гордость и предубеждение

каждый из нас время от времени ведёт прекрасный или иной диалог с собой, скорее монолог, потому как мы всё ещё остаёмся одним человеком. порой эти грядущие мысли полностью поглощают нас, мы теряемся среди миллионов мыслей и своих же высказываний, но, к счастью или же нет, находим выход из этой пучины слов, перестаём обращать на них внимания и просто живём. однако когда их становится всё больше и больше — теряем себя, перестаём ощущать все эмоции и позволяем одиночеству прокрасться нам под кожу. хёнджин опять позволил ему сделать это. завладеть его разумом и окунуть в омут пронзающих до боли эмоций, слишком знакомых ему прежде. настенные часы показывали 8 вечера. капли холодного осеннего дождя стекали дорожками по стеклу окна, совсем как хрусталики из глаз по щекам, они катились и касались бледной кожи, мягких пухловатых губ, некоторые и оставались на них солоноватым привкусом, а другие бежали ниже и уже стекали по бархату длинноватой тонкой шеи. хёнджин не замечал их. не замечал своих влажных щёк, искусанных губ, как и не замечал головной боли и тошноты, способной вывести его из сознания в любую минуту. кто бы что ни говорил, а не проливать слёзы из-за собственных чувств невозможно. и отключить их насовсем — тоже. хёнджин проверил все возможные способы это совершить, и ни один не сработал. каждый момент, проведённый с хёном с до боли знакомым именем — минхо, будто впился под кожу и подавал колкие сигналы в мозг, напоминая о том, что произошло. вспоминая об этом, хёнджин мечтал либо о тёплых объятиях, либо о ноже в печени. минхо не мог влюбиться в него. но зачем он поцеловал хвана? «я совсем забыл перед тобой объясниться...» — произнёс старший перед тем, как сомкнул свои острые (буквально идеальные) губы на хёнджиновых, истерзанных и мягких, являющихся полной противоположностью губ ли. теперь хёнджин знал всё о его губах — даже их вкус. и от этого хотелось умереть. минхо не мог и использовать свою просьбу о знакомстве с джисоном в качестве предлога лишь для того, чтобы узнать хвана ближе. хёнджин ничего уже не знал наверняка. он не мог поверить в то, что хо действительно мог влюбиться в него в ответ. «позволь себя полюбить, хёнджин. позволь кому-то, позволь самому себе.» — слова наён. он в них поверил тогда, тем вечером, будучи напившимся до чёртиков и ещё беззащитнее и уязвимее, чем обычно. искренне ли он поверил? «ты привык к тому, что любишь только ты, и не хочешь, чтобы тебя любили в ответ.» — новая фраза возникала у него в голове, пока он, обхватив колени руками, ёжился на тёплых от собственного тела простынях и наблюдал за катившимися по оконному стеклу каплями дождя. так хотелось забыться. хёнджин поспешно встал и судорожно принялся искать что-то в телефоне. минута, и по комнате разлетелась музыка на полной громкости. в полной тишине слышны были только легкие вибрации телефона, ритмичная музыка и голос блондина, и с каждым словом и строкой по щекам стекали стеклянные солёные капельки слез. телефон разрывался от сообщений парня, что определенно занял некое особенное место в хрупком сердце хвана. ли минхо уже неоднократно пытался набрать его номер, написать во всех соцсетях, что только сумел отыскать на просторах интернета, но хёнджин не удосужился ответить. последним сообщением от хо было краткое смс: «джинни, перезвони. пожалуйста. я всё что угодно сделаю, только перезвони». зазвучал припев, и хёнджин не сдержал все свои порывы и отдался танцу, совсем небрежному и хаотичному, но определенно со всей своей душой. и именно в этот момент он был полностью открыт, и пел, и танцевал не он, а его душа, светлая и словно никем не тронутая, она казалась совсем чистой под редким тусклым светом, перебитым дождевыми каплями и изрекаемым почти спрятавшимся за горизонтом белым шаром. увидев хвана кто-то сейчас определенно проронил бы искреннюю улыбку, ибо хёнджин был по-настоящему откровенен с собой, со своей болью и, безусловно, со своим одиночеством. откровенней его в эту секунду не нашлось бы никого. солнце окончательно скрылось на западе, и скудная жизнь замерла для хёнджина на очередную ночь. о сне не могло идти и речи. хван измотал себя до обморочного состояния, в забытие танцуя под оглушающую музыку, но попытаться уснуть для него было бы невыносимой пыткой. на губах жёг след от чужого поцелуя, но и сил заплакать уже просто не было. мысли были заняты человеком, что поцеловал блондина со всей страстью и чувственностью, будучи заинтересованным в другом. в джисоне. так ведь? этот человек пролез под кожу, пробрался в самые лёгкие и остался там, не давая сделать лишнего вдоха. все мысли о нём, каждом произнесённом им словом, о его квартире, его кошках, музыке и булочках. чёрт, как же аппетитно пахли его булочки. душа минхо казалась закрытым неприступным айсбергом, но хёнджин всё равно тонул в ней без возможности вынырнуть и набрать свежего, нового воздуха в терзаемые лёгкие. обратного пути нет? наверное, теперь хёнджина бесповоротно окунёт в новые чувства (если этого не произошло ещё зимой), но отдаст ли он своё маленькое сердце и уставшую душу старшему, взамен не прося ничего? если он это и сделает, то всё равно не сможет убедиться, что ли не разобьёт данное ему вдребезги и не уничтожит в тяжёлый прах. хотя у хёнджина вряд ли оставался выбор. дрожащими от усталости руками он потянулся к телефону и, заметно медля, открыл их с хо диалог. сообщений было много, но все они повторялись и не содержали в себе какого-то объяснения случившегося. напротив, минхо настаивал, чтобы это обсудилось тет-а-тет. хёнджин не знал, что на это отвечать. ему было страшно. в последнем своём смс старший назвал его «джинни», и от этого у блондина завыло сердце. в голове невольно стали всплывать болезненные картинки, которые некогда хван создавал в своём воображении: их первое с хёном свидание в том самом кошачьем кафе или, может, на крыше какой-нибудь многоэтажки для поддержания эстетики; вид сонного минхо по утрам; их возможные поцелуи и даже первый раз в постели. хёнджин чувствовал себя полным идиотом. а ещё он не заметил, что хо тоже зашёл в сеть в этот момент. экран засветился ярче обычного, и в чате всплыло новое сообщение. минхо написал: «можно я зайду к тебе?», отчего младшего затрясло ещё сильнее, но он собрался с силами и напечатал краткий ответ: «да». тогда только парень снова взглянул на настенные часы, что ритмично разносили гулкое тиканье по погружённой в гробовую тишину квартире. маленькая стрелка на циферблате указывала на половину десятого вечера. встреча со стороны ли была настолько неотложной, что он захотел прийти даже так поздно? хёнджин отложил мобильник в сторону и вышел в центр комнаты и уставился на своё отражение в зеркале гардеробного шкафа. парень по ту сторону больше не выглядел устрашающим — скорее уставшим и заплаканным, как и сам хёнджин. в его глазах отдалённо сверкал отголосок тусклой надежды, а играющее на его лице отчаяние переменилось тревогой. звонок в дверь прозвучал буквально через несколько минут после переписки, если её можно было так назвать. это навело хвана на мысль, что старший был недалеко от его дома в момент разговора. сердце бешено забилось, подгоняя кровь к вискам. на всякий случай подходя к двери хёнджин заглянул в глазок — минхо выглядел не лучше его самого: вымотавшееся лицо, взъерошенные волосы и огромный капюшон толстовки. он стоял как солдат, ни разу не пошатнулся и даже не потянулся повторно нажать на звонок, когда дверь не открылась. хёнджин сглотнул ком в горле. — джинни. — на лице брюнета возникла новая эмоция, и от прежнего его равнодушного выражения не осталось и следа. он облегчённо улыбнулся уголками губ, и его напряжённые плечи заметно расслабленно рухнули, и хо вновь встал в привычную позу. почему он так радовался? сердце запнулось. — хён. — голос хёнджина дрогнул и сорвался, но тот лишь со скорбью сжал губы, прерывая позывы расплакаться и убежать прочь. хотя куда убежишь из собственной квартиры? в уши прилила кровь, и звон вдарил по барабанным перепонкам. создавалось ощущение, что хёнджин сейчас упадёт в обморок. — я не знаю, стоит ли говорить перед тобой длинные речи, — минхо замолчал, и его мимика вновь обрела совершенно другой окрас. теперь он выглядел печально. — я скажу только одно: я хотел этого, хёнджин. слова стрелами пронизывали тело хёнджина, что вот-вот грозилось остановиться. слышать их было больно. минхо... минхо всегда был чем-то недостижимым в глазах младшего. он в идеальных деталях запомнил их первую встречу, тогда, когда он только переступил порог нового университета. будучи запуганным и неловким по натуре своей, он теснился, держался от массы студентов подальше и избегал внимания. но ему всё равно постоянно казалось, что все взоры были обращены на него, хоть на него никто и не смотрел. лишь один взгляд он на себе прочувствовал чётко и сразу понял, что он был подлинным — взгляд на тот момент незнакомого старшекурсника потрясающей красоты и сексуальности. трудно было не заметить. глаза робкого юноши с единственными отличимыми среди толпы встретились, и хёнджин почувствовал, что бледнеет. его охватил какой-то инстинктивный страх, и он понял: перед ним был человек настолько обаятельный, что, если хёнджин поддастся его чарам, он поглотит его всего, его душу, мысли и сердце. а хёнджин не хотел никаких посторонних влияний в своей жизни. он боялся судьбы и боялся того, что она могла свести его с таким человеком, как хо. очередная скучная линейка не сулила ничего нового и интересного — обыкновенная формальность, чтобы создать иллюзию парадности и значимости такого события, как начало первого семестра. действовало это только на первокурсников, правда ещё и пугало до чёртиков по совместительству. в шумящей и осточертевшей толпе трудно было заметить ничем не отличавшуюся от других, таких же ошарашенных новичков, мордашку юного хвана. но она приковала к себе внимание минхо целиком и полностью. старший не знал его имени, но готов был поклясться, что незнакомец был спустившимся на землю ангелом, непорочным адонисом и воплощением всего святого в этом мире. хоть в бога хо никогда и не верил, он едва ли отказался от своего атеизма, разглядывая детальнее лицо первокурсника. минхо никогда не влюблялся. ему было просто всё равно на любовь, отношения, чувства и их выражение. его одиночество, которое его, к слову, устраивало, разделяли с ним только его кошки. но тогда брюнет был уверен, что влюбился с первого, мать его, взгляда. ловкий образ ангелочка испарился с первыми язвительными словами младшего, и спустя несколько месяцев тесного общения в танцевальной студии хёнджин стал представлять из себя скорее ядовитую змею, нежели что-то милое. минхо забыл про свои спешные выводы о влюблённости и вовсе посчитал их чушью. до случая в январе, когда всё тот же хёнджин не свалился больным ему на колени, и забытые эмоции не вспыхнули в груди с новой силой. но сахарные воспоминания о минувшем дне рассеялись с возвращением блондина в университет. хо смирился с тем, что его чувства к хёнджину не были чем-то бо́льшим, чем замкнутым кругом, бесконечной петлёй и доро́гой, обречённой на провал. минхо сделал шаг вперёд, и их с младшим головы сравнялись. хёнджин не мог больше смотреть ему в глаза. минхо позволил себе лишь одну слабость сейчас, одну единственную оплошность — робко потянулся к чужой руке. парень напротив тут же напрягся и опустил взгляд в пол, сжав и без того бледные ладони в кулаки. минхо дрогнул. — я не жалею о том, что сделал, хёнджин, даже если об этом жалеешь ты. опять слова, опять ножом по сердцу. если бы ты знал, как сладко и больно это было для меня, ты бы не посмел такого произнести, — подумал хёнджин и всем своим телом почувствовал, как его сковал холод. — прости меня. блять, хёнджин, пожалуйста, прости меня! я полный придурок, и я понимаю это! если бы ты знал, как пылает при виде тебя моя душа, ты бы не отзывался так о самом себе, — голос в голове. хван был в шаге от того, чтобы заплакать. — хёнджин... — минхо замялся, но всё равно потянулся к чужим сжавшимся плечам. — нет, джинни. посмотри на меня, джинни, я не могу так. хёнджин зажмурился до звёздочек перед глазами, а по щекам предательски потекли обжигающие кожу дорожки из слёз. было больно, но он не мог противостоять ему. не мог отказать ему. только ему. хёнджин поднял глаза, и, кажется, в этот момент он раскрыл и оголил свою душу перед испепеляющим взором его. в минхо открылось то тёплое и родное сочувствие, которое блондин смог почувствовать через одно неуверенное прикосновение. а минхо улыбнулся. мягко, трепетно. больно. — я никогда больше не сделаю тебе больно, джинни. и я готов сделать всё, чтобы искупить свою вину за ту боль, которую уже причинил. послушай. пожалуйста, не плачь, послушай. — его ладони торопливо легли на раскрасневшиеся заплаканные щёки, и это жгло ещё сильнее. — я люблю тебя. нет. хёнджин больше не мог. — глупости... хён, что за глупости... ты? меня? а хан? нет, хён, глупости, глупости. не говори глупостей. — его тон переходил в истерический, он закрыл лицо руками и безудержно вырвался из чужой хватки и в панике и отчаянии отпрянул. хо успел поймать его лишь за руку. но хёнджин и сам понимал, что он никуда уже не убежит. он опять поддался. опять размяк, ноги подкосились, и старший сжал его в своих объятиях в том самом коридоре, в котором уже утирал ему слёзы тем январским вечером. и это чувство. дежавю. но в этот раз минхо знал причину горьких слёз своего возлюбленного ангела, и был уверен, что больше не позволит им скатиться по его белёсым щекам. — это ты не говори глупости. забудь про это, пожалуйста, забудь. — он повторял это до тех пор, пока всхлипы не затихли из-под его груди. — пожалуйста, не убегай, хотя бы в этот раз не прячься от меня. я не смогу выдержать это ещё хоть единожды... я не дам тебе больше плакать, только позволь мне тебя любить, ты веришь мне? буйство бабочек, еле трепыхавшиеся в его животе, стали привычным ощущением, с которым хёнджин жил уже долгие годы. привык к ним и породнился, порой подкармливая их осколками своих мечтаний. приучился ко всему, кроме всепоглощающего отчаяния, которое с новой волной окутывало его подсознание. в тьме метеоритного потока он так и не сумел найти самого себя, при этом являясь самой яркой краской в пучине чёрной ночи. сигареты тухли одна за одной, в то время как его неописуемая любовь к идеальному портрету ли минхо продолжала гореть. а хо был ветром. ветром, который проникает сквозь одежду прямиком в сердце, заставляя чувствовать себя свободно, холодно, хорошо, беспомощно и мягко. но что бы он ни делал, хёнджин никогда не сможет сделать того же, — не позволит. ведь это ветер... это ветер, который хёнджину никогда не увидеть, которого ему никогда не коснуться. был ли минхо тем человеком, который был готов отдавать младшему искренне всю свою любовь подобно огню, без сожалений? хёнджин так устал рассуждать на эту тему, так устал бояться. минхо заиграл новыми выражениями, новыми красками для него в эту ночь, резал острейшими ножами, произнося сладостные речи о своей любви. а были ли шансы у их любви? хвану показалось, что он был полностью готов дать ей свой шанс, только бы коснуться губ хёна хотя бы ещё разочек. он в последний раз всхлипнул, поднимая глаза, и рассеянно прошептал: — верю. *** комната погрузилась во мрак, и мир перестал существовать, и шум машин под окнами, и звёздное небо тоже. были только два парня, противоположных друг другу — непорочный ангел и дерзость во всей её красе, только теперь и она смягчилась под влиянием горячих отчаянных слёз и печали. грех очистился под светом искупления свыше, ведь хёнджин был спасением для минхо, как и минхо для хёнджина. хёнджину всё ещё было страшно. он всё ещё не мог доверить старшему самое сокровенное, своё хрупкое маленькое сердечко, но хо был готов ждать. ждать столько, сколько потребуется. хван уже дал ему шанс, уже поверил ему, и сейчас он смог коснуться желанного и белого, подобно сверкающему под опаловыми лучами снегу, лица совершенно иначе. эти прикосновения были в миллионы раз значимее всех слов, что минхо мог бы произнести в эту минуту. но он поклялся сам себе, что напишет для хвана самое искреннее признание на планете, если оно понадобится, чтобы тот принял его любовь. минхо никогда не придавал такого значения чувствам, отношениям, любви. может, он просто боялся её? навязанная симпатия и влечение к людям были чем-то столь ничтожным на фоне той эйфории, что пускала адреналин по венам в присутствии хёнджина. минхо под дождём влюбился в его черты лица; в его глаза, подобные пучине неизвестности, неизведанной чаще или бурому кварцу. в бледные скулы, грустный взгляд и искусанные губы. минхо влюбился в руки, как у поистине шедевральной изящной скульптуры, что нервно сжимали пряди бланжевых волос, когда парень смущался. и язливые отговорки хёнджина, чтобы оттолкнуть брюнета от себя, послужили только приманкой. всё, что хо чувствовал рядом с ним, — так остро, что ему порой хотелось огреть младшего по голове и сбежать, просто чтобы спасти остатки нормальной жизни. но она уже была в руинах. а минхо, как и хван, стремился к самоуничтожению. хёнджин привил любовь, как оспу, им обоим. а сам он хотел затеряться в серой массе скучающих людей, лишь бы чужое имя, что каждый раз било по вискам при одном лишь произношении, затерялось в глубинах памяти. не вышло. минхо сам его нашёл. и уже никуда не отпустит. хёнджину было страшно. правда. наверное, он ещё не раз попытается инстинктивно оттолкнуть хёна от себя, спрятаться и убежать. наверное, он ещё долгое время будет испытывать вину, и чувство, будто он недостоин всего, что ему преподносят, будет терзать его ещё какое-то время. но минхо будет рядом. он исцелит хёнджина своими чувствами, своими словами и прикосновениями, а тот не будет и подозревать, что уже сохранил старшему его многострадальное сердце одним своим присутствием. минхо видел в хване вселенную, такую прекрасную и одинокую, и был готов узнать о ней всё без преувеличений. банально, наверное. но раньше он такого не испытывал. брюнет касается неспешно, боясь спугнуть или навредить. свет в комнате гаснет, предоставляя взору только блеск луны, режущий тьму, и звёзды. для кого-то звёзды указывают путь, для других это обычные огоньки, а для хо звёздное небо было габаритной копией хёнджиновых родинок. на запястье его рассыпались золотые созвездья, прикрывающие собой два пореза от острого лезвия. переходя на шёпот мало что слышится внятно, но перебивать минхо непростительно, поэтому хёнджин затаивает дыхание и вслушивается. минхо не останавливается — едва слышно напевает сладкостные речи, окаймляя лёгкими поцелуями белёсые шрамы. младший никогда бы не подумал, что настолько глубоки и изящны могут быть его высказывания. по щеке скатывается одинокий хрусталик, и хо сцеловывает и его, оставляя лишь мокрый след на этом месте. — почему ты плачешь? — моё сердце разбито, хён. ли хмыкает, и поцелуй разрастается розовым цветом на чужой хрупкой шее. — я готов собирать твоё разбитое сердце по осколкам, даже если порежусь. и хёнджин сжимает его тело в тесных объятиях, ненароком заглядывая в распахнутое окно. лунный свет падает на серые простыни, где двое сидят, сплестя ноги. пандора открывает ящик, и в небе расплывается туча, в туман обволакивая тусклые звёзды и выпуская из себя черноту, которая так долго таилась, из чужих глаз. тёплыми устами минхо исследует хёнджиновы плечи, ниже ладонями спуская его растянутую домашнюю футболку, что пахнет цветущими лилиями и уютом. — джинни, — на выдохе. хёнджин закусывает губу и зарывается холодными пальцами в неуложенные волосы ли. сладкое звучание вырывается из его груди, когда тот ладонями скользит по позвоночнику, гладит лопатки, пока они вздымаются каждый раз, как младший пытается набрать воздуха в лёгкие. — забудь про всех остальных. только ты и я. только они. только они, вид на затуманенное опьяневшее небо из окна, серые помятые простыни и холодные руки, обжигающиеся о горящее от чувств тело. но в остальном — только они. хёнджину больше не хочется плакать. ему хочется кричать на весь чёртов мир, но вместо этого он только заветно шепчет у хо над ухом: — я верю. и эти столь многозначительные слова жаждится произносить вновь и вновь, пока они не станут единственной вещью, что засядет у хёна в голове. вместо этого блондин ладонями обхватывает его лицо, заставляя поднять на себя взор, и мнёт губами к его устам, чувствуя во рту вкус молочного шоколада и кофе. хёнджин, может, не до конца поверит ему завтра, и не будет до конца честен с ним потом, пока не заживёт его израненное сердце. но сейчас, именно в этот момент, он отдаёт себя минхо, с нежностью выцеловывая его губы. без страха. по-настоящему. ли всматривается в раскрасневшееся лицо хвана, и ему кажется, что сияющие звёзды с неба плавно переместились в обитель его прикрытых ресницами глаз. его распахнутые в жажде заглотнуть больше кислорода губы напоминают лепестки спелых, налитых цветом роз, а его поцелуи прожигают кожу больше, чем фильтр догорающей сигареты, пепел которой по ветру распыляется вместе с рассеянным взглядом тёмных очей. взгляд карих глаз хо, что отливал янтарным в полумраке, сощуривается, улавливая в настоящем, в его очах затуманенность. и он примыкает к изогнутой лебединой шее, медленно, но верно утопая в грехах собственного познания. как же глупо было скрывать от самого себя тот факт, что сердце безудержно рвалось к столь прекрасному существу. безусловно, каждый из нас носит в себе и ад, и небо, но для самого минхо хёнджин всего будет оставаться олицетворением только того усыпанного звёздной крошкой неба, которое красуется перед ними именно в эту ночь. — минхо, я люблю тебя. минхо, я уже очень давно в тебя влюблён, но мне кажется, что полюбил я тебя только совсем недавно. — я тоже, джинни. порой мы просто не можем понять свои чувства... — мы никогда не можем, — хёнджин улыбается. хёнджин наконец-то улыбается. — но в итоге мы всё равно всё осознаём. — он мнётся и, поглаживая ладонью тёплую щёку хо, рассеянно заглядывает ему в глаза. — когда ты влюбился в меня? — в январе. ты тогда заболел, но всё равно пришёл на тренировку, и... — минхо останавливается, пальцами вырисовывая узоры на ключицах хёнджина, мысленно линиями соединяя его созвездие из родинок. — мне почему-то стало особенно больно, когда я увидел твои слёзы. почему ты вообще пришёл в тот день? — это совсем другая история, хён, — он поднимает своё левое запястье. — как и это. минхо опускает голову хвану на плечо, устремляя взгляд на два белых следа от порезов, выглядивших слишком нелепо и жестоко на столь изнеженной руке. но не уродливо. то, что связано с хёнджином, не может быть уродливым. ли робко проводит кончиками пальцев по поперечным шрамам. — я никому не позволю сделать тебе больно. даже тебе самому. — звучит слишком самонадеянно. — насмехается младший. — ну и пусть. мне всё равно. — хорошо, милый, хорошо. милый. хван назвал минхо милым. — мы теперь встречаемся? — хо прижимается к его торсу. — да, — тихо хмыкает хёнджин, гладя того по макушке. — встречаемся. — называй меня чаще милым, пожалуйста. если мы встречаемся, то я имею право просить тебя о таком. — порой я хочу тебе врезать. — но вместо этого целуешь. — минхо поднимает голову и с самодовольной улыбкой льнёт к исцелованным за вечер губам, оставляя на них напоследок невесомый оттиск. — закурим? *** два парня стоят на лоджии, облокотившись на пластиковую оконную раму, и курят одну сигарету на двоих. плавно сгорает, выпуская тонкую струйку токсичного дыма, её фильтр, пока бездонная ночь поглощает тех, кто должен был её курить. один из них в белой футболке с логотипом asking alexandria, второй — с оголённым худым торсом. они стоят молча, брюнет лишь изредка косо засматривается на парня слева. хёнджин вырывается из раздумий и забирает сигарету из рук старшего, затягиваясь в полные лёгкие. едкий клубок дыма вырывается из его уст, и блондин непринуждённо взмахивает ладонью, отгоняя его подальше. он растворяется в воздухе. теперь сигарету берёт хо. зажимает фильтр меж пальцев и крутит, безучастно рассматривая его со всех сторон. хван кладёт тяжёлую голову минхо на плечо и ткнётся в футболку носом. — я теперь пахну никотином, да? — нет, — возражает хёнджин. — ты пахнешь моей любовью. ну, и им тоже немного. минхо трепетно улыбается, и уголки его губ легонько вздрагивают. а хёнджин не улыбается. исцеловав старшему все губы, он поставил на нём своё клеймо, собственноручную печать, спрятал его в подвале своего сердца, заперев на вольфрамовый замок. пролог завершается, и начинается их истинная история. насыщенная слезами, горькими поцелуями и сигаретным дымом. наверное, их всё-таки связала судьба.