Войти в одну реку дважды

      Обычный день подпоручика сыскной полиции Лыкова начинался более чем обыденно и мало чем отличался от прежней службы с той только разницей, что не так долго пробывший в своем звании бывший подполковник занимался дознанием общеуголовных, а не политических преступлений.       Вскоре после суда над Зоей и оправдательного приговора Севастьяна вызвало к себе начальство.       — Господин подполковник, извольте объясниться, что за учения с участием гражданских лиц были проведены без разрешения, и почему во внедрении в преступный кружок без должного на то дозволения принимала участие еще одна гражданская? — раздался вопрос.       Севастьян на мгновение растерялся, не ожидая подобного и придя в кабинет начальства без мысли о том, что с него могут спросить то самое прошлое, уже, казалось бы, давно забытое.       — Почему в деле фигурировал поддельный документ, который чудом не дошел до суда и не опозорил там честь мундира? — услышал Севастьян. — И если вы не виновны в том, что во внедрении в преступный кружок принимала участие несогласованная гражданская, приговор Геллер Зое Михайловне должен быть обжалован как неправосудный.       Догадываясь, что за все его поступки вряд ли начальство будет чествовать его, Севастьян не смог ради себя и своего блага допустить, чтобы Зоя отправилась на каторгу или в крепость.       — Не сомневаюсь, господин подполковник, дело в том, что вы слишком много о себе возомнили, — услышал Севастьян. — Служить теперь будете в сыскной полиции в звании подпоручика.       Молодой человек опешил от таких слов.       — На одно звание выше прапорщика, — не выдержал Севастьян.       — С учетом ваших заслуг перед жандармерией, господин подполковник, — раздалось в ответ. — Или, если не нравится, будете отправлены в отставку. Зато в звании подполковника жандармерии.       Мысль о том, что быть подпоручиком ему не вечно, равно как и служить в сыскной полиции, была более чем понятна. Однако вот так опуститься на пять ступеней сразу казалось чем-то невозможным.       «А если в отставку, что дальше делать? — подумал Севастьян. — Дома сидеть? Что-то еще искать? Я же больше ничего не умею… А пенсион будет? Или рано еще, не дослужился? Черт, совсем забыл что-то, когда он положен…»       — Моя единственная цель и мечта — служить Отечеству, а в каком звании — вопрос не столь важный, — ответил Севастьян.       — Вот и будете служить Отечеству в сыскной полиции, — раздалось в ответ.       Буквально пару часов спустя Севастьян уже был в здании своего нового места службы.       — Подпоручик Лыков Севастьян Михайлович, — представил его начальник.       — Староват для подпоручика, — едва слышно сказал кто-то. — Видать, в чем-то провинился, раз новых званий не дают.       — Господин подпоручик возглавит расследование о разбое в сырной лавке, — продолжил начальник.       Шепотков стало гораздо больше, а их смысл сводился к банальному: «Еще подпоручики мной не командовали».       — Кто там говорил, что мечтает о жандармерии? — вдруг сказал начальник. — Вот, любуйтесь! Столько лет отслужил, один раз оступился — и все! Никому подполковник не нужен.       — Молодой для подполковника, — голос был уже гораздо громче, нежели в прошлый раз.       — Зато успею генералом стать, — резко ответил Севастьян.       После официальной части Евгений спросил Севастьяна:       — За что сослали?       — Государственная тайна, — отмахнулся Севастьян.       — А уголовничков допрашивать сможешь? — спросил Евгений. — Или с низшей кастой общаться не научен?       — Не только безмозглые гимназистки были, у меня все разговаривают, — ответил Севастьян.       — Понятно все, — отмахнулся Евгений. — Иголки под ногти уметь загонять — и достаточно, все разговорятся. А здесь нельзя, здесь только беседовать можно.       — Я могу так побеседовать, что потом иголки под ногтями раем покажутся, — сказал Севастьян. — Не заставляй прямо сейчас показывать свои таланты.       Евгений замолчал.       Севастьян тоже задумался, вспоминая прошлое. Естественно, ни о каких иголках под ногтями не могло идти и речи, но в разговорах молодой человек мог как будто невзначай рассказать о том, что однажды, было дело, один подследственный никак не желал прекращать водить следствие за нос, после чего один очень нехороший служитель Отечества, которому это Отечество, разумеется, было куда дороже, нежели какие-то плюгавые преступники… Окончание этой фразы зависело от собеседника. Кому-то вещалось о том, что этот самый очень нехороший следователь запер неоформленного подозреваемого в камеру, где о нем не знали и до утра оставили без еды и воды, кто-то слышал о том, как этого самого подозреваемого избивали, а кому-то в красках описывали, как этот самый нехороший следователь постепенно, не торопясь, вогнал под ноготь иголку так, что потом на пальце началась гангрена и его потом пришлось ампутировать. Потом был неизменный рассказ о том, что он, Севастьян, такие методы категорически не приемлет, но из-за его доброты у него и без того слишком много дел, поэтому отказаться от еще одного, лишнего, он может. А кто попадется подозреваемому дальше, одному Богу известно.       — А с уголовниками когда-нибудь доводилось беседовать? — спросил Севастьяна Константин.       — Доводилось, — отмахнулся молодой человек. — Не переживай, мастерством психологического насилия владею в совершенстве.       — Ты не расстраивайся, народ здесь посплетничать любит, но незлобный, — сказал Константин. — Вот только сплетничают, будто бабы, этому лучше не удивляться.       Сплетни Севастьян периодически встречал и в жандармерии, без особого интереса выслушивал и неизменно принимал к сведению. Обычно они были бесполезными, но иногда веселили или просто заставляли улыбнуться, особенно если это было связано с какими-нибудь попытками неверной жены скрыть своего любовника.       «Наверное, самая глупая затея была спрятать любовника под кроватью, а потом сказать, что она боится чертей, которые вдруг поселились там и рычат, — подумал Севастьян. — Немудрено, что муж не поверил жене и ради любопытства туда сразу же заглянул».       Зоя все так же приходила в родительский дом с детьми, но больше времени проводила с матерью и отцом, всячески игнорируя Асю и Севастьяна. Практически не зная никаких новостей о брате и всячески избегая эти темы, однажды Зоя совершенно случайно увидела новые погоны на форме Севастьяна.       — Новое звание, братик, поздравляю, — произнесла молодая женщина.       — Я, Зойка, над тобой не издевался, когда ты могла на каторгу отправиться, — ответил Севастьян.       Зоя сперва не смекнула, почему брат так ответил, а потом присмотрелась к погонам и все поняла.       — Даже не разглядела, что звание тебе сменили правильно, думала, что за меня уже и полковником стал, — сказала Зоя. — Что, теперь снова будешь гимназисток каторгой пугать и до слез доводить? Кого посерьезнее уже не дадут?       — Гимназисток больше не будет из-за моей сестры, — произнес Севастьян. — Теперь у меня будут только воры да убийцы.       — В полицию сослали? — спросила Зоя. — Справедливо.       — Я, Зойка, не говорю, что справедливо было бы, если бы тебе Асадчий одиннадцать лет крепости дал или если бы жандармерия приговор обжаловала, — ответил Севастьян. — Да и поплатился я за то, что не решился настоять на обжаловании твоего, Зойка, приговора.       — Наконец-то совесть проснулась у Севастьянушки, — проиронизировала молодая женщина. — Наконец-то он сделал правильный нравственный выбор, может быть, впервые за последние пару лет, если не больше!       — Язык-то длинный у тебя стал, Зойка, — сказал Севастьян. — Особенно после того, как поняла, что ни папа тебя больше не выдерет, ни Геллер. Хотя насчет Геллер сомневаюсь.       — А я не сомневаюсь, что Геллер бы скорее Агнессе по физиономии вломила за ее грехи тяжкие, — ответила Зоя. — Но никак не мне.       — Вот я и говорю, Зойка, перестали тебя регулярно драть как сидорову козу — совсем ты обнаглела, — произнес Севастьян.       Зоя ничего не ответила и поспешила к родителям, которые вовсю наслаждались общению с внуками. Понимая, что в присутствии племянников Севастьян больше ничего не скажет, а звать ее для беседы тоже не будет, молодая женщина окончательно успокоилась.       Однако Ася не могла не поговорить с Зоей. Улучив момент, молодая женщина сказала подруге:       — Зоенька, не обижайся на Севастьянку. Он нервный из-за этого разжалования и перевода в полицию…       — Сам во всем виноват, — ответила Зоя.       — Виноват, — произнесла Ася. — Все виноваты: и он, и я. Каждый своим местом поплатился. Но если я еще как-то могу утешить себя тем, что будет больше времени для Димочки и Зоеньки, то Севастьянке даже утешить себя нечем. Все же понимают, что вот так в полиции можно и год провести, и два, и больше… Зависит от того, как карта ляжет.       — Агнесса, не смейте давить на больное, на детей! — возмутилась Зоя. — Уволила вас Геллер и правильно сделала. Значит, посчитала нужным. Кто знает, может быть, и я на ее месте сделала бы то же самое! И кто знает, с какой формулировкой я бы вас уволила. Может, порезче бы что-нибудь написала, вроде, «развела крамолу в классе».       — Зойка, ты что, — удивилась Ася. — Я же не просила тебя вернуть меня в гимназию! Понимаю: виновата, теперь отвечаю за свои проступки. Я просто прошу тебя не обижаться на Севастьянку, он своим местом пожертвовал, чтобы тебя на каторгу не отправили.       — Если бы Севастьянка не начинал всяких балаганов, ему бы и не пришлось своим местом жертвовать, — ответила Зоя. — Так что сам во всем виноват.       Когда Зоя ушла, Севастьян сказал супруге:       — Ася, да хватит уже переживать, выгнала тебя Зойка и ладно. Обиделась, ее тоже понять можно.       — Я понимаю, что она вправе обижаться, — ответила Ася. — Но у меня в голове не укладывается: почему Зойка не подулась день или два, а все никак не успокаивается? Это же на нее не похоже!       — Видать, серьезно обиделась, — предположил Севастьян. — Не возьмет обратно в гимназию и не надо. Будешь просто отдыхать да детьми заниматься.       — Скучно это, — вздохнула Ася. — Тогда уж сказал бы, что я снова смогу учеников себе набрать…       — Значит, учеников наберешь, — ответил Севастьян. — Или не наберешь. Как посчитаешь нужным.