терзать, пока кровь не засочится из мелких трещинок.       — Ты запер дверь?       После этого вопроса Чимин, завороженный потемневшим взглядом, кивнул и впервые узнал, как Чон срывается с цепи и каким нетерпеливым может быть. Ладони, забравшиеся под его свитер, оглаживали бока, с нажимом скользя по коже, потом впивались пальцами в бёдра, стараясь притянуть к себе как можно ближе. Чимин сперва даже забылся, упиваясь этой страстью. Он цеплялся младшему за шею, отвечал на рваные поцелуи и льнул ближе, прогибаясь в пояснице.       Макнэ его тела раньше касался как можно меньше, чтобы не заходить слишком далеко, но в этот вечер поцелуи были слишком жадными, а Чонгук слишком не внимателен, чтобы заметить, что первый стон, сорванный с чиминовых губ, был болезненным. Старший сдавленно простонал, когда Чонгук прикусил его губу слишком сильно. Пак совсем не против такой животной страсти, где касания и поцелуи порой причиняют боль, и подумал, что Чонгук просто увлёкся, не став обращать на это внимание. Но тот воспринял этот стон, как призыв к действию, как разрешение продолжать, и почти повалил его на стол, ещё больше углубляя поцелуй, будто услышать его стоны стало необходимостью.       Чимину нравилось чувствовать, что Чонгук сходит по нему с ума, потому что знал, что его страсть со временем угаснет. Наслаждался каждым моментом пока мог и позволял делать всё это с собой, совсем не думая, что этими жалкими поцелуями только кормит его голод.       И тот растёт.       Он чувствовал чужое возбуждение и слышал, как Чонгук утробно урчал, запрокидывая его голову вверх, чтобы открыть себе доступ к шее и усыпать её едва ощутимыми укусами. Ладонь на горле изредка перекрывала доступ к кислороду, заставляя приоткрывать рот для очередного жадного поцелуя, и Чонгук ловил его язык губами, вбирая внутрь и посасывая до приятного покалывания в самом кончике. От чоновских пальцев, которые крепко натягивали волосы, сильно сжимая у самых корней, пробирало мелкой дрожью, и Пак тихо проскулил, подарив ему долгожданный стон, но как только рука, опустившаяся на его живот, стала спускаться ниже, очнулся.       Чимин распахнул глаза, вцепившись в его плечо, но ладонь на затылке не дала отстраниться. Вторую руку он остановил в опасной близости от паха, и разорвав поцелуй, едва успел прошептать «Чонгук, пожалуйста, хватит». Он уже давно не просил его остановиться и перестал говорить, что им чего-то нельзя, но сейчас испугался.       Выбравшись из объятий ничего не понимающего Чона, сбежал из собственной студии и просидел в туалете, умывая лицо ледяной водой, пока не услышал, что соседняя дверь в студию хлопнула, а в коридоре послышались шаги.       Они к этому не готовы. Он к этому не готов.