Что происходит ночью

Чонгук даёт ему время, но не расстояние. Он держится рядом и без внимания не оставляет. Иногда он напоминает себе подростка, который ждёт отца с родительского собрания и старается сделать как можно больше по дому, чтобы не получить ещё и за немытую посуду сразу после крепких подзатыльников за плохие оценки. Для Чимина хотелось сделать как можно больше, чтобы загладить вину. И это работало лучше, чем Чонгук рассчитывал. Та репетиция пошла на пользу обоим. Страх прикосновений был убит в зародыше с помощью пары часов репетиции. Их танец совсем не длинный, чтобы отточить всё до идеала понадобилось бы не больше часа, но приходилось отвлекаться из-за Чимина. Не то чтобы Чонгука это не радовало. Когда он видел, что Чимин немного терялся, не в силах сосредоточиться, он аккуратно обнимал его со спины, обвивая руками талию, и указывал в зеркало на их отражение. Младший опускал подбородок на его плечо, прижимался щекой к его шее и находил дурацкие поводы для шуток, чтобы снять напряжение: то по-доброму насмехался над забавно растрепавшимися волосами хёна, то пародировал его неудавшиеся движения, умудряясь делать это, даже не выпустив Пака из рук. Чимин, видя его тёплую улыбку и бережные объятия, невольно расслаблялся, не мог сдержать улыбку, а потом замирал, смотря, как Чон, не разрывая зрительного контакта, осторожно целовал его у основания шеи. Чимин опускал взгляд, после чего чувствовал, как губы касаются нежной кожи за ухом и не удерживают внутри чоновского рта хриплый, самодовольный смех. — Ты покраснел, — шёпотом сообщал ему макнэ и тут же получал слабый шлепок по руке, оповещающий об окончании «обнимательной» акции. *** Дни пролетают один за другим, напряжение постепенно спадает, репетиции проходят без ментального урона, а Чонгук всё ближе. Чимин будто заново привыкает к нему, с каждым днём находя в себе всё больше смелости. Чонгук до тошноты внимательный, заботливый. Никогда таким не был, и Пака это подкупает. Словно он получил подарок на Рождество, о котором мечтал много лет. Чон перестал скупиться на слова, а Чимин стал больше слушать. Пару месяцев назад всё было в точности до наоборот, а теперь его болтовня заполняла все неловкие паузы, заставляла Чимина не упускать ни единого слова и туманила его подозрения. Он не мог не согласиться, что это успокаивало. Чонгук говорил про новый ресторан возле его дома и, заглядывая в глаза, непременно добавлял, что хочет сводить туда Чимина. Мог начать рассказывать старую историю из дебютных времён и обязательно напоминал старшему о каком-то забавном случае с их участием. Чимин не мог не оттаять на мгновение, поддавался ностальгии, улыбался, а потом снова краснел, когда Чонгук, слегка завороженный тем, что у него получилось рассмешить хёна, склонялся к нему, незаметно для всех брал в ладошку его пальцы и уже тише добавлял, что тоже скучает. По чему именно скучает, по кому и почему «тоже» он не уточнял, но этого было достаточно, чтобы у Чимина потели ладони. Чонгук не скрывал, что флиртует. Пак поначалу думал, что он хочет вернуть всё к началу, когда они были друзьями, так определённо было бы проще, но Чонгук это и не планировал. Макнэ испытывал чувство сродни с тем, что испытал человек, впервые вкусив запретный плод. Теперь хочется только больше. Голод просыпался каждый раз, когда Чимин оказывался рядом, он заставлял Чонгука, как ребёнка, тянуть к нему свои ручки, сжимая пальчики, и капризно хныкать, когда тот ему не давался. Чонгук был капризным всю жизнь, а Чимин позволял. Почти с самого их знакомства в дурацкую привычку вошло бежать к Чону по первому зову, уделять больше внимания, чем остальным, и потакать. Чимин не специально, он просто хотел быть рядом, но в итоге избаловал его своим вниманием. К хорошему быстро привыкаешь. Сам виноват. Чувствуя, что тебе все позволяют, легко сесть на шею и свесить ножки. Теперь же эта система рухнула. Чимин его отталкивал, пусть уже не так сильно, но Чонгук иногда терял терпение, потому что не все попытки сблизиться срабатывали. И когда Пак в очередной раз был не в настроении, бросал «я хочу побыть один» и отворачивался, Чон раздувал ноздри и пытался не показывать свою злость. А стоило Чимину напоследок бросить на младшего подозрительный взгляд, он тут же одергивал себя, вспоминая, что не имеет права возникать, и расплывался в теплой улыбке, мол «я не давлю». Загородные съёмки нового эпизода «Run BTS» прошли в спешке. День был выматывающим, не всегда было время даже перекусить, и большинство надеялось вернуться домой до темноты. Спонтанную идею Тэхёна устроить барбекю на обратном пути в Сеул поддержали немногие. Съёмочная группа спешила до темноты заехать в офис, а Хоби и Джин кричали, что лучше поспят лишних пару часов, за что были тэхёновскими пинками отправлены в машины остальных предателей, не желавших принимать участие в небольшой попойке с целью сплочения коллектива. Парочка менеджеров, оставшихся с ними, закупились в ближайшем магазинчике на окраине и уже через час на берегу озера, запримеченного по дороге, вместе с Юнги выбирали место, где обосноваться. Небольшой, оборудованный для кемпинга пляж, на котором стояла всего парочка ветхих столов и скамеек, приглянулся своей безлюдностью. Осень, быстро сдающая свои позиции зиме, распугивала любителей пикников, и Чимина бы тоже напугала, но он решил остаться ради Тэхёна. Тот был переполнен энтузиазмом и не разделял скептический настрой большинства. Всё повторял «мы хорошо посидим», кутая мёрзнущего Чимина в плед, и поторапливал Чонгука с разведением костра. — Тебе принести шапку? Она в машине. — Расслабься, я не беспомощный, — фыркает Пак, но короткую улыбку прячет, смотря, как Чонгук присаживается рядом на скамейку. Жестяная банка пива в руках уже почти опустела, а мясо на костре всё ещё не готово. — Я просто забочусь о тебе. Не ври, что тебе не нравится, — костяшками пальцев макнэ легонько щипает укутанного в плед хёна за нос и, немного подумав, всё же идёт к машине. За спиной слышится шелест пачки чипсов и типичный миновский смешок: — И в чём он провинился? Чимин не видит, но уже представляет, как Юнги беззвучно смеётся, обнажая десны. — У него спроси. Придерживая плед, Пак перекидывает ноги через лавку, чтобы развернуться лицом к столу, и ни капли не удивляется, когда видит эту самую улыбочку Юнги и его насмешливый взгляд в сторону Чонгука, который только что молча положил шапку на стол возле Чимина и зашаркал к сборищу у костра. — Так стелется. Умора, — подергивает плечами Мин, — он в последний раз так делал, когда ему было лет восемнадцать. Дай Бог вспомнить, что он тогда натворил. Юнги поднимает глаза к небу, пытаясь оживить в памяти момент, из-за которого Чонгук неделями пытался умаслить обиженного Хосока, но быстро сдаётся, снова обращая всё своё внимание пачке чипсов. Чимин прослеживает взглядом то, как вышеупомянутый Чонгук смеётся и уворачивается от шампура, которым на него в шутку замахивается менеджер, когда тот что-то ворует у него из рук. Шапку натягивает. — Он прав. Мне это нравится, — усмехается он. Не то, чтобы он собирался пользоваться этим, но такая забота приятна, какие бы цели не преследовала. Любовь увядает, если её не подкармливать. После той ночи, перевернувшей всё с ног на голову, она уже начала чахнуть, и Чимин скоро бы распрощался с ней, если бы Чонгук, избравший верную тактику, не начал буквально заливать её удобрениями с высокой концентрацией ласки. Она не погибла, медленно пускала новые корни, но расцветать не торопилась: всё проверяла пригодность почвы и подозрительно принюхивалась, пытаясь понять, не отравлена ли она. Мин с вопросами больше не лезет и только, когда все усаживаются за стол, иногда смеётся себе в шарф, наблюдая как Чонгук подкладывает Чимину побольше мяса. Закат и спокойная водная гладь стали отличным фоном, и мемберы долго фотографировались, стоя на небольшом деревянном причале. Тэхён на голодный желудок надрался быстрее всех и, делая селфи, так крепко присосался к щеке Намджуна, что тот долго ещё возмущался, вытирая щёку рукавом, а потом, чисто из вредности, вдохновил Кима идеей точно такой же фотки с их главным недотрогой. Она показалась Тэхёну крайне забавной, и он, вооружившись телефоном, перевёл взгляд на Юнги. Тот сперва завис, не понимая, почему Чимин, с одного взгляда разгадавший затею друга, начинает смеяться и почему все смотрят на него. — Не смей, — замотал головой Мин, медленно отступая от Тэхёна. — Всего одну фоточку, хён… — Лучше беги, — советует Намджун и тут же заливается икающим смехом, ведь то, как Юнги срывается с места, довольно смешно, а то, как он при этом бережно держит своё пиво, дабы не расплескать, и подавно. — Ты умереть хочешь, Ким Тэхён?! — только и успевал спрашивать Мин, пробуксовывая на песке. — Ну я ж люблю тебя, хён! Это же на память. Оглянувшись на удаляющегося к столу лидера, Чонгук щурит глаза: — А ты поцелуешь меня? Спрыгивая с перил, Чимин удивлённо хлопает глазами и машинально косится за спину Чонгука. Он, как скала, своей огромной курткой загораживает его от остальных. Они уже довольно далеко, их никто не слышит, но всё же… если он это сделает, поцелует, то что это будет значить? То, что Чимин закрывает глаза на его поступок? Прощает? Не рановато ли для этого? — Слишком много просишь. Чимин бы соврал, если бы сказал, что его не привлекает мысль о поцелуе с Чонгуком. О, он отлично целуется. До покалывания в кончиках пальцев, до дрожи в коленях. Пак до сих пор иногда нежится в тех воспоминаниях, когда макнэ заставлял задыхаться и позорно похныкивать от напора. Страх быть пойманными, тяжелое чоновское дыхание на губах и его взгляд, кричащий о том, что Чимину лучше бежать, иначе Чонгук его больше не отпустит. Чимин только теперь понимает, что он значил. — Не много, ты мне должен, — смелеет Чонгук и подходит ближе, оттесняя Чимина назад к перилам пирса. — Что? С чего это вдруг?! — Ты столько бегаешь от меня, — расплывается в чеширской улыбке, — можно мне хотя бы малюсенькую компенсацию? Чимин изгибает одну бровь, смотря, как он прищуривает глаз и пальцами показывает насколько эта компенсация должна быть малюсенькой. — Вот такусенькую, — не унимается Чон, — можно даже не для фото. Просто поцелуй. На последней фразе его голос становится тише и без этой задорной ноты даже нежным. — Не начинай, — усмехается Пак, качая головой. Пьяный Чонгук — довольно милый Чонгук. — Я могу сам, — уверяет Чон, снова перегораживая ему путь, и сам того не замечая поднимает руку на талию, — но знай, я сразу поцелую в губы. Ты же знаешь, что я от них без ума? «Трудно было не заметить». Чимина удивляет его развязавшийся язык. Хоть макнэ и много чего ему говорил в последнее время, но такое они не обсуждали, он никогда не называл ничего конкретного, что ему нравится в нём, и на комплименты был скуп. Это до жути неловко и смущает, но эта шутка, которая с самого начала таковой по факту не являлась, затягивается. Какие нахрен поцелуи при мемберах?! Даже если на них никто и не смотрит… — Пойдём уже, все ждут, — Пак мягко убирает его руку, дольше чем нужно задерживая пальцы на чоновской ладони, и шагает к столу. Беззвучно выругавшись оттого, что его даже не удостоили ответом, Чонгук разворачивается на пятках и плетется следом. Оставшийся вечер проходит легко. Но не для всех. Время за пьяными разговорами пролетает так же быстро, как пустеют запасы алкоголя. Темнеет, и вместе с последними лучами солнечного света у Чонгука пропадает настроение. Мерзлявый Чимин весь вечер греется о менеджера, почти залезая тому под куртку. Нет, Чонгук признаёт, что это выглядит крайне забавно, ведь Пак и впрямь напоминает цыплёнка, жмущегося под крыло наседки. Это безусловно мило, но Чон мрачнеет. Чимин ведь сидел между ними, он мог так же попросить погреть его. Чонгук согрел бы в разы лучше — он уверен — но нет! Чимин снова выбирает не его. Потом выходки Тэхёна топят остатки настроения в этом сраном озере. Ким не отлипает от Чимина. Он втискивается между ними и ворует все моменты, которые Чонгук мог урвать себе. Пак обнимает Тэхёна, который, как оказалось, соскучился по нему сильнее, чем показывал. Со всей этой историей с Чонгуком, Чимин старался избегать и Тэхёна, боясь, что тот заметит, что он не в порядке. Теперь маленькими шажочками всё стабилизируется, и Пак обещает себе больше не забивать на друзей. Он ведёт Тэхёна прогуляться вдоль пляжа, искупая свою вину долгими разговорами по душам, и краем глаза видит — нет, чувствует — Чонгук недоволен. Он следит за ними, дуется и сжимает челюсти, нервно барабаня пальцами по неизвестно какой по счету банке пива. Ёбаный собственник. Чимин начинает нервничать — ревность Чонгука ни к чему хорошему ещё не приводила. Пак думает, будь на его месте кто-то другой, все было бы так же. Чонгук бы так же ревновал, будто дело совсем не в человеке, а в самом увлечении Чонгука этим человеком. Макнэ из тех, кто не любит бросать начатое, а Чимин настолько не уверен в себе, что считает себя игрой, в которой Чонгуку важна победа, а не проработанный сюжет и качественная графика. Мысли, что это не так и что у Чонгука есть к нему чувства поглубже вины и влечения, Чимин почему-то не допускает. Чонгук не мог ведь измениться так быстро, да и себя Чимин объективным на его счёт больше не считает. Он думает, что для Чона изменились всего лишь условия игры. Теперь у Чимина в ней показатель здоровья не больше половины, само задание на уровень сложнее, а чтобы выиграть, нужно заслужить его прощение и по возможности подлечить. Пак до сих пор думает, что дело не в нём и что Чонгук никогда не сможет полюбить его так, как ему это нужно. Как бы он ни был разочарован, грёзы о том, что Чонгук его полюбит, всё равно преследуют. Он надеется и хочет верить, что все пролитые слёзы увенчаются счастливым концом. Что между ними больше не встанет ревность, что он страдал не зря и в итоге обретёт того, о ком так долго мечтал, но запрещал себе думать. Да, Чимин мог бы спросить, мог бы сделать хотя бы шаг навстречу, чтобы выяснить на какой стадии находятся чоновские чувства и достоин ли он прощения, но вместо этого делает два шага назад. Его можно понять. Он пятится и опасается, сканируя каждый раз подозрительным взглядом, а Чонгук продолжает наступать, руки не опускает, не сдаётся, но как любой игрок после сотен неудачных попыток, теряет терпение. Сейчас он пьян. От этого только хуже. За эти дни Чонгуку часто надоедало цацкаться с его тонкой душевной организацией. Благо ему хватало ума вовремя задвигать своего внутреннего ребёнка поглубже, когда он вспоминал, что своими «хочу» и жгучей ревностью сделал больнее, чем думал. Так больно, что Чимин до сих пор не в порядке. Этому ребёнку приходилось взрослеть, адаптироваться к пугливому Чимину и буквально на ходу учиться усмирять свой аппетит, чтобы не потерять его окончательно. Но алкоголь — ингибитор здравомыслия. Всё воспринимается настолько ярче и острее, что, когда у Чимина звонит телефон, у Чонгука сводит скулы. Не потому, что Пак после прогулки с Тэхёном наконец уселся рядом, и младший думал, что теперь они проведут больше времени вместе. А потому что Чимин уходит, чтобы поговорить. Значит, не хочет, чтобы все слышали. Или не хочет, чтобы слышал именно Чонгук. Воображение рисует на том конце провода Ли Тэмина. Что ж, это и правда он. — Да, хён, — Чимин отходит к потрескивающему костру и, плечом прижав телефон к уху, навстречу теплу вытягивает ладошки. «— Как ты себя чувствуешь?» — Отлично, — звучит на выдохе. Чимин ковыряет носком ботинка редкие камни в песке. «— Слышу, ты пьян.» — Немного. У нас спонтанный кемпинг. «— С группой?» Чимин вздыхает и, тихо усмехнувшись, машинально бросает взгляд на Чонгука. — Тебя ведь не это интересует. «— Хотел начать издалека, чтобы ты не психанул.» — Он тоже здесь. Долгое молчание в трубке неловким совсем не кажется. Чимин никуда не торопится и ждёт ответа, смотря на яркие язычки пламени, облизывающие остатки дров из супермаркета. «Держись от него подальше», — одними губами проговаривает Пак, пытаясь предугадать слова Тэмина. «— Я не доверяю ему». Чимин улыбается. Почти. — Я буду в порядке. Правда. Они говорят недолго. Тэмин стал звонить ему почти каждый день: всё проверял, не тронул ли его Чонгук снова, и каждый раз просил Чимина быть осторожным. Пак не злился, даже привык. Но иногда, когда разговор превращался в нотацию о том, что Чонгук опасен, вскипал и кричал, что он не ребёнок и справится сам. Тэмину оставалось только сжимать зубы и мириться с тем, что кроме как предупредить, сделать ничего не может. Чимин кладёт трубку, мешает дрова палкой, улыбаясь посыпавшимся ввысь искоркам, и оборачивается, натыкаясь взглядом на Чонгука. Тот стоит в паре метров от него, сунув руки в карманы, и не сменяет цепкий взгляд, когда старший вздрагивает от неожиданности. — Подкрадываться нехорошо… Подслушивать тоже. — Кто звонил? — он не подслушивал только потому, что совсем не хотел услышать что-то лишнее. А ещё Чимин слишком тихо говорит, так что если бы и захотел — не смог бы. — Чонгук… — устало тянет, проводя ладошкой по лицу. Он, конечно, знает, что именно так раздражает Чонгука, но не понимает, что это за допросы на ровном месте. Он что, отчитываться теперь должен? Чимин не хочет отвечать, а Чон сразу же подозревает худшее. Худшее — Ли Тэмин, как известно. Его челюсть едва заметно ходит из стороны в сторону, а кулаки сжимаются в карманах. Нет, может он и зря себя накручивает, но Пак слишком долго молчит и его не озвученные, но очевидные мысли не опровергает. — Я понял, — хмыкает макнэ, так и не дождавшись ответа, — «не моё дело». Чонгук разворачивается, а Чимин округляет глаза, не ожидав, что это его обидит. — Ты серьёзно? В ответ только взмах татуированной руки, мол «забей», и неторопливая походка в сторону причала. Впервые за всё это время Пак не закатывает глаза и не хочет сбежать. Он смотрит вслед макнэ, чертыхается и не долго думая плетется за ним. Чимин правда не знает, почему должен оправдываться за нежелание сообщать Чону о каждом своём звонке, пусть и понятно, о ком тут может идти речь, но острую необходимость чувствует. — Это папа звонил. Чонгука обижать не хочется, злить Чонгука страшно, а вот лгать во благо очень легко. Чонгук останавливается, разворачиваясь к нему. Чимин знает, почему врёт, но всё равно чувствует себя виноватым. Слова Юнги о том, что Чонгук стелется перед ним, заставили посмотреть на всё под другим углом, и этот угол ему не понравился. Чонгук ведь старается, иногда даже так сильно, что Чимин чувствует себя неловко и не может отделаться от мысли, что мог бы хоть иногда пойти навстречу и что это именно он делает недостаточно, чтобы всё исправить между ними. Макнэ щурит глаза, смеряя взглядом кутающуюся в куртку фигуру, и в своих наблюдениях не ошибается: — Враньё. У Чимина всегда всё на лице написано. Пусть на пирсе и достаточно темно, но Чонгук распознать его ложь может с лёгкостью. Его даже нервное подёргивание ногой выдаёт. Старший немного втягивает щеки и отводит взгляд, складывая руки на груди. Даже оправдываться не будет, он хотел как лучше. Счастье очень часто находят в неведении, и если бы это помогло Чонгуку не выходить из себя, он бы врал и дальше. Но он не умеет. Чонгук подходит ближе, слишком близко. Пак машинально вытягивается, сглатывает, чувствуя мрачные тучи над головой младшего, но заставляет себя стоять на месте. Уже так темно, что свет редких фонарей у подъездной дорожки к пляжу до них почти не доходит. Парни на берегу о чём-то громко спорят, громче всех орёт Юнги, и до них никому нет дела. — Зачем ты врёшь? — В прошлый раз, когда ты узнал о Тэмине… — Так это всё-таки он, — тихо усмехается Чон, и Чимин тут же прикусывает язык. Идиот, ляпнул и не подумал. Можно было попробовать и дальше гнуть линию про отца. Старший уже хочет что-то сказать, но Чонгук печально усмехается и трёт пальцами переносицу. — Меня колотит от одной мысли, что он до сих пор тебя трахает. — Да, твою ж мать, — Чимин стонет в голос и тут же разворачивается в обратном направлении, — не начинай. — А ты не начинай снова уходить от разговора, — дёргает назад за руку, оттягивая к краю пирса. — У нас уже был этот разговор! — И толку от него не было. — И сейчас не будет. Ты пьян. — Ты тоже. — Я больше не хочу, Чонгук, — зло выплёвывает Пак, сбрасывая его руку. Ставит негласную точку и, оттолкнув макнэ с дороги, шагает прочь. Сегодняшний вечер был слишком хорош, чтобы заканчивать его вот так. Но у Чонгука другие планы, Пак успевает услышать только короткий рык за спиной. — Нет, мы поговорим об этом столько, сколько нужно, — Чон хватает его за локти, ставя обратно к перилам, и загораживает собой. Не будь парней на берегу, Чимин бы уже был на грани истерики, но он только сглатывает тугой ком в горле, и старается сохранить невозмутимость, гордо задирая нос, когда Чонгук склоняется к нему и шипит в самое лицо: — Ты сам ко мне пришёл, а теперь опять сбегаешь? Ты всегда так делаешь, и меня это уже заебало. Уже в который раз ты решаешь всё за меня, вместо того, чтобы нормально поговорить. Пак скалится в ответ, округляя глаза: — Что ты несёшь? Я ничего за тебя не решал! Он правда старается каждый раз выглядеть перед ним решительно, но это даётся с трудом. Чонгук выжимает из него все силы, забирает их себе и даже не понимает, что так на него действует. Чимин молится, чтобы он и не узнал никогда, но, кажется, уже поздно. — Неужели? — злой сарказм, граничащий с лаем бешеного пса, заставляет уменьшаться в размерах и искать единственную опору в перилах за спиной. Чонгук даёт волю накопленным обидам, вооружает их гневом и их весом Чимина в землю вдавливает:  — Давай-ка вспомним: каждый раз когда я пытался с тобой заговорить, ты делал вид, что между нами ничего нет. Ты сбегал, игнорировал меня и той ночью не дал даже шанса объясниться. Той ночью. О какой по счету именно речь — не важно. В их ночах запутаться можно, каждая из них грозит либо скандалом, либо горстями успокоительных после. Сейчас тоже ночь, и Чимин молится, чтобы её последствия не добили их окончательно, ведь хватка на локтях крепчает, чуть приподнимая их вверх, а тело начинает потряхивать, забывая, что нужно защищаться. — Я хорошо тебя знаю, поэтому… — О правда?! Хорошо меня знаешь?! — Чонгук делает ещё шаг к нему, заставляя пискнуть, нависает, давит. Ладони поднимаются на шею, пальцы зарываются в волосы, держат крепко, чтобы Пак даже взгляда не смел отводить. — И дай угадаю, наверное, ты лучше меня знаешь, что я чувствовал, поэтому не посчитал нужным выслушать? Ни единого ебаного раза! Чимин не выдерживает ни взгляда, в котором злость только нарастает, ни его голоса. Он раскатами грома расползается по позвоночнику, точно знает сколько децибел выбрать, чтобы они все только Чимину достались и никому другому на этом пляже, и холодной сталью, как хлыстом, бьёт. Старший всхлипывает, жмурится, лишь бы не смотреть, и в чужие запястья пальцами вцепляется. Запах алкоголя остро бьёт в нос, слёзы наполняют глаза. Пьяный Чонгук всегда был милым и дурашливым, но вот пьяного злого Чонгука он никогда не видел. Он вышел из себя, даже когда был трезв, и Пак не хочет знать, на что он способен сейчас. — Не реви. Мы просто разговариваем, — рычит Чонгук, встряхивая его голову. Трезвит как пощечина. Чимин от властного тона издаёт едва слышимый писк, но на удивление затихает, закусывая губы. — Ты кричишь. — Не начинал даже, — слёзы заставляют притормозить. Чонгук с силой тянет воздух носом. Успокаивается, скользя взглядом по лицу хёна. Он стирает подушечкой большого пальца тоненькую дорожку и размазывает солёную влагу по пухлым подрагивающим губам. Чонгук так давно их не касался, что сейчас, как наркоман на дозу смотрит. Кнопочный нос на холоде покраснел, а пара мелких трещинок на губах ни капли красоты не украли. Трогать их — разной степени безумие: для Чонгука наслаждение, а для Чимина волнующий трепет, лишний раз напоминающий о том, как легко он превращается в тряпку перед Чоном. — Не будь таким, — шёпотом просит Пак. Истерика гибнет, стоило только почувствовать ласку в касаниях. — Каким? «Строгим. Меня это пугает», — не озвучивает. От такого Чонгука у него внутренности сводит. Было бы возможно, он бы прижал уши к голове и позорно заскулил. Чон способен из него верёвки вить, это ввергает в ужас, ведь Чимин никогда не найдёт силы оттолкнуть его так далеко, как нужно, если Чонгук скажет не дёргаться и сидеть рядом. Макнэ ответа не дожидается, смотрит, как изламываются брови, и запускает пальцы в его волосы, убирая светлые прядки со лба. Еле отрывает взгляд, чтобы быстро обернуться и убедиться, что мемберы заняты своими делами, и говорит уже тише: — Послушай, я хочу искупить свою вину, но сколько бы я не старался, ты всё равно остаёшься с ним. Ты даже не любишь его, говоришь, что это просто секс, но с самого начала предпочел спать с ним, а не со мной. Почему? — Чонгук правда не рассчитывал, что Пак закончит свои отношения с Тэмином, но это каждый раз кипятком шпарит кончики пальцев. Кто в здравом уме захочет делить Чимина? Это слишком. В его больных фантазиях каждый грёбаный вечер Чимин возвращается к Тэмину, пока он тратит дни напролёт, чтобы снова заслужить его доверие. И всё без толку, каждая попытка превращается в бег на месте, пока на чиминовом горизонте кто-то другой. — Ты знаешь почему, — Чимин печально усмехается, но мысль о том, что когда была возможность, даже выбирать между ними не стал, сразу отдав предпочтение Тэмину, оставляет при себе. Для него это был логичный выбор, но вот Чонгук его никогда не поймёт и не примет, раз до сих пор не может смириться. Выбрали же не его. — Мы в одной группе, — отвечая, кривится Чон, будто даже этого излюбленного чиминовского аргумента недостаточно. — Ты хоть представляешь, какой это могло стать проблемой? — Уже стало. Мы слишком далеко зашли. И мы оба в этом виноваты. — Да что ты? Оба? — огрызается Чимин, но после его слов тут же затыкается: — Будешь отрицать? Дьявол. Чонгук прав. Прав? Для хлопка нужны две ладони. Он тоже причастен. Он сотни раз мог всё прекратить, но отвечал взаимностью, давал надежду, а сам делал вид, что не при чём. — Мы могли всё выяснить, когда я пришёл к тебе впервые. Но что ты мне сказал? Что это сраная ошибка. Выставил меня за дверь и побежал на член к своему Тэмину. В стальном тоне уже нет гнева, Чимин теперь в нём слышит разочарование, и оно грудь полосует изнутри, заполняя ровные порезы не кровью, а чувством стыда. Пак морщится от обиды и глотать резкие слова не хочет: — Каждый раз, когда я думаю, что мог бы простить тебя, ты доказываешь, что ты мудак, — он смаргивает вновь подступающие слёзы, его голос дрожит, может и от холода, но сильные ладони на шее согревают. Чонгук неосознанно водит большими пальцами по его челюсти взад-вперёд, блуждает взглядом по мягким чертам лица и знает, что невинности за ними нет. — Ты тоже не святой. Чонгук задерживает взгляд на губах и, склонившись, целует не успевающего сообразить Чимина. Мягкий, украденный поцелуй длинною в секунду не даёт даже прочувствовать теплоту чужих губ, с которых тут же шокированный вздох срывается. — Ты спятил?! — шёпотом кричит Чимин и подпрыгивает, тараща глаза и прикрывая рот кулаком. Напуганный совсем не поцелуем, а тем, что их могли увидеть, он в страхе бросает взгляд за широкую спину и отстраняется, всеми силами упираясь ладошками в чоновские плечи. — Отпусти меня. У тебя совсем мозгов нет?! Там же… Старший дёргается, пытаясь увеличить расстояние, но Чонгук грубо перехватывает руку за запястье, и рывком прижимает к себе за пояс. — Да, никто нас не видит, — коротко шикает Чонгук, — на меня смотри. Страх последствий это или шок, но его слова снова как пощечина — Чимин послушно замирает, смотрит. Во все глаза смотрит и только надеется, что подкосившиеся ноги его удержат. Макнэ за его реакцией следит не моргая и чувствует, как внутри что-то урчит от удовольствия — Чимин в его руках податливее пластилина. Он укладывает его ладошку себе на грудь и продолжает: — Я хотя бы честен с тобой, — бросает ещё один камень в его огород, и Чимин снова взгляд отводит, тут же чувствуя, как тёплая ладонь накрывает щёку, — тогда я вышел из себя и жалею об этом. Но ты врал мне… — Я не врал! Я просто… — Недоговаривал? Это одно и то же. Даже сейчас ты пришёл, чтобы соврать. Чимин раздувает ноздри. Злится, что Чонгук тычет его носом в собственные ошибки. — Что ты хочешь от меня услышать?! — Я хочу знать, если ли у меня шанс, — Чонгук едва слышно стонет от бессилия, утыкаясь носом ему в щёку, и губами ведёт по скуле к виску. Чон сейчас его несовершенств будто не замечает, прощает всю ложь заочно, закрывая на неё глаза, и этим оставляет мерзкий осадок на чиминовой душе. Как великодушно с его стороны. — Я с ума по тебе схожу, и готов и дальше просить у тебя прощения, но ты держишь меня на расстоянии. Как раз сегодня Чимин очень старался этого не делать. Он пошёл за ним на пирс только для того, чтобы научиться не делать свой второй шаг назад. Он словно в бездну шагнул и надеется, что там не всё так страшно, как кажется, и не так печально, как говорит Тэмин. — Разве ты не хочешь? — шёпот в самые губы. — Чего? — Меня. Нас. От этих слов задохнуться можно, ведь раньше только их Чимин и мечтал услышать, но всё равно, если тело уже сдаётся Чонгуку в руки без борьбы, то разум противится: — По-моему уже поздно. — Никогда не поздно, детка. Чимин прыскает смехом, прокручивая последнюю фразу в голове, и отводит взгляд на береговую линию. «Детка». Простое слово режет слух своей неловкостью. Чёрт, Чимину надо признать, что это довольно приятно, хоть и странно. — Не отказывайся от меня из-за одной ошибки. У тебя на это полное право, и если ты скажешь, то я оставлю тебя в покое, — трогает пухлые губы, невесомо проводя по ним своими, — я этого не хочу, но только скажи, и я это сделаю… Чонгук даёт выбор, разрешает порвать всё здесь и сейчас, но это ловушка. Чон заранее ответ знает. Снова целует, сминая пухлые губы, и участившееся дыхание глотает. Нежно, даже трепетно, и это путает Чимина окончательно, обволакивает обещаниями и слепит. Частый пульс в глотке заглушает остатки разума и на репите звучащий голос Тэмина. Чимин мысленно ругает себя, называет бесхребетным, но всё равно сдаётся: несмело отвечает, пальчиками цепляясь за шею, и не удерживает слабый стон. Без слов, без уточнений, Чонгуку больше и не надо. Он победно ухмыляется в поцелуй. Ликует: — Не можешь. Он почти смеётся, сжимая в руках тощую талию, и вдавливает старшего в перила. С пляжа звучит громкий голос Намджуна, вспомнившего, что за столом не хватает как минимум двоих. — Погоди, нам не стоит здесь… Чонгук… Нас ждут. — Подождут, — макнэ, в отличие от Чимина, на это искренне плевать. Толкать свой язык в рот хёна и кусать его губы — занятие куда более интересное, чем помогать прибираться перед выездом домой. *** Все уже едут по домам, и в последний момент, выходя из минивэна у своего дома, Юнги предлагает последнему пассажиру, Чимину, продолжить пьянствовать у него. Мин видит сомнение в его глазах, деловито засовывает руки в карманы куртки и, сощурив глаза, выигрывает торги одной фразой: — Ардбэг, односолодовый. И вот с роксом в руке, в котором виски на два пальца, а льда на три, Чимин с абсолютно пустой головой валяется на диване у того, кто всегда на его сторону встанет и лекции читать не будет. Они пьют. Много пьют и мало говорят. Юнги тихо посмеивается над нелепым Квансу, пока по телеку подряд крутят лучшие выпуски Running Man, а Чимин начинает переживать, что он не в состоянии быть хорошей компанией на этот вечер. — Прости, что-то я не разговорчивый. — Ты не поговорить ко мне пришёл. Юнги по-доброму усмехается и смотрит так, будто всё знает. Чимину не по себе, но вопреки этому его накрывает странное спокойствие. — Я знаю, что ты не расскажешь, что тебя беспокоит, но не закрывайся. Это плохо кончается. Юнги не из тех, кто будет лезть в душу и стараться вытянуть на поверхность всё, что тревожит. Он скорее из того числа людей, от кого получить простое похлопывание по плечу ценнее, чем услышать тысячу «всё будет хорошо». Его забота молчалива и сурова, но почему-то лечит. Мин вроде как заражает его своим созидательным спокойствием, и прокручивать в голове сегодняшний разговор с Чонгуком и при этом не уходить в себя становится легче. Чимин хочет слушать сердце, которое рядом с Чоном не на месте и которое, подкупленное лаской, забыло, как его совсем недавно разрывали на куски. Они особо не говорили, но Чимину кажется, что Юнги, как губка, впитывает его плохие эмоции, избавляя от них. Перед сном он спрашивает только «ты будешь в порядке?», на что Чимин с тяжёлым вздохом, но уверенно отвечает «да», и больше не лезет. Чимин спит на диване после короткого: — Он удобный. Не выделывайся. Да, они уже переросли то время, когда спать в одной кровати было привычным делом. Чимин просто поддался секундной ностальгии после воспоминаний о дебюте, а потом кивнул, мол «справедливо» и словил летящее в него аккуратно сложенное одеяло. На удивление он и правда в порядке. Сегодняшний вечер больше походил на американские горки, на пульте управления которых Чонгук нажимал рычаги как хотел: то заставлял зависнуть на пике, то на всей скорости отпускал в свободное падение, то ловил за секунду до удара. После такого ты либо напуган и клянёшься, что больше туда ни ногой, либо хлопаешь в ладони от восторга и становишься в очередь за новым билетом. Пак в порядке как раз потому, неожиданно чувствует в себе силы быть во второй категории. И когда на телефон приходит сообщение с наизусть заученного номера, а пульс сбивается с привычного ритма, Пак впервые за долгое время не удаляет его непрочитанным: Чон Чонгук: «Где ты?» «Тебя нет дома». Он приезжал к нему? Зачем? Давно не сидел под дверьми? Они вроде прошли тот этап слезных извинений и обиваний порога. Чон Чонгук: «Ты у него?» Ну ясное дело про кого тут речь. Чимин заметил, что имя Ли Тэмина Чонгук чаще всего, как имя Волан-де-Морта, старается избегать.

Пак Чимин: «Я у Юнги-хёна».

Чон Чонгук: «Тебя забрать?» Зачем это? Что за порывы среди ночи? Почему он чувствует себя какой-то распущенной девицей, которую нужно забирать с попоек, и почему это предложение выглядит так, будто для Чона это привычное дело?

Пак Чимин: «Я останусь у него».

Чимин бьёт себя по лбу и думает, что нужно было ответить не так холодно. Чон Чонгук: «Ты же не спишь с ним?» Это сообщение приходит спустя долгую паузу. Чонгук что-то писал, потом видимо стирал и писал заново по нескольку раз. Боже, он это серьёзно?

Пак Чимин: «Ты точно спятил».

Чон Чонгук: «Юнги всегда к тебе неровно дышал».

Пак Чимин: «Не неси ерунды» «У тебя проблемы с доверием. Ты в курсе?»

Чон Чонгук: «Не преувеличивай» «Меня просто бесит, что ты сейчас не со мной». На часах два ночи. Алкоголь уже должен был выветриться, если только Чонгук не подлил по приезде домой в свой желудок ещё виски. Чимину интересно, пьян ли он настолько, чтобы позволять себе говорить все, что думает, или это просто ночной прилив честности. На это сообщение Чимин отвечать не собирается, он не знает, что. Через пятнадцать минут созерцания немного кружащегося потолка и попыток унять в очередной раз подскочившее сердцебиение приходит «я хотел тебя увидеть». Такая простая фраза, а волнение вызывает.

Пак Чимин: «Езжай домой».

Пак на всякий случай пишет «и не садись пьяным за руль». Мало ли. Телефон откладывает, а где-то в уме, как девчонка, фантазирует, что Чонгук все равно приедет, позвонит и попросит спуститься, потому что он уже здесь. Как глупо. И как до тошноты романтично.