Что происходит ночью

У Чимина в груди тревога. Он привык, когда она просыпалась от скорой встречи с Чонгуком, но теперь ему необходимо зайти в комнату отдыха и наткнуться на взгляды абсолютно всех. Намджун и Хосок вряд ли не станут задавать вопросы. Что ж, чем больше он оттягивает этот момент, стоя в туалете перед зеркалом, тем сложнее уговорить себя не нервничать. Он хватается за ручку двери, за которой он должен быть уже минут пятнадцать как, и шагает внутрь. — В смысле, это не наше дело? — Сокджин обеспокоенно разводит руками. — О, Чимин-а, может ты объяснишь, что произошло? Чонгук поднимает взгляд на вошедшего хёна и тут же его отводит. За всё время «допроса», пока не пришёл Пак, он почти ни слова не сказал по существу. Всё упрямо отмалчивался и изредка что-то мямлил, когда не отвечать старшим было попросту некрасиво. Его задетая гордость тут не играла роли, ведь если бы хотел, то не позволил бы себя избить. Он явление Тэмина принял смиренно, словно только и ждал приговора, поэтому перед ним задушил даже свои рефлексы, чтобы они не стали защищать его от ударов. Шесть пар глаз, уставившихся на Чимина в ожидании ответа, испытывали его выдержку. Чонгук молчал и, как показалось Паку, давал ему возможность выдать их секрет. Момент истины мог бы настать, обличая отвратительный поступок макнэ, но Чимин лишь устало вздохнул, приложив все усилия, чтобы изобразить безразличие: — Не вмешивайте меня в это. Это их личные разборки. Чимина больше не трогали, правда для этого пришлось заявить, что он Швейцария и оставляет за собой право сохранить нейтралитет между друзьями. Такой ответ удовлетворил практически всех, но в комнате всё равно продолжалось перемывание костей и попытки разгадать, что же Чонгук такого не поделил с Тэмином. В ход пошли даже шутки, и пока Сокджин пытался подколоть Чонгука, он думал лишь о том, как удачно Чимин выкрутился, заняв свою «я ни при чём»-позицию, когда сам и являлся яблоком раздора. Спустя какое-то время Хоби остановил всю эту болтовню словами «сами разберутся», дал Чонгуку наставление помириться, чтобы личные проблемы с мембером другой компании не отразились на работе, и погнал всех в зал хореографии. *** Репетиция проходила вполне спокойно. Чонгук иногда держался за живот и болезненно морщился, не жаловался и в перерывах о чём-то много думал, сидя на полу возле зеркал. Чимин наблюдал, как он зарывался пальцами в длинные черные волосы, изнутри кусал нижнюю губу и бросал на него долгие нечитаемые взгляды. Стоило ему на парковке увидеть Чонгука, корчащегося от боли, Чимин почувствовал себя сильнее. Не потому, что хотел мести, а потому, что страх перед ним стал слабеть, позволяя немного расправить плечи. Словно человек, увидевший у Бога кровь, осознал, что он не так уж и слаб, раз смог нанести рану тому, перед кем колени сами клонились к земле. Это придало немного уверенности, но волнение от разговора с Тэмином никуда не делось. Старший сказал, что он должен с кем-то поговорить, но как бы Чимин не убеждал себя, что это необходимо, страх испытать ещё большее унижение перед психотерапевтом отговаривал его от этой идеи. Раньше он хотел, чтобы хоть кто-то увидел, как ему тяжело, чтобы забрал часть этой боли. Но когда Тэмин смотрел на него полными сочувствия глазами и так легко задевал словами о Чонгуке, внутри проснулось упрямство, которое гордо топало ножкой и твердило «мне лучше знать!». Своей собственной жалости к себе ему достаточно, терпеть её от близкого человека оказалось невыносимо. Он ещё раз убедился в том, что никто не поймёт, что он испытывает. Любить Чонгука сложно, но ещё сложнее его простить. — Значит, — макнэ садится на пол возле развалившегося у стены Чимина и опускает взгляд на свои пальцы, делая паузу, — ты рассказал ему. Пока Хоби громко спорит с Сондыком насчёт лишнего элемента в хореографии, в дальнем углу зала их никто не услышит. — Не рассказал. Он сам догадался, — Чимин закидывает полотенце на влажную от пота шею и подтаскивает к себе ноги, обхватив их руками. — Как? — развернувшись к нему вполоборота, Чонгук упирается головой в стену и рассматривает профиль хёна, отсутствующий взгляд которого устало скользит по танцорам и мемберам. — Это не твоё дело. И извиняться за него я не буду. — И не надо. Я всё это заслужил. — «Всё это»? — печально усмехается Пак, переводя на него взгляд. — Три удара в живот как-то маловато. — Тогда ударь ещё. Столько, сколько захочешь. Вымести злость. Это лучше, чем просто молчать. — Решать проблемы насилием? Это в твоём стиле. Чонгук затыкается и опускает голову, крепко жмурясь. Чимин не даёт ему поблажек, продолжает вести себя холодно, а обвинить его в этом язык не поворачивается. Если бы он только дал шанс… — Я так хочу поцеловать тебя. Это немного выбивает из колеи. Чонгук никогда ведь не спрашивал — всегда брал и делал. Чимин до сих пор вспоминает и удивляется, как по одному взгляду мог понять, что Чон сейчас утащит его в тёмный угол, где будет долгие минуты вытеснять собой страх быть пойманными. Сейчас его взгляд такой же, только крепко стиснутая челюсть выдаёт попытки удержать свои желания в узде. У Чонгука руки чешутся закинуть его на плечо и унести подальше от посторонних глаз. Хочется обнять, не выпускать из рук — Чимин будет против, но Чонгук докажет, что бояться нечего, — а прямо сейчас огнём горит необходимость запустить пальцы в его жёсткие после неудачной окраски волосы. Платина в них уже потускнела, но своим изъяном ни сколько Чимина не портила и дожидалась следующего похода к стилисту, где её без сожалений променяют на более тёмный цвет, возможно, даже на чёрный. Пак слегка краснеет, что не ускользает от внимательного взгляда, и опускает подбородок на колени: — Мне нечего тебе сказать. — Ты всё ещё с ним спишь? — макнэ сегодня явно задался целью поставить рекорд по количеству удачных попыток поставить его в тупик. Чонгук всегда был собственником. — Ты серьезно? — кривится старший. Это такой недостаток молодости? Что ж, Чимин не может упрекнуть его в этом — не такая уж и большая у них разница в возрасте, чтобы тыкать Чонгука носом в буйство горячей крови. Сам такой. Возможно, более сдержанный, но всё так же далёк от эталона рассудительности и мудрости. — Да. — В первую очередь, он мой друг. Секс здесь ни при чём. — Секс всегда при чём. — Ну, конечно. — Я ревную. — Не думаю, что теперь у тебя есть на это право, — фыркает Пак, поднимаясь на ноги, — хотя погоди… у тебя ведь и раньше его не было. — Это жестоко. — Так тебе и надо, — звучит, как детская обида. Чонгук усмехается, смотря ему в спину. И смех, и грех, конечно, но его радует то, что Чимин начинает хоть как-то реагировать. Пусть лучше плюётся сарказмом и прибегает к иронии, чем продолжает бояться. Репетиция традиционно заканчивается всеобщими аплодисментами, после чего менеджер зовёт всех пообедать. В комнате отдыха уже ломится стол от еды из ресторана. Болтая с одним из танцоров, Чимин движется со всей толпой по коридору и хочет потихоньку свалить. Неплохо бы для начала принять душ, а потом закрыться в собственной студии, стараясь выдавить из себя хотя бы пару строчек для новой песни. — Я в душ, — бросает он Юнги, который пытается утащить его за собой и отговорки слушать не хочет: — Потом, иначе всё остынет, — доставку привезли немного раньше, так что все решили забить на гигиену и уже облизывались на ароматы еды. Мин тянет его за рукав толстовки, от чего Чимин канючит, что он весь потный, и капризно похныкивает. — Не милашничай мне тут, — цыкает Юнги и оборачивается, встречаясь взглядом с макнэ, что шёл сзади, — Чонгук. Старший не любит долго уговаривать и кивает Чону на Чимина, отдавая молчаливый приказ решить этот вопрос с капризами, будто макнэ применит свою силищу и усадит Пака за стол. Сбросив с себя ответственность, Юнги с чистой совестью забывает про них и, издалека приметив коробочку с жареными креветками, бросается за ней наперегонки с Тэхёном. — Ты опять? Сядь и поешь, — Чонгук кладёт ладони на плечи мнущегося у дверей хёна. Говорит спокойно, но в голосе слышится недовольство. Он ведь не зла желает, а злится, что Чимин пренебрегает питанием. — Я не хочу. Мне надо… — Сядь за стол. Тихий, но уверенный приказ подкашивает ноги. — Пожалуйста, — тут же одергивает себя макнэ, — почему тебя всегда надо уговаривать? Хён, ты должен больше кушать. У нас много тренировок, — Чон скользит ладонями вниз к локтям и заботливо потирает их, — ты же не хочешь свалиться в обморок, как в тот раз? — Это было давно, — Чимин немного дуется, хмуря лоб (не любит, когда этот факт используют против него), и не замечает, как позволяет себя подтолкнуть ближе к шумной компании, занимающей свои места за столом. — И нам не надо, чтобы это повторилось, правда? — вкрадчивый полушепот совсем над ухом и терпеливая улыбка вынуждают растерянно кивнуть. — Ладно. Чонгук просиял и усадил его рядом с собой, вкладывая палочки в руку. Все эти эмоции Чимин отлично видел краем глаза, так же как и его секундный порыв коснуться его щеки. Хотел наверное погладить или ущипнуть, ведь всегда считал их милыми, но одёрнул руку, так и не решившись. Чимин исподтишка следил за ним, не скрывая своей настороженности, и когда дал своё согласие, искренняя улыбка Чона немного согрела душу, напоминая, что на его напряжённых плечах были руки совсем не чудовища, а любимого макнэ. Сейчас наблюдая за ним, Чимин вспоминал, каким он был для него все эти годы до той ночи на кухне. Такого Чонгука он и полюбил. Доброго, дерзкого и решительного. Чонгук как-то незаметно вырос и возмужал прямо на их глазах. Когда он стал взрослеть, превращаясь в мужчину, даже рядом с неугомонным Тэхёном, стало всё чаще казаться, что старший из них всё же Чонгук. Чимин с тоской вспоминает те времена. Они все изменились со времён дебюта и это нормально. Тэхён нацепил маску хладнокровия, Чимин променял брутальность на утонченность, а Чонгук… Чимин теперь не знает, как он изменился. Раньше он бы сказал, что макнэ стал увереннее в себе, узнал себе цену, теперь же он думает, что знал его недостаточно хорошо, чтобы судить об этом. С одной стороны, Чонгук оставался всё тем же, кого Чимин до сих пор любит, но с другой стороны, новая открывшаяся грань его личности вызывала трепет, интриговала и… к сожалению, пугала. Пак не знал его с этой стороны и той ночью, покорно обхватывая его пальцы губами, понял, что до конца узнать человека невозможно. Все выставляют на обозрение лишь то, что хотят показать. Нельзя узнать кого-то полностью. Он любил Чонгука, зная его только как друга, как одногруппника, но никогда не задавался вопросом, каков он в отношениях, как ведёт себя с женщинами и насколько сильно отличается от того себя, которого они привыкли видеть. Всем известно, что многие люди меняются в зависимости от окружения. С друзьями они весельчаки; на работе суровые начальники; дома, к примеру, безынициативные тряпки; а с незнакомцами те, кем нужно стать по ситуации. Двуличность? Возможно. Становятся ли они от этого плохими людьми? Определённо нет. Они лишь мимикрируют, приспосабливаются и не считают, что лгут. С друзьями можно расслабиться только если знаешь, что среди них нет тех, кто ждёт момента всадить нож в спину; на работе необходимо быть жёстче, чтобы подчинённые не сели на шею; дома хочется отдохнуть от ответственности и переложить её на другого; а перед полицейским можно прикинуться невинной овечкой, чтобы не схлопотать штраф за парковку. Был ли Чонгук таким? Возможно, перед одногруппниками он всегда оставался золотым макнэ, а в отношениях становился манипулятором и ревнивцем. Некоторые свои качества просто невозможно показать перед коллегами или родными. Чимин от этого не так уж и далёк. Он тоже хранил секреты и притворялся, когда было необходимо, поэтому не осуждал. Он вообще был довольно понимающим и мог легко поставить себя на место другого. Из-за этого часто оправдывал плохие поступки других людей, ведь всегда мог представить, что подвигло их так поступить. Но с Чонгуком было сложнее. Его неконтролируемую злость он понять не мог, но постоянно напоминал себе, что все имеют право на ошибку и даже то, что он не обязан её прощать. Но простить хотелось. Вернуть всё как было, вернуть того Чонгука, от которого щемило сердце, и их дружбу. Чимин боялся думать о большем, пусть Чонгук и твердил, что хочет быть рядом, и подтекст у этих слов явно романтический. Он бы простил, Чимин добрый, но собственная психика и тело были против. Они осторожничали, боясь, что Тэмин окажется прав и что тот пугающий Чонгук, который не умеет себя сдерживать, может вернуться. Левая рука Чона покоится сзади на спинке стула, а её обладатель, широко расставив ноги, сидит рядом и — Чимин знает — украдкой следит за тем, чтобы он ел. Макнэ иногда интересуется, не передать ли ему соус, и поддерживает со всеми беседу. Чимин совсем не слушает людей вокруг — Чонгук рядом. Ему кажется, что они сейчас в каком-то защитном пузыре, куда не проникает их галдёж. Чонгук своим присутствием ограждает его ото всех и ощущается даже тонкой чиминовой кожей. От этих ощущений отвлекают: — Чимин-и, — Сондык подсаживается рядом, подсовывая ему свой телефон с каким-то видео, — сегодня мы не успели, но вам с Чонгуком нужно задержаться. У вас будет парный танец. Сердце ухает вниз. Лучше бы он поторопился и ушёл пораньше… Так как расписания на сегодня больше нет, хореограф просит их отработать пару элементов, чтобы уже завтра смогли поставить весь сценарий для выступления c Black Swan. Он подзывает Чона поближе, рассказывает о концепции, и пока макнэ вникает в детали, заинтересованно кивая, Чимин может думать только о его руке, незаметно переместившейся на поясницу, и хочет стать невидимым. Он зажат между ними, ровно перед глазами видео, щека Чонгука слишком близко к его, а ладонь иногда неосознанно движется вверх-вниз по позвоночнику и поглаживает. Младший ведёт себя непринуждённо и даже изображает грусть, когда Сондык говорит, что остаться с ними не сможет. Это отличная возможность побыть наедине, поэтому он уверяет, что они справятся сами. Сондык уходит, а Чонгук подталкивает к Чимину ещё один контейнер с токпокки, отмечая, что тот перестал есть, и сильно сникает, отмечая его реакцию. Он был воодушевлён, зная, что им придётся работать вместе, но осознание, что Чимина это совсем не радует, делает больно. — Эй, — тихо зовёт Чон, склонившись ниже, и ободряюще массирует его шею, — всё будет хорошо. Что будет хорошо? Зачем он вообще это сказал? *** В малом зале хореографии не так много места, но им вдвоём хватит. Чимин меняет футболку на свежую, так и не сходив в душ. После обеда немного клонило в сон, но было решено поскорее закончить и только тогда расходиться по своим делам. Он откидывает толстовку на скамью и немного раздражается с того, что Чонгук спокойно обсуждает с ним хореографию, планируя движение за движением. Будто между ними всё по-старому. Почему Чимин не может так же? Просто не смешивать работу с личной жизнью и абстрагироваться? — Мы быстро справимся, — оценивая трудность хореографии, макнэ пытается разрядить давящую атмосферу между ними и отвлекает непринуждённой болтовнёй, указывая хёну на экран: — Давай начнём с этого. Чимин согласно кивает и, взяв в руки телефон, нажимает на «play». Сондыка он не сильно-то слушал, в подробности не вдавался, но когда на свежую голову пересматривает видео, не может сдержать нервный вздох. Отлично, мать вашу, куча физического контакта. То, что нужно! Чон делает вид, что не понимает, почему он так обеспокоенно кусает губы, и натягивает треснутую улыбку. И вот первый элемент. Задача простая: сделать поддержку, подняв Чимина, покружиться и опустить обратно на землю. Старший понял, что с ней не справится, как только Чонгук делает первую попытку. Он подходит почти вплотную, оказываясь за спиной, и просовывает руку между ног, чтобы обхватить бедро. Словно пушинку, легко поднимает на руки, но тут же чувствует, как Пак, вместо того, чтобы принять позу, как на видео, цепляется за его предплечья мёртвой хваткой. — Опусти, — сдавленно просит Чимин, стараясь дышать через нос. Рука, крепко обвившая его талию, даже через белоснежную ткань футболки кажется горячей, а Чимина бросает в жар, сбивая дыхание. — Мы же ещё… — Отпусти, — Чимин почти всхлипывает, неосознанно пытаясь отбиться от рук. Паника наступает медленно, развивается внутри не спеша и, словно свинцовое одеяло, давит, укрывая собой. — Что-то болит? — Чонгук растерянно моргает, не понимая в чём причина, и спешит выполнить просьбу, осторожно опуская хёна на пол. — Я могу держать руку ниже, чтобы не давить на рёбра… — Нет, я просто… — он что-то бормочет, пятясь назад, и тут же путается в своих ногах. Не дав Паку оступиться, Чонгук резко хватает его за руки, но делает только хуже. У Чимина что-то щёлкает внутри, как короткое замыкание или тумблер, что резко дернули вниз. Кисти будто кипятком ошпарили. Он попытался их вырвать, но Чон машинально перехватывает крепче. — Ты чего? — Отпусти, мне надо выйти, — тараторит Пак, выкручивая руки, и чуть сгибает колени, готовясь бежать. В памяти та ночь всплывает сама по себе. Потускневшее воспоминание, как Чонгук крепко держал его запястья, сжимая их до хруста, в одно мгновение вспыхнуло красками. — О Боже, Чимин, — приходит понимание. За чёлкой совсем не видно глаз, но Пак вжимает голову в плечи и рвётся из его рук точно так же, как и вчера. Вариантов тут немного. — Послушай… Чон медленно отпускает одну руку, всё еще раздумывая стоит ли прислушаться, и больше резких движений не делает. — Отпусти! — Пак дёргается, пытаясь разжать пальцы, и когда понимает, что ему не освободиться, паника будто спускается к ногам, сковывает их, пригвождая к полу отчаянием. Он резко затихает, тело почему-то решает, что если не будет двигаться, то его и не заметят, или просто ждёт возможности и бережёт силы, чтобы сделать рывок, ведь шанс у него будет только один. Чимин рано радовался: этот раненый «Бог» всё ещё сильнее. — Я ничего не сделаю. Посмотри на меня. Пожалуйста, — упрашивает Чонгук, не давая сбежать, и выставляет раскрытую ладонь, чтобы показать, как зверьку, что ему ничего не угрожает, — эй, тише… Да, вот так. Не бойся. Чимин смотрит на его руку, перед этим исподлобья бросив затравленный взгляд на его лицо. Там сплошное сожаление, но никакой злости, как в том воспоминании. Это немного приводит в чувства, заставляя слегка расслабиться, но из оцепенения не выводит. — Я не хотел тебя напугать, — продолжает Чон, видя, как его завораживают разговоры, — ты же знаешь. Чимин не хотел так реагировать. Где-то внутри даже понимал, что это слишком, но оно как-то само вышло. — Я тебя сейчас обниму. Просто обниму, хён. Ладно? — Чонгук делает осторожный шаг навстречу, опуская ладонь на его спину, потом ещё одну. — Ты же помнишь, как любил меня обнимать? Я всё тот же, просто дай показать. Прошу. Чонгук говорит тихо и размеренно, забалтывает, а сам в это время осторожно прижимает Пака к себе, и тот безвольной куклой утыкается подбородком в крепкое плечо. — Видишь? Не страшно ведь. Я не сделаю тебе больно, поверь. Но нам придётся работать вместе ещё долго, ты не должен бояться. — Я не хотел, — стыдно. Словно он какой-то сумасшедший, что не способен справиться с собственными страхами. — Всё хорошо. Это моя вина, малыш, — Чонгук усмехается с собственного порыва, — ты часто меня так называл. «Мой малыш», — смакует это слово, прижимаясь щекой к виску, и придаётся воспоминаниям, — «Мой малыш так вырос». «Мой малыш такой крутой». Я всегда хотел назвать тебя также. Он прижимает Чимина покрепче и исполняет своё желание, зарываясь пальцами в волосы. Поначалу Пак думал, что не сможет даже расслабиться в его объятиях, но тёплые ладони убеждают в безопасности, а негромкий голос убаюкивает страх. Младший не делает резких движений и говорит, осторожно подбирая слова. Делает всё, чтобы не спугнуть. Его объятия, как вязкая смола, обволакивают, а Чимин в них безвольно вязнет, боясь, что выбраться не сможет. — Мне тебя не хватает. — Неужели? — Пак понемногу оттаивает, даже начинает ершиться, но Чонгук на это не реагирует. — Я люблю, когда ты меня обнимаешь. Так скучаю по этому. Обнимешь сейчас? Пожалуйста, хён, — Чонгук осторожно берёт его за локти, разводит их в стороны, помогая обнять себя за пояс, и утыкается носом в волосы за ухом, вызывая табун мурашек под кожей. «Это что, терапия грёбаными обнимашками?» — единственное, что крутится у Чимина в голове, но он понимает, что их тактильный контакт лучше наладить поскорее, иначе так продолжаться больше не может. — Что мне сделать, чтобы ты перестал меня бояться? Чимин уже набирает воздуха для резкого ответа, но Чонгук опережает: — Если ты попросишь держаться подальше, я не смогу это пообещать. Колкое «откуда мне знать» остаётся не озвученным. Это ведь неправда. Чимин знает ответ: — Дай мне время.