Что происходит ночью

Чем безупречнее человек снаружи, тем больше демонов у него внутри. Так думает Чимин о Чонгуке. Да и о себе тоже. Демонов Чонгука он может с точностью назвать: один слово «нет» не понимает, другой ревнив, а третий двух первых на него одного натравливает. Они скрываются за его привлекательностью, обаянием, талантом. И это нормально. У всех они есть, а Чонгук в последнее время успешно доказывает, что то, что они выбрались на поверхность и все разом на Чимина набросились, скорее исключение, нежели норма. Смотря в потолок чужой квартиры, Чимин думает о вчерашнем вечере. Чонгук просит у него шанс и намекает на отношения. Если они на это пойдут, то какими они будут? Станут ли похожи на те, что у него были с Тэмином? В тайне от всех близких, с долгими жаркими ночами в постели друг у друга и приятным ощущением того, что это только их мир на двоих. Кутаясь в одеяло, Чимин даже не замечает, как губы растягиваются в улыбке. Идиот. Глупый, влюблённый идиот, способный всё простить. Чимин бьёт себя по лбу, когда это понимает, и морщится от головной боли. Утро на диване Мин Юнги к нему неблагосклонно. Был бы Чимин более злопамятным и менее добрым, он бы сейчас не прокручивал в голове вчерашний вечер, не кусал бы нижнюю губу и не чувствовал, как сердце предательски начинает биться чаще от последних сообщений. «Меня просто бесит, что ты сейчас не со мной». И когда только Чонгук успел стать таким? Он настойчивый, прямолинейный и уверенный в себе. Последнего Чимину не достаёт. А ещё этой хвалёной честности, в отсутствие которой Чон постоянно тычет его носом. На телефоне один пропущенный от Чонгука. Может он всё-таки и приезжал, как мечталось Чимину. Помечтать о том, что было бы, если бы он не заснул и ответил на звонок, не удаётся. Шарканье миновских ног по паркету звучит в унисон с ворчанием о том, что уже давно пора встать. Потом тёплая ладонь хёна трепет волосы, а приятная утренняя хрипотца в его голосе украшает обещание сварить им кофе и окончательно выводит из бесконечных мыслей в реальность. Чимин ходит на уроки по вокалу, учит английский и до вечера пропадает в студии. Эти несколько дней индивидуального расписания дают время передохнуть, в том числе и от Чонгука. Тот на удивление звонками не докучает, глаза специально не мозолит и встреч не ищет. Этот перерыв в общении Чимин переживает неоднозначно. С одной стороны, он рад, что может вдохнуть спокойно, но с другой — видеть Чонгука каждый Божий день, с замиранием сердца переносить его близость переросло в привычку и вызывало резонанс в размеренных днях. Чимин чётко ощущал его отсутствие. Каждый час нервно проверял телефон, потом откладывал его и сам для себя делал вид, что и не ждал одного определённого имени в уведомлениях. К хорошему привыкаешь быстро, Пак привык, что Чонгук рядом, что он ухаживает и дарит внимание, о котором он когда-то и мечтать не смел. Теперь он будто исчез, а Чимин не мог отделаться от какого-то противного зуда внутри. Ответ был очевидным — он просто скучает. Но признавать этого никак не хотел. Утро среды Чимин начинает со звонка Намджуну, чтобы справиться о его здоровье, ибо лидер не вовремя приболел перед долгожданными выходными. Предлагает принести лекарства, ведь Ким живёт в шаговой доступности, а после уверений в том, что у него всё есть, со спокойной душой отдаётся уборке и монотонному складыванию вещей для поездки. У него большие планы на эти выходные. Нужно проветрить голову. Чонгук стал занимать в ней слишком много места, отвлекал и путал. Сидя на полу перед раскрытой сумкой, Чимин думал, что всё распланировал. Какую зубную щётку положить с собой, сколько сменной одежды взять и даже где заправить Порш перед выездом из Сеула. Не учёл только звонок в дверь. — Что за чёрт? — шепчет себе под нос. Продолжая рассматривать изображение в видеодомофоне, Чимин недовольно складывает руки на груди. Явился. Без предупреждения. Как обычно. — Я слышу, что ты за дверью, — макнэ ещё раз тринадцать жмёт на кнопку, пока старший, уткнувшись лбом в стену рядом с монитором, думает, почему во рту так резко пересохло. Чимин не знает, почему медлит. То ли из вредности, то ли тот внутренний страх не даёт ему снова впустить Чонгука в свою квартиру. Пак сентиментальным никогда не был, никогда не впадал в тягостные воспоминания только потому, что стоял в этой самой прихожей, и никогда так долго не думал, открывая кому-то дверь. Разве что теперь всегда стал проверять, кто за ней стоит. Но дело не в двери, не в прихожей и не в мелодии звонка, в который Чон и в тот самый раз без конца трезвонил. Дело всё равно только в самом Чонгуке. — Впустишь? — Чон поднимает взгляд в камеру над дверью и складывает руки в молитве, строя невинное личико. — Пожалуйста, Чимин. Я всё равно не уйду. Секунда на закатывание глаз, две на открытие дверного замка и ещё не имеющаяся в запасе вечность, чтобы справиться с дурацким волнением. — Привет. Чонгук за порог ступать не спешит, прислоняется плечом к косяку и с теплейшей улыбкой осматривает хёна, жмущегося щекой к двери. — Что ты тут делаешь? — Пак смотрит недоверчиво и устало, но энтузиазм это младшему не сбивает. — Можно войти? Чимин жмёт плечами и, оставив дверь открытой, отходит с пути. Этот вечный контраст между ними сейчас виден как никогда: Чонгук в тяжёлом чёрном пальто, чёрных джоггерах, а на Чимине домашние треники и персикового цвета футболка с мокрыми пятнами от всё ещё влажных волос. На фоне младшего он всегда невероятно крохотный, с хрупкими плечами, тонкими запястьями. Чонгук это обожает. — Ты перекрасился. — Ага, вчера, — Чимин машинально зачесывает чёрные пряди назад и присаживается на тумбочку, пока младший скидывает с ног массивные ботинки. — Мне нравится, — Чонгук явно в приподнятом настроении, смотрит так, будто не видел месяц. Чимина это смущает, он мнёт пальцами свои плечи, а Чон уже сейчас хотел бы сгрести его в охапку, но засовывает руки в карманы пальто, чтобы лишний раз не тянуться и не пугать. — Я соскучился. — Ага, — Чимин снова кивает и отводит взгляд в сторону. Не заметить, как он дуется, невозможно. Его щеки в такие моменты надуваются сами по себе. Самому Чонгуку эти дни стоили не меньших усилий. Чимин просил о времени, а он никогда его не давал. После ночи на пляже решил, что сейчас самое время дать соскучиться. Пусть Чимин и не признает — это сработало. Только вот кожаная обивка руля чоновского Мерседеса не раз пострадала от его крепких пальцев, когда, направляясь домой, он хотел свернуть с дороги и поехать прямиком к Паку. Да и корпус телефона грозился покрыться трещинами только потому, что Чонгука смерть как выводило из себя то, что он не был уверен, думает ли Чимин о нём и не лежит ли сейчас в чьей-то постели. — Чем был занят эти дни? — Работой, — коротко отрезает Пак, — ты ради этого приехал? У меня не так много времени. Я еду к родителям. — Знаю, — Чонгук усаживается рядом на оттоманку, вытянув ноги, — Намджун сказал. Собственно, я поэтому здесь. Чимин поднимает на него вопросительный взгляд, чуя неладное: — В каком смысле? «Только не говори, что хочешь поехать вместе…» — Мы поедем вместе. «Ну вот, сказал…» Причём так, будто это что-то само собой разумеющееся. — А меня для начала спросить не хочешь? — хмурится, вызывая у младшего только умиление. — Нет. Знаю, что откажешься. Чон улыбается, опершись затылком в стену и своей самоуверенностью злит Пака ещё больше: — И что? На ходу в мою машину запрыгнешь? — Затолкаю тебя в свою. Чимин смотрит на него пару секунд, а потом разочарованно усмехается, поднимаясь на ноги: — Ты в своём репертуаре. — Эй, погоди, — Чонгук спешит его остановить, ловит за руку и мягко тянет к себе, обвивая талию. Вся чиминова спесь тут же сбивается, а щёки заливаются краской, стоит младшему быстро чмокнуть его в одну из них. — Я просто хочу провести с тобой время, — Чонгук берёт его ладошку в свою и сжимает, прикладывая к груди, — мы всегда вместе ездили домой. И я хочу, чтобы мы и дальше это делали. — И ты ещё обвинял меня в том, что я всё решаю за тебя? Чон оставляет быстрый и крепкий поцелуй на губах Пака, от чего тот слегка теряется, забывая о чём говорил, и отводит его назад к тумбочке, усаживая на место: — Ты злишься, но я попробую это исправить. Если ты, конечно, принимаешь взятки. Пока Чимин недоумевая хлопает глазами, смотря, как Чонгук запускает руку в карман пальто, из него показывается небольшая коробочка. Кажется, он ещё до того, как увидеть логотип, по её красному цвету догадывается, что это. Не ошибается. Чонгук сверкает хитрой улыбкой и кладёт коробочку себе на ладонь, выставляя её перед хёном. — Картье? — не сдержавшись, фыркает. — Ты на полном серьёзе пытаешься откупиться ювелиркой? — Знал, что ты не оценишь, поэтому… — щелкает пальцами Чонгук и засовывает руку во второй карман, выуживая из него простой шоколадный батончик. Ладно, не такой уж и простой, а именно тот, который Чимин любит. С дроблёным миндалём и взрывной карамелью. Смотря на озорную улыбку довольного своим остроумием макнэ, Чимин некоторое время даже не верит, что это происходит именно с ним. Он закусывает губы и, сдерживая смех, качает головой: — Дурак. — Эй, я тут вообще-то ухаживать за тобой пытаюсь, — наигранно возмущается Чон, присаживаясь перед хёном на корточки. Он смотрит снизу вверх своими огромными глазами, в уголках которых морщинки от нисходящей улыбки, а Чимин от этого взгляда крошкой рассыпается прямо ему в руки. Долго злиться на макнэ, когда тот включает своё очарование на полную, он не умеет. — Хочу, чтобы ты снова мне улыбался. Как раньше. Тут Чимин не в силах что-то ответить. Это кажется сном или клишированной сценой из мелодрамы, где должна заиграть сопливая мелодия и подуть ветер, развевая его волосы. Чонгук дёргает за живое, наматывает его нервы на свой кулак и отпускать не собирается. Не Картье и не поцелуи. Теплота в его глазах — лучшая взятка. — Я просто хочу тебя порадовать… Даже если ради этих шоколадок придётся превысить лимит на карте. Чонгук клонит голову вбок, взгляд ловит, а Чимин капитулирует окончательно. Прямо сейчас бы лужицей растечься, но он собирает себя по кускам. Подозрительно щурит глаза и, сложив руки на груди, подыгрывает: — А что, если у меня большой аппетит? — Клянусь — Центурион с ним справится, — положив руку на сердце, младший заявляет это со всей ответственностью, а потом тихо смеётся, когда Пак едва слышно называет его мажором. — Ну, что выберешь? — Чонгук снова подносит к нему две выставленные ладони. — Взятку в особо крупных или… Не дожидаясь конца фразы, Чимин хватает батончик из его руки и гордо шагает назад в гостиную, на ходу вскрывая упаковку. — Даже не спросишь, что там? — макнэ еле сдерживает смех, наблюдая, как старший откусывает щедрый кусок и садится на пол перед сумкой, бросив короткий взгляд исподлобья. Такой Чимин очаровывает. Он может быть кокетливым, дуться как ребёнок, и от этого становиться ещё более притягательным. А ещё Чимин любит дорогие подарки, и его природное любопытство свербит внутри, упрашивая открыть ту красную коробочку и узнать, что Чонгук выбрал для него, но он затыкает ему рот новым куском шоколада и напоминает не быть падким на такие щедрые жесты. — Нет. Ты пытаешься ухаживать за мной, как за девчонкой. Прикрываясь своим ворчанием, Пак надеялся, что Чонгук не заметит, как он краснеет, но Чон слишком внимательный, а сам Чимин забыл, что среди его талантов контроля над эмоциями никогда не наблюдалось. — Ну прости, я делаю это впервые. Чимин усмехается про себя: Чонгук и за женщинами вряд ли ухаживал хоть раз, учитывая, что ему нужно приложить минимум усилий, чтобы заполучить ту, которую он захочет. Во всяком случае, именно так Чимин представлял себе его личную жизнь. Макнэ прямолинейный и уверенный в себе, женщин это подкупает… Как и его. После своих размышлений Пак слегка подвисает, на пару секунд замирая с футболкой в руках. Он так и не спросил Чонгука о том, с чего вдруг его потянуло на парней. — Ты никогда не…? — Нет, — голос Чонгука звучит из кухни. Он наверняка сейчас по привычке копается в холодильнике, нырнув в него с головой, а от этой мысли у Чимина внутри что-то теплеет, потому что на секунду кажется, что всё и правда как раньше. Тогда макнэ, заявляясь к нему, сразу мчался к холодильнику в поисках еды. Он без разрешения что-то таскал с кухни, постоянно что-то жевал, не забывая предлагать хёну, и чувствовал себя максимально комфортно в чужой квартире. Чимин всегда шутил, что не в состоянии прокормить его и что у Чонгука чёрная дыра в желудке, но всегда с запасом покупал банановое молоко и огромные пачки снеков, которые сам никогда не ел. — Парней у меня не было, — добавляет Чон, возвращаясь в гостиную и усаживаясь на диван со стаканчиком шоколадного пудинга в руках. — Тогда почему… — Почему что? — Почему я? — Хм… Дело не в ориентации и не в том, что мне захотелось чего-то нового. Дело только в тебе. Чонгук не врёт. На парней его никогда не тянуло. Только на Чимина. Он не пытался себе это как-то объяснить, не пытался копаться в себе и не считал, что у него поехала крыша. Чимин всегда был для него особенным, просто в какой-то момент — они оба знали в какой именно — внутри что-то щёлкнуло, будто кто-то дёрнул рубильник и включил яркие прожектора, которые осветили новый, ранее скрытый путь. После пары мгновений зависания Чимин больше ничего не уточняет, а Чонгук ухмыляется и откидывается на спинку дивана, когда видит, что Пак его взгляд не выдерживает. Сборы в поездку длятся дольше, чем могли бы. Всё из-за Чона. Он шутит, смущает, а Чимин отвлекается: по нескольку раз проверяет, всё ли взял, всегда находит то, чего в его сумке не хватает, а в момент особой рассеянности, когда хён злится на то, что потерял наушники, Чонгук останавливает его суетливость одним нехитрым объятием за плечи: — Просто скажи, чем помочь. Ласковое касание татуированных костяшек к надутой щеке разом собирают все мысли в кучу, и Чимин коротко тычет в свой ноутбук, прося найти от него чехол. В лифте пытка. Там Чонгук буравит его взглядом и напоминает, что скучал. В ответ получает тяжёлый взгляд и тихий истерический смех, больше похожий на плач, потому что у старшего уже нет сил даже краснеть, а он между прочим злится, пусть и не знает, на что конкретно. Чон добивает его тем, что склоняется к уху и говорит, что всё бы отдал за то, чтобы услышать, как Чимин говорит ему то же самое, и, пока хён закатывает глаза, выходя из лифта на парковку, поспевает за ним, уточняя, что уже прямо сейчас готов отдать за это Картье. Издевается, не иначе. Это заметно как минимум по губам, которые от уха до уха растянуты, потому что психующий от избытка смущения хён — лучшее зрелище. Чимин делает вид, что слышать про это Картье уже не может, а после того, как Чонгук снова ненавязчиво трясёт красной коробочкой возле его уха и предлагает узнать, что внутри, заявляет, что с ним никуда не поедет и сменяет курс к Порше. Безрезультатно. Чонгук просто напоминает, что сумка с чиминовыми вещами всё ещё у него на плече висит, а потом показательно закидывает её к себе в багажник, тут же блокируя замок. Спустя пару секунд битвы взглядов, злостного сопения и проходки с гордо задранным носом до любезно открытой для него пассажирской двери, Чимин со сложенными на груди руками наблюдает, как довольный своей пакостью Чонгук едва ли не в припрыжку идёт к водительской двери, и поверить не может, что несмотря на все обиды, накопленные в груди, чувствует, что-то похожее на счастье. Дальше четыре часа поездки до Пусана. Но они проходят крайне спокойно: Чонгук включает музыку, изредка поглядывает на него, спрашивая, не хочет ли Чимин есть, на полпути покупает кофе на заправке, и заставляет съесть там же купленный корн-дог, когда слышит, как урчание его живота становится громче, чем упрямое «я вообще-то старше и сам могу решить, когда мне поесть». К вечеру они уже на месте. Чонгук должен был высадить Чимина перед родительским порогом и сразу поехать к своим, но у госпожи Пак были другие планы. Вдоволь заобнимав сына, она принялась за Чонгука и сказала, что тот обязан хоть немного посидеть вместе с ними, ведь она столько наготовила и обидится, если тот откажется. Чимин не знает, когда именно он отвлёкся, и на вопрос «как это вообще могло произойти» ответа тоже не имеет — Чонгук уже поддаётся на уговоры отца выпить вместе с ними всего-то одну рюмку соджу, а на его аргументы, что макнэ уже ждут дома к ужину, никто не обращает внимания, ведь: «они так хорошо сидят», «когда ещё Чонгук выпьет вместе с нами», и вообще он им как третий сын. Чимин окончательно понимает, что он бессилен, когда его мама звонит матери Чонгука, и слышит «куда он уже на ночь глядя?». Чимин за ужином забывает иногда есть и просто смотрит на него. Интересно, где эта грань? Где та грань, где нужно понять, что сейчас за одним столом с его семьёй сидит одновременно и его насильник, и его любовь? Чонгук пожимал руку его отцу, отцу, который Чимина любит до безумия, и сейчас улыбается его матери, нахваливая её кимчи. Кажется, нет никакой грани. Чимин её изначально не провел. Теперь сидит, ковыряя палочками рис, и думает нужна ли она. Чонгук ведь считает, что нет, а Чимин слишком слаб перед ним, чтобы провести её самостоятельно. Чонгук ведь так старается, он сожалеет. Он неплохой, он просто ошибся и он… разливает целый бокал красного вина на диван, на котором должен был спать. Это какой-то бред. Чимин становится очень тихим, никак это не комментирует. Просто смотрит, как Чонгук извиняется, пытаясь высушить салфетками бордовые пятна на светлой обивке, смотрит, как мама причитает, что в этом нет ничего страшного, что у неё есть какое-то чудо-средство, которое без проблем отстирает даже вино, а потом делает вид, что заинтересован в фотографиях на телефоне брата, пока отец сам радушно убеждает Чонгука не вызывать такси, ведь завтра будет проблематично специально ехать к ним и забирать машину. Говорит, что Чон может лечь в комнате вместе с Чимином, добавляет «не впервой ведь», а Чимин ставший ком в горле сглатывает и молчит. Там одна кровать. Потом мытьё посуды, запах вонючего чудо-средства на обивке дивана, долгие разговоры по душам с мамой на кухне, пока Чонгук дерётся с его младшим братом и агитирует того пойти на бокс, потому что и удар у него хороший, и ловкости ему не занимать. И вот Чимин в своей комнате, расстилает эту самую кровать со свежим, приятно пахнущим бельём, а за его спиной Чон Чонгук, который без конца болтает о том, что было бы здорово взять всю чиминову семью и завтра утром поехать в гости к его родителям. Его хорошее настроение не пропадало ни на минуту, но спустя пару односложных ответов от Чимина, он умолкает. Чонгук сначала мнётся под это неловкое молчание, а потом думает «какого черта» и решает, что неловкости между ними уже давно не место. Он садится на кровать, мешая Паку стягивать с неё покрывало, и тянет его за руку. Без слов, без объяснений, как у них и заведено. Чимин только успевает от неожиданности икнуть, как оказывается у него на коленях, лицом к лицу. — Мы в доме моих родителей, Чонгук. — Ты слишком много нервничаешь, — у макнэ в глазах проволока из непреодолимого желания, с которым он бороться не собирается — тянется за поцелуем, оглаживая ладонями бока, и не останавливается, когда Чимин отворачивается, подставляя его губам щёку. — Сюда могут зайти, — короткая фраза на выдохе, пропитанная волнением и блефом — Чимин запер дверь. То ли родителей спасал от правды, то ли себя от побега. — Уже все легли спать, — одна рука обвивает талию, вторая с натиском поглаживает бедро, — расслабься и дай мне тебя поцеловать. Чон отказов не принимает. Целует развязно, влажно и так, что у Чимина язык не поворачивается жаловаться. Но, как бы ни было хорошо, как бы ни обжигала шею тёплая ладонь и как бы сильно Чонгук тело к телу ни прижимал, поцелуй только грязнее становится от опасности и безрассудства. А они Чонгука только распаляют. — Не страшно ведь, — контакт кожа к коже и шепот в самые губы, пока Чимин только и может, что терзать пальцами швы толстовки на широких плечах. — Страшно. Ты пугающий. — Раньше ты меня таким не считал, — урчит Чонгук, ласково обводя губами его подбородок. Чертовы мурашки по всему телу. Чон будто им доплачивает, чтобы они Чимину думать мешали. — Раньше ты не заламывал мне руки и не насиловал меня в моём же доме. Младший замирает и отстраняется. Несмотря на внешнюю нежность, Чимин иногда умеет удивлять своим острым языком. Обволакивающая нарастающим возбуждением их двоих атмосфера была разрушена в мгновение ока. Лицо Чонгука никаких эмоций не выражает, внешне он спокоен, но Чимину и не надо что-то видеть, чтобы почувствовать, как сильно это выбило его из колеи. — Сколько ещё раз мне нужно извиниться? — Мне показалось или это был наезд? — Чимин вздёргивает бровь. Кажется, тут, в родительском доме, даже стены помогают ему не быть тряпкой перед Чоном. По крайней мере, они стараются, и тот глотает свою вспыльчивость: — Нет, нет, хён… Чёрт, прости. Я не это имел ввиду. Чимин договорить не даёт, перебивает: — Ты специально разлил вино? — Что? — младший запнулся, широко раскрывая глаза, — Детка, нет. Как ты мог такое подумать? Чон хмурится и ждёт ответа, которого Чимин не даст. — Боже, ты это серьёзно, — его голос холодеет, от чего у Чимина все внутренности сводит. Младший скалится, подаваясь вперёд: — Это была случайность, ясно? Даже на риторический вопрос у него ответа нет, он просто смотрит, пытаясь разглядеть хоть каплю лжи в его глазах. Чон выглядит расстроенным, злым, и Чимин теряет всю уверенность. — Ты… тебе не обязательно было… — Что? Оставаться у вас? Бог мой, Чимин, это твои родители. Как я мог отказать? Он не успевает ничего ответить: младший снимает его с колен, отводя взгляд. Больше не смотрит. И Чимин верит. Верит его злости, разочарованию в глазах и обиде. Чонгук ведь никогда ему не врал. — Думаю, мне и правда лучше вызвать такси. У тебя паранойя, Чимин. Он не думал, что способен обидеть этим вопросом настолько сильно, что Чонгук запросто захочет уйти, наплевав на родителей, для которых придётся выдумывать причины и объяснять, почему Чонгук ушёл посреди ночи. Весь их диалог на полушепоте, злое придыхание в их голосах, сам Чимин со своим патологическим недоверием. Это снова всё портит. Чонгук ведь выстраивает мосты к нему, а он их рушит на стадии разработки, назло, мстит, показывая, что старания были напрасны. Но от этого не выигрывает. Чимину вдруг страшно. Из ниоткуда взявшийся страх, что если Чонгук сейчас уйдёт, то всё будет кончено, кусает внутренности. Он их жуёт и выплёвывает, вызывая тошноту. — Нет, Чонгук, подожди… — Пак хватает его за руку, но макнэ её вырывает: — Что бы я ни делал, это не поможет, верно? Чонгук будто за секунду становится чужим. Холодный, с ощутимым разочарованием, ранящим под самые ребра. Пусть лучше кричит, пусть лучше ревнует и сжимает запястья до хруста, чем так. — Не надо. Пожалуйста, — трясущимися губами получается выпустить лишь шепот, и чужая обида заставляет вцепиться в одежду покрепче, чтобы удержать. — Разве я не дал тебе шанс, покончить со всем этим и не мучить меня? Хочешь напомню? — Чон заглядывает в его лицо, режа сталью в голосе. — Ты им не воспользовался, Чимин-и. Но теперь подозреваешь на ровном месте, когда я из кожи вон лезу, чтобы всё исправить. Чонгук делает всего шаг к двери — а у Чимина новая паника. Он преграждает ему дорогу и охватывает ладонями лицо: — Прости меня, — сам целует, проходясь пальчиками по сжатой линии челюсти, — пожалуйста, Чонгук. Я не знаю, я просто не знаю, что на меня нашло. Не уходи. Чимин тараторит, обнимает за шею, приподнимаясь на носочках, и жмётся к мгновенно окаменевшему крепкому телу так сильно, будто через мгновение оно исчезнет. Сегодняшнее утро, все взгляды, подаренные ему и хищные улыбки с белоснежными кроличьими зубами. Чимин не готов пережить это только один раз. Он хочет ещё одно такое утро, ещё одну такую поездку и ещё тонны заботы, которую Чон вообще мало кому дарит. — Не уходи, — ещё немного и Чимин задрожит всем телом, но Чонгуку, изголодавшемуся по его вниманию, много не нужно. Старший целовал отчаянно, а обнимал трепетно. Впервые за долгое время сам этого захотел, а не потому что Чонгук его вынуждает. — Не уйду. С души словно тысячи булыжников падают, когда на спину мягко опускаются ладони. Чимин вздрагивает, но тут же расслабляется, утыкаясь носом в крепкую шею. — Я стараюсь. Я правда стараюсь. Чонгук улыбается, снимая руки старшего со своей шеи. — Знаю, — он отходит на пару шагов назад к столу, опирается на него бёдрами и устраивает Чимина между ними, притянув его к себе, — как иронично, правда? Усмехнувшись своим мыслям, он спешит ответить на растерянный взгляд Пака: — Ты любил меня, я знаю, — Чимин от этих слов бледнеет и шумно сглатывает, что от внимания Чонгука не ускользает. Он никогда не мог найти смелость, чтобы не стыдиться своих чувств. Они никогда это не обсуждали, Пак наивно надеялся, что эта информация умрёт вместе с ним, а Чон оказывается не слепой: — И всегда это знал, — он цепляет ладонью его щёку, оставляя на пухлых губах лёгкий поцелуй с привкусом извинений, — мне просто было всё равно. Но вот сейчас, посмотри, я с ума по тебе схожу и надеюсь, что ты хотя бы возненавидишь меня. «Хотя бы»? Чимин хмурится, поднимая на него глаза, и не понимает, почему Чонгук так говорит. В памяти всплывает та поездка, где он захлёбывался в собственных слезах, а Чонгук, сжимая его ладонь, умолял возненавидеть. Он и тогда не смог этого понять. — Почему? Чонгук усмехается, будто это очевидно, и сцепляет пальцы в замок за его спиной: — Мой глупый хён не знает? — Пак в ответ закатывает глаза. Младший опять тихо смеётся и, поцеловав его в уголок губ, говорит чуть тише: — Противоположность любви не ненависть, а безразличие. Так вот каково это — вести слащавые разговоры о любви с тем, от кого колени подгибаются? Чимин снова чувствует, будто он на тех самых горках. С Чонгуком всегда так: его то швыряет об землю, переломанного болью, то превозносит от переизбытка чувств, в которые и поверить-то сложно. От ненависти до любви один шаг, а от безразличия — пропасть. Вот чего он хочет. Готов бороться с сантиметрами, вместо того, чтобы кричать в пустоту и оставаться неуслышанным. Умно. Он просит полюбить его снова. Чонгук просто не знает, что Чимин и не переставал. Его любовь просто стала другой, неправильной, больной, ожидающей ремиссии, после которой шрамы сами затянутся и из памяти сотрутся. — И когда наш макнэ стал таким мудрым? — под вечер охрипший голос звучит с ноткой сарказма, но вопреки этому внутри Чимина разливается теплейшее чувство, которое торопится окрасить его верхушки щёк. — Неплохо звучит, да? Подумываю написать об этом песню, — как бы по секрету говорит Чонгук, заставляя Чимина улыбаться, а после становится серьёзнее: — Послушай, мы могли бы начать всё заново. Забыть обо всём, что было, и просто попробовать… Ты же знаешь, как нам может быть хорошо вместе. Чимин долго смотрит. Верит, но вслух об этом не говорит. — Пойдём спать. Свет выключен, в кровати места не так много, одеяло одно и желания Чонгука продолжать целоваться хватит до самого утра. Пак подставляется под его нежность, купается в ней и ещё больше верит. У них всё может наладиться, если он перестанет поганить всё, что делает Чонгук. Пусть и не специально, под давлением страха и сомнений, Чимин продолжал искать подвох. Паранойя. Чон прав. Стоит расслабиться, довериться, приложить немного усилий, и он получит то, о чём всегда мечтал. Получит Чонгука. — Что не так с моими губами? Глаза уже привыкли к темноте, но в нависшем над ним силуэте он не мог различить ни одной эмоции. Чонгук, упираясь локтем в подушку возле его головы и подперев щёку кулаком, обводил контур чиминовых губ. Снова поддавался своему помешательству, запоминал их наощупь и, Бог знает, о чём ещё думал, надавливая большим пальцем между ними и подушечкой едва касаясь зубов. — Ты их видел вообще? — Я с ними живу. — Рассмотри их поближе, они потрясающие… Разрешаю считать меня поехавшим. — Тебя только губы возбуждают? — Ты знаешь, что нет, — сверху слышится смешок. — Давай по-честному, мы с тобой столько раз целовались. Много раз… И долго… И не делай вид, что не чувствовал мой стояк. Он вообще-то упирался в твой… — Господи, перестань… — Можно включить свет, чтобы увидеть, как ты краснеешь? — Нет. — Нет? Жаль… Меня не губы твои возбуждают, а ты сам. — Ненавижу, когда ты такой прямолинейный. — Ты сам спросил. Чимин во сне подрагивает, спит беспокойно и пробуждает в макнэ желание прижать к себе покрепче, даже если он и является причиной этого тревожного сна. Чонгук переворачивается на спину и, аккуратно просунув руку под шею старшего, укладывает его себе на грудь. Пак вздрагивает от манипуляций над собой и разлепляет один глаз, приподнимая голову и пытаясь понять, почему вестибулярка сигнализирует о смене положения. Чон шепчет, что всё хорошо, и уже через мгновение Чимин снова проваливается в сон. Сейчас он не понимает, как мог позволить себе навредить ему. Как вспыхнула его злость, заставив причинить боль такому очаровательному созданию, и как ярость нашла пути в его сознании и вырвалась прямо на него, Чонгук не понимает. В тот момент глаза застелила кровь, в висках стучал пульс, а обида на чиминово враньё ввела в состояние аффекта. Он жалеет о том, что сделал. Из-за этого он потерял кучу времени, когда они уже давно могли бы быть вместе. Но та обида никуда не делась, она только угасла под давлением вины. Пак всегда казался ему открытым и честным, а тот момент, когда весь его милый образ рухнул, когда взгляд резал чужие отметины на желанном теле, и когда Чонгук понял, что не знал его, посчитал предательством. В этом весь Чимин: нежный, но не жеманный; милый, но сексуальный; невинный, но такой порочный. Скрытный — думает Чонгук, поглаживая под одеялом закинутую на него ногу. Сколько всего он ещё скрывает? Чон знает лишь о Тэмине, но Чимин, несмотря на неумение врать прямо в глаза, так мастерски скрывал от всех свою связь с ним, что Чонгук невольно раздувал ноздри, думая об их «свободных отношениях» и сколько Ли Тэминов может скрываться за этим названием. Они оба хороши, оба с изъянами и друг другу подходят. *** — Кто пишет? Звук множества уведомлений разрывает спокойную музыку в салоне автомобиля. — Тэмин, — Чимин переводит взгляд на макнэ, не отрывающего взгляд от дороги, и не может не улыбнуться, видя, как он сжимает челюсти и медленно тянет воздух носом, — у тебя сейчас пар из ноздрей пойдёт. Чонгук ничего не отвечает, сосредотачиваясь на своих мыслях. Несмотря на первый день, выходные выдались спокойными. Они прошли вдали от их будничной суеты, которая настигала их по мере приближения к Сеулу. — Он мой лучший друг, — тихо напоминает Пак. — Он твой бывший. Чимин возмущенно усмехается, желая ляпнуть, что это не Чонгуку решать, но вовремя затыкается, закусывая губы и откладывая телефон. Не было бы между ними огромного напоминания о поступке Чона, Чимину бы льстила эта ревность. Он как раз из тех, кто любит видеть, как сильно его хотят, и любит играть на нервах. Но с Чонгуком всё иначе — его ревность взрывоопасна. — И что он хочет? Этот вопрос звучит спустя время, за которое уже можно было и забыть. — Ты это серьёзно? — огрызается Чимин, мгновенно выходя из себя. Лучше уж сразу выбрать нападение и постараться удержать эту позицию, несмотря на то, что младший сразу в тон ему отвечает: — Да, серьёзно. — Ничего он не хочет, Чонгук. Спрашивает, как я. — Это всё? — Нет, сказал, что тебе доверять нельзя. Доволен? Разговор на повышенных закончен, а надутый Чимин, высказавшись и ответа не дождавшись, отворачивается к окну. — Ну… — теперь уже тихо тянет Чонгук, выравнивая дыхание, и откидывая голову на подголовник. — Его можно понять. Я бы на его месте с ума сходил, зная, что рядом с тобой тот, кто тебя обидел… Я бы тоже ревновал. — Ты это и так делаешь, — возмущённо фыркает Пак, — и он волнуется, а не ревнует. Это невозможно. Тэмину незачем ревновать. Они друзья, и ни что не разрушит их дружбу. Они клялись. Это какой-то бред. Но скептический взгляд младшего заставляет засомневаться. Он ведь никогда не задумывался о том, что чувствует Ли. — Нет… Ты его не знаешь. У нас не такие отношения. Он звучит уже менее уверенно, а Чонгука его рьяные доводы только веселят: — Эм, ты меня сейчас убедить пытаешься или себя? Чимин пропускает собственный вздох и на глазах сникает, будто его подловили на чём-то нехорошем. — Прекрати, давай не будем об этом, — почти шёпотом говорит он и снова отворачивается к окну, придавленный осознанием. — Как скажешь, — кивает Чон и прикусывает щёки в попытке удержать уголки губ, растягивающихся в ухмылке. На парковку чиминового дома они въезжают в полной тишине. Пак хмурится, кусает кончик большого пальца, пропадая где-то в своих мыслях, в то время как Чонгук ловит сильнейшее дежавю. Пока Мерседес тихо крадётся между парковочных секторов, чувства, которые он испытал в ту ночь, напоминают о себе: его настроение, приподнятое сладостным ожиданием того, что он скоро увидит Чимина и они, наконец, прояснят всё, что между ними происходит, было разбито в дребезги от одного вида Ли Тэмина. — Да, блять, — громко стонет Чонгук, заворачивая на свободное место. Теперь Чимин в его машине, но грёбаный Ли Тэмин на этой же грёбаной парковке. Нервно крутит в руке телефон, присев на капот чиминового Порше, и мрачно всматривается в тонированные стёкла подъехавшей машины. Пак непонимающе моргает, изначально подумав, что что-то случилось с машиной, но очень быстро находит глазами причину и бледнеет. — О, нет… Давай я просто выйду, а ты езжай домой. Не выходи даже, — быстро выпаливает Чимин, но макнэ уже глушит двигатель и дёргает ручку двери, — Чонгук, пожалуйста. Столкновение этих двоих точно добром не кончится. По Тэмину за версту видно, что он в ярости, а Чону большой разгон не нужен. Хлопок двери не такой уж и сильный, но Чимина почему-то оглушает. — Чёрт, — шипит он, боясь даже обернуться, чтобы посмотреть, и осторожно смотрит в правое зеркало, находя там отражение своей машины и всё так же стоящего возле неё Тэмина. Драки вроде не намечается, Чонгука на всех парах бегущего бить Тэмину лицо не видно, и это уже радует. Прошептав себе под нос всевозможные проклятия, Чимин осторожно выходит из машины. Какого черта это происходит именно с ним? Чонгук, опираясь локтем на крышу и толкая язык за щеку, испепеляет взглядом Ли, пока тот молча наблюдает, как с опаской Пак выходит из машины. Эти двое будто ждут свой камень преткновения, который, только ступив на бетонное покрытие ватными ногами, уже сбежать готов. — Хён… Чимин не узнаёт свой голос, блеет, но ему даже закончить не дают: — Ты не сказал, что поехал вместе с ним, — грубо прерывает его Ли, заставляя вздрогнуть. — Хён, я просто… — Ох, ты опять врёшь? — Чонгука это на удивление веселит, и он щелкает пальцами, подмигнув Чимину. — В твоём стиле. Пак даже опешил, не зная, что и ответить. Они оба на него нападать собрались? Вот так с ходу? Раскрыть рот, чтобы хоть как-то оправдаться, ему дали ненадолго — успел только в лёгкие воздуха набрать: — Ты-то куда лезешь? — огрызается Тэ на Чонгука. — Тебе объяснить? — тот молниеносно зеркалит его тон и дёргается с места, вынуждая Ли сделать тоже самое. — О, я бы послушал! — Сейчас поближе подойду! — Прекратите оба! — Чимин почти верещит, выбегая вперёд пока между ними ещё есть достаточное расстояние, но Тэмин снова переключается на него, пытаясь вразумить: — Как ты вообще можешь с ним общаться после того, что он сделал? Чимин стонет, зарываясь пальцами в волосы. Он уже начинает уставать от скандалов: — Я слышу это каждый божий день, хён. Хватит уже. — Я волнуюсь за тебя. — Прекрати меня опекать. Я сказал, что справлюсь. Чонгук довольно пихает язык за щёку, решая, что Чимин избрал его сторону, и складывает руки на груди, поддакивая из-за спины Пака: — С нашими отношениями мы разберёмся и без твоего мнения. Чимин резко переводит на него недовольный взгляд и фраза «ой, ты вообще не встревай» остаётся не услышанной, за вновь набирающей обороты перепалкой: — Это ты называешь отношениями? — зло усмехается Ли. — Он же вроде ясно сказал не лезть не в своё дело! — У тебя с головой проблемы, думаешь я просто так смирюсь, что ты ему прохода не даёшь?! — Ты ни хрена не знаешь! Я жалею о том, что сделал, и я стараюсь… Тэмин на трёп Чонгука внимания не обращает, для него это пустой звук, но он замечает, как Чимин, сдавивший ладонями виски от нарастающей головной боли, не желая больше даже пытаться встревать, просто тихо разворачивается и идёт к лифту. — Минни, послушай… — голос Ли тут же смягчается. — Не называй его так, — гавкает Чонгук. — Оставьте меня в покое! — резко развернувшись, истерит Чимин. — Вы что вообще устроили? Хотя… мне плевать, хоть подеритесь здесь, если вам так хочется, но оставьте меня в покое! — Слышал? Тебе пора, — колко разъясняет Чонгук Тэмину. — Да, пошёл ты, — шипит тот в ответ. — Тебя это тоже касается, Чон, — рявкает на макнэ Пак. Осаждает. — Но, малыш, мы же… — Чонгук глупо хлопает ресницами, не ожидав, что тот прогонит и его, и старается не сорваться на Тэмина, который где-то сбоку самодовольно хмыкает. — Вы оба. Катитесь оба к чертям! Парни замолкают, таращась на взбешенного Чимина. Ни один из них его в таком состоянии не видел. Чонгук видел слёзы и истерики, но такое никогда. Пак смотрит на них какое-то время, будто пытается взглядом отчитать за этот балаган, в котором его и слушать не стали, шепчет себе под нос что-то вроде «бред какой-то» и идёт домой. С него хватит таких выходных. Они стоят оба, как истуканы, наблюдая, как двери лифта скрывают от них нервно долбящего по всем кнопкам Чимина, и только после этого Чонгук всё равно порывается пойти за ним, за что получает толчок в грудь: — Не смей, он же попросил, — поуспокоившийся Тэмин к желанию Пака прислушивается, в очередной раз отмечая, что Чону на это глубоко плевать, — до тебя не доходит? — Ещё раз меня тронешь… — Чонгук рычит и толкает его в ответ. — Ой, как страшно. — Свали уже. — Да хрена с два я свалю, пока не увижу, что ты уехал. Тэмин не шутит. Кажется, Чонгук это по глазам видит и, отбив руку, удерживающую его за рукав пальто, шагает к Мерседесу: — Да, подавись!