Обещание

      Когда Камило было 12, его семья, наконец, начала подозревать о том, что его за его интересом к подруге его сестры и кузины стоит что-то серьезнее, чем врожденное дружелюбие и детская привязанность. Мальчик уже был в том возрасте, когда его сверстники переставали дружить с девочками из-за медленно надвигающегося переходного возраста, но к Камило это явно не относилось. Ещё в прошлом году Аксель всё же выбрала себе занятие по душе: она начала работать в кондитерской пекарне, которой владела семья маленькой Сесилии Мартинез. Теперь она большую часть дня проводила в одном месте, что было мальчику на руку, больше не надо было носиться по городу и искать её, и он при любой удобной возможности заглядывал в пекарню. Поскольку он был из самой уважаемой семьи общины и частенько нянчил Сесилию, ему разрешали совать свой курносый веснушчатый нос, куда вздумается, и, разумеется, он пользовался этой возможностью и крутился под ногами Аксель на кухне. Девушке не нравилось, что мальчик постоянно лез под руку, и дело было уже даже не столько в его прилипчивости, просто он мешался и лез, куда не просили, и Аксель боялась, что он обожжется, или ещё что похуже. А Камило всего-то и хотел, что проводить время со своей уже почти взрослой возлюбленной, предлагал ей помочь замесить тесто, хватал разные предметы и подавал ей, стоило девушке протянуть руку. И чем старше мальчик становился, тем красота девушки становилась всё менее чем-то само собой разумеющимся, раньше он не выделял в ней каких-то черт, которые особенно ему нравились, но видя её в новой и непривычной обстановке, когда она была на чем-то сосредоточена, и в то же время выглядела так по-домашнему милой, он мог разглядывать её, сколько вздумается. Русые волнистые волосы Аксель были заколоты деревянным крабиком, однако, спустя несколько часов непрерывной и немного суматошной работы несколько коротких тонких прядей всё же выбивались и слегка колыхались от редкого дуновения ветра, что проникал в просторное светлое помещение через распахнутое окно. На лбу, щеке, или шее иногда оставалась мука, после того, как девушка вытирала пот запястьем, пояс холщового фартука обхватывал её талию, большие светло-зелёные глаза скользили по окружающему пространству в поисках чего-нибудь нужного, жар печи заставлял её бледные щёки наливаться здоровым румянцем. Девушка не просто так выбрала для себя именно такую работу, готовка удивительным образом расслабляла и успокаивала её, несмотря на то, что Аксель с рождения была человеком творческим, во всём, что касалось работы, ей была нужна система, последовательность определенных почти что монотонных действий, процесс, который она могла бы полностью контролировать. И как только Аксель попадала на кухню, она будто отключалась от всего остального мира, кроме тех моментов, когда приходилось держать руку на пульсе и приглядывать за неугомонным ребенком, который всё же иногда усаживался на табурет и просто смотрел на неё, и чем дольше смотрел, тем сильнее краснели его собственные щеки, хоть это и было трудно заметить из-за его смуглой кожи. И чаще всего мальчик возвращался домой из пекарни с какими-нибудь гостинцами для семьи, ему давали то кексы, то булочки со сладкой начинкой, и поначалу это не казалось его родственникам чем-то необычным, но потом Феликс начал замечать на волосах и одежде сына муку, да и в целом ребенок всегда возвращался из пекарни в исключительно приподнятом настроении. Как-то раз Пепа, отряхивая пончо сына от пресловутой муки, без единой задней мысли вскользь задала ему вопрос о том, не влюбился ли он часом в Аксель. А Камило растянул свои темные губы в почти что гордой улыбке и ответил: — Да, я её люблю. И хочу, чтобы она вышла за меня замуж, когда я вырасту.       Ответ сына заставил женщину ошарашено уставиться на ребенка, даже в облаке над её головой всего на секунду сверкнула молния. Невинный шуточный вопрос перерос в серьезную беседу и открыл семье Мадригаль глаза на чувства мальчика, и никто подумать не мог, что они, как и его намерения окажутся настолько серьезными. И именно его серьезность слегка пугала его родственников, они боялись, что ситуация может дойти до какой-нибудь безнравственной крайности. У семьи не было сомнений в благоразумности Аксель, они очень хорошо знали её с самого детства, но Пепа всё же поговорила с матерью девушки, и Натали заверила её, что даже не помнит, чтобы её дочь хоть раз говорила о Камило, и что у неё нет к нему нездорового интереса, хотя даже если бы интерес и был, нездоровым его назвать было нельзя именно с точки зрения закона. Аксель было 17, она стояла на пороге совершеннолетия, и это был тот самый странный пограничный возраст, когда ты вроде бы ещё ребенок, но уже почти взрослый, когда ещё столько всего нельзя, но совсем скоро будет можно, и так же наоборот. В тот момент она вообще не думала о такой вещи, как отношения, они её не интересовали, всё её внимание было сосредоточено на себе и собственном благополучии, и в её понятие благополучия не входила семья и пресловутое крепкое мужское плечо. С Камило всё же провели основательную воспитательную беседу, его родители и бабушка не были против его чувств и намерений, лишь попросили его быть благоразумным и не строить слишком больших ожиданий насчет взрослой девушки. Мальчика поначалу этот разговор даже обидел, он подумал, что его же родственники не видят в нём потенциал достойного мужчины для весьма завидной невесты общины с точки зрения положения её семьи, хотя его это самое положение волновало в последнюю очередь, он любил девушку не за это, и при этом сам даже не мог толком сформулировать, за что же он её всё-таки любил. Однако, вскоре он со всей серьезностью заявил семье, что постарается вырасти таким, что Аксель обязательно обратит на него своё внимание, и их союз принесет благо их семьям и всей общине. Необычайное для ребенка упорство удивляло старших Мадригалей, они видели в его словах искренность и совершенно не хотели разбивать ему сердце, как им казалось, очевидной и горькой правдой, потому они пообещали непременно обсудить с ним это снова, когда он повзрослеет, надеясь, что он всё же перерастёт такую необычную влюблённость, не подозревая о том, что надеялись на это не они одни.