Войти в одну реку дважды

      Константин Алексеевич никак не мог успокоиться, больше всего мужчину убивало то, что жена за его спиной провернула такое дело. И если, задавая вопрос, Константин Алексеевич от всей души надеялся, что супруга ответит, что она не организовывала стачку, а просто хотела помочь рабочим, поддержать их продуктами, то теперь мужчина не представлял, что ему делать с этой правдой.       Если бы Константин Алексеевич узнал информацию о ком-то другом, возможно, он донес бы об этом в полицию. Однако доносить на свою жену, с которой они жили так счастливо, мужчина не мог.       Кое-как придя в себя, Константин Алексеевич пошел к дочери.       Татьяна лежала на кровати и пыталась угадать, сколько времени она будет лишена такой роскоши, как спокойно сидеть, когда в комнату вошел отец.       — Папенька! — воскликнула девушка, вскакивая с кровати. — Папенька! Я же чувствовала, что это за человек, чувствовала, понимала!       — Таня, расскажи мне все то, что знаешь, что слышала, — произнес Константин Алексеевич, надеясь узнать чуть больше правды.       — А что я скажу? — удивилась Татьяна. — Одна стачку за ваши деньги устроила, вторая помогает тоже вашими деньгами.       — Таня, пожалуйста, говори прямо, как есть, без всяких измышлений, — ответил мужчина.       Однако правда, которую он узнал от дочери, ударила Константина Алексеевича в самое сердце.       — Таня, я обязательно скажу Эльвире Марковне, что она была неправа, — произнес Константин Алексеевич. — Хотя и ты тоже очень неправа. За что и поплатилась.       — Папенька, неужели вы ее поддерживаете? — спросила Татьяна.       — За рукоприкладство — нет, а по сути — да, — ответил мужчина.       Константин Алексеевич ушел. Татьяне стало еще тоскливее, чем было раньше. Слова отца о том, что он выскажет супруге, практически не утешили девушку, а мысль о том, что по сути отец поддерживает не ее, Татьяну, вызвали новый виток слез.       «Ведьма побила, папенька мной недоволен… — думала девушка, вытирая слезы. — Хотя не мной он должен быть недоволен, а этой ведьмой, Эльвиркой!»       В глубине души надеясь, что хотя бы разговор отца с женой хоть немного ее утешит, Татьяна вытерла слезы и вышла в коридор.       В том, что отец захочет поговорить с ней первой и только потом с женой, Татьяна не сомневалась. Осторожно крадясь по коридору, девушка услышала разговор в одной из комнат. Буквально не дыша, чтобы не выдать себя, Татьяна остановилась и начала слушать.       — Эльвира, я не понимаю, я не могу понять! Почему на тех, кто неправильно себя ведет, обязательно нужно поднимать руку? Коля подрастет — и он в синяках ходить будет?       — Константин, я воспитала двух своих детей и невестку, которая попала в чужую семью в четырнадцать лет — поверь, это лучший способ донести до человека все его ошибки!       — Я просил не поднимать руку на Татьяну, я сейчас повторяю и прошу: не надо поднимать руку ни на Татьяну, ни на Колю. Нельзя!       — И что ты предлагаешь делать с взрослой барышней, без пяти минут невестой? Без сладенького оставить? Она пойдет в ближайшую лавку и купит себе все, что захочет.       «Сразу видно: мещанка, к новой жизни так до сих пор и не привыкшая, — подумала Татьяна. — К чему такие сложности? Пойду на кухню, да что там пойду, позову Настасью, и она сама мне принесет все то, что я попрошу. Ну да, не вместе со всеми за столом, но хотя бы так».       — С взрослой барышней уж тем более нужно разговаривать, объяснять, а не руку поднимать! Она сейчас что, о своем поведении думает? Она явно лежит и тебя в глубине души ругает. Какой толк был от этого всего?       «Не угадал, она сейчас стоит и наслаждается речами отца, который очень умные вещи говорит», — подумала Татьяна.       Однако нежелание быть пойманной на месте преступления заставило девушку вернуться обратно.       — Эльвира, — продолжил Константин Алексеевич. — Зачем ты меня так подставила? Зачем нужно было лгать, обманывать? Почему нужно было говорить о том, что хочешь угостить этих рабочих, а не то, что ты саму стачку задумала?       — Константин, я бы обязательно тебе во всем потом призналась, — ответила Эльвира Марковна.       — Эльвира, я не хочу рассуждать о твоих мотивах, побуждениях, не хочу рассуждать о рабочих! — воскликнул мужчина. — Мне больно, мне тяжело, что меня вот так обманули! Втянули в незаконную деятельность!       Константин Алексеевич чуть помолчал и добавил:       — Эльвира, на других поднимать руку нельзя. На ту же Таню. Это все равно, что я бы сейчас свои руки распустил, я же тоже рассержен, раздосадован!       «Герхардовы слова, как все знакомо!» — чуть усмехнулась Эльвира Марковна и сказала: — Примерно так же когда-то давным-давно говорил мой первый муж, Герхард Артурович.       — Вот видишь, я не один против рукоприкладства, — на какое-то мгновение обрадовался Константин Алексеевич и сразу же погрустнел. — Эльвира, так что ты будешь делать дальше с тем, что затеяла?       — Доведу дело до конца, иного не остается, — ответила Эльвира Марковна.       — Эльвира… — чуть замялся мужчина. — Если что-то пойдет не так, мне будет больно с тобой расстаться даже на те же полгода. Пожалуйста, не надо больше так делать.       — Мне тоже будет больно с тобой расставаться, — согласилась Эльвира Марковна.       Эльвира Марковна не знала, что на следующий день Константин Алексеевич поговорил с дочерью и настоял на том, чтобы она не шла никуда доносить.       — Танюша, голословно людей обвинять нельзя, — говорил мужчина. — Ты слышала только слова о том, что стачка не может длиться вечно. Эльвира Марковна брала у меня разрешение на то, чтобы немного поддержать рабочих, купить им еды и раздать в школе. Все остальное — это домыслы. Но если так разобраться, Таня, что плохого в том, что некий человек решил проявить милосердие? Поддержать голодного — это благое дело.       — Папенька, эти голодные стали ими по своей воле, — ответила Татьяна. — Даже если мадам не организовала стачку сама, во что я не верю, она поддерживала их противозаконные действия.       — Танюша, но ты же понимаешь, что если доносить, придется это делать и на меня, — сказал Константин Алексеевич. — Потому что я знал о ситуации. И неужели ты сможешь пойти и сделать это после всего того добра, которое я сделал тебе?       — Папенька, зачем вы так оскорбляете меня? — Татьяна почувствовала, что вот-вот расплачется. — Вы-то тут причем? Вами просто воспользовались, надавили на жалость, вот вы и дали свое согласие, сами не зная, на что!       — Таня, полиция рано или поздно выйдет на организатора стачки, наша задача — просто не мешать служителям закона, но и не бежать впереди паровоза, — произнес мужчина.       Однако свои же слова о том, что полиция обязательно выйдет на организатора стачки, немало беспокоили Константина Алексеевича. Мужчина разрывался между привязанностью к жене, осознанием того, что он сам оказался невольно втянут в эту историю, и мыслями, что, может быть, ему, честному человеку, до́лжно пойти в полицию, признаться, покаяться и, если это будет угодно судьбе, понести свою кару за невольные противозаконные действия. Однако сразу же появлялись мысли о честном имени, которое будет безнадежно испорчено, дочери, которой нужно выходить замуж, и осуждении в свете, которое тоже не могло оставить Константина Алексеевича равнодушным.       Урок математики должен был вот-вот начаться, однако ученикам было не до задач. Эльвира Марковна, войдя в класс, сразу же почувствовала, что с ней хотят о чем-то поговорить.       — Здравствуйте, садитесь, — поприветствовала женщина.       — Здравствуйте… — сказал Семен. — Марковна, поздравляем вас с победой и от всей души благодарим за помощь. Вы — настоящая учительница, вы не просто учите читать и писать, вы учите жить правильно. И помогаете на этом пути.       — К каким результатам пришли? — спросила Эльвира Марковна.       — Жалование повышено на четыре рубля — пришлось поторговаться, снизить свои требования, а то так бы и дальше стояли, а деньги уже почти что кончились, — начал Семен. — Установлен верхний предел штрафов в неделю. Те шесть комнат, которые хозяин оставил для сдачи за куда бо́льшие деньги, отдали семейным, так что все семьи с полатей переедут вниз, в те комнаты. Крыс и прочую живность потравили, отхожие места почистили. Рабочий день уменьшен на полчаса, пришлось уступить, на полтора часа хозяин никак не хотел соглашаться, стоял насмерть.       «По сути, ничего и не добились, — подумала Эльвира Марковна. — Несчастным людям чуть кинули копеек, будто собаке кость, убрали полчаса рабочего времени — они уже счастливы…»       Взяв себя в руки, женщина начала урок. Однако иногда поглядывая на счастливые лица учеников, Эльвира Марковна подумала:       «Может быть, и не зря все было, кто его знает?»       Эльвира Марковна не знала, что этим же утром состоялся разговор фабриканта и жандармерии.       — Архип Осипович, судя по всему, деньги в стачечном фонде быстро не закончатся, — говорил жандарм. — Думается, вам стоит пойти на хоть какие-то минимальные требования рабочих, как говорится, потом все вернете назад. Через пару месяцев. Ну это если посчитаете нужным. Потому что фабрика так и будет стоять. Что там они у вас требуют?       — В общежитиях много чего требуют, рабочий день сократить, штрафы уменьшить, жалование добавить, — ответил фабрикант.       — Выберите парочку пунктов, которые вам не особенно повредят, и как будто бы пойдите на уступки, — сказал жандарм. — Может быть, они расслабятся, выдадут своих невольно.       — На каторге их место, — выругался Архип Осипович.       — Слишком умно бунтовали, так что без каторги обойдется, — ответил жандарм. — Школа в этом виновата, я не сомневаюсь. Вот посудите сами: не успели они пойти учиться, как вдруг решили, что пора стачку затеять. Да так затеять, что ни одного станка не сломали! Явно же этому их кто-то научил! Учительница, как вариант. Одна учительница из института благородных девиц, вторая — дочь фабричного мастера. Вот угадайте, кто из них лучше понимает в ситуации на фабрике? Нет, я не спорю, есть еще политически неблагонадежная Зоя Михайловна Геллер, вдова неудавшегося цареубийцы, но она больше по прежним преступным взглядам, ей новые веяния чужды.       — Чья именно дочь? — сразу же спросил Архип Осипович. — На фабрику когда-нибудь нанималась?       — Макара Моксина, умер уже Бог знает сколько лет назад, — сказал жандарм. — На фабрику не нанималась никогда, удачно вышла замуж.       — Дом бы им поджечь, — произнес Архип Осипович.       — Архип Осипович, помилуйте, кто такое говорит вслух в этих стенах? — донельзя удивился жандарм. — Зачем жечь дома? Виновата — в тюрьму отправится, все просто.       — Макар Моксин… — задумался Архип Осипович. — Не знаю такого. Может, отец бы и вспомнил, а я не припомню.       — Вам нет нужды знать всех своих мастеров поименно, — ответил жандарм. — Я это говорю к тому, что мастер — не рабочий, у нее изначально уровень был другой, нежели у тех, кто родился и которому с колыбели суждено к станку впоследствии встать. А потом, когда замуж удачно вышла, еще больше о жизни узнала. Может быть, и того, чего знать не следует.       — А деньги за этот почти что месяц кто мне вернет? — спросил Архип Осипович.       — Если докажете — гражданский иск подадите к уголовному процессу, — сказал жандарм. — Маловероятно, что докажете, но попытаться стоит.       — А это точно она? — уточнил Архип Осипович.       — Чувствую, что она, но это еще доказать надо, — ответил жандарм. — Но вы, Архип Осипович, чтобы без глупостей. Законными методами добивайтесь всего, чего душенька пожелает, а чепуху из головы извольте выбросить.       — Хорошо, — нехотя буркнул фабрикант.       Севастьян вернулся домой и, придя в комнату к Асе, практически с порога сказал:       — Агнесса, можете начинать собирать вещи, полгода тюрьмы вам обеспечены.       Ася опешила от таких слов.       — Что произошло? — спросила молодая женщина. Ася сперва испугалась, а потом, кое-как приведя мысли в порядок, добавила. — Вы шутите, Севастьян. Мерзко шутите.       — Не уверен в этом, — ответил Севастьян. — Жандармерия вышла на след преступницы. Могут, кстати, и на ваш выйти. Делайте ставки, кто преступница?       — Судя по вашим словам, я ее знаю, — произнесла Ася. — Но меня больше беспокоит другое: а как на мой след выйдут-то? И что я такого сделала, чтобы в тюрьму на полгода пойти? Я не организатор, я просто сочувствующая. Как там, неделя ареста? Что поделать, переживу как-нибудь.       — Статья 349 — от недели до трех ареста, — сказал Севастьян. — Плюс мужу на службе по шапке надают за то, что за женой не уследил.       — Севастьян, все это еще доказать надо, — ответила Ася. — Может быть, я давала деньги на благотворительность.       — Поживем — увидим, — произнес молодой человек. — Так вот, Агнесса, угадайте: кто преступница?       — Зоя Михайловна? — спросила Ася. — Хотя не думаю, вряд ли.       — Вы правы, не Зоя Михайловна, — согласился Севастьян. — Зоя Михайловна в некоторой мере сочувствующая. Пойдет в тюрьму на три недельки. А кто пойдет в тюрьму от полугода до года?       — Лизавета? — рассмеялась Ася. — Хотя тоже слишком сомневаюсь. Она хоть и не оторвана от жизни, но вряд ли бы до такого додумалась.       — Не Лизавета, — ответил Севастьян. — Но направление чуть правильное.       — Учительница рисования, как ее там, забыла совсем имя-отчество, — предположила Ася. — У нее какое-то лицо неправильное.       — И не она, — сказал Севастьян. — Угадывай дальше.       — Вторая учительница у рабочих — Геллер, — произнесла Ася. — Но в том, что она даже сочувствующая — вряд ли, сомневаюсь. Она таким не увлекалась никогда.       — Я тоже был донельзя изумлен, когда узнал правду, но арестуют вскоре именно ее, — ответил Севастьян. — Организатор стачки — Геллер. Осталось только понять, чьи еще там деньги были.       — Вы шутите, Севастьян, — донельзя изумилась Ася. — Вы же прекрасно знаете, что Геллер меня дважды выпорола в гимназии за листовки. И Зою Михайловну, кстати, тоже.       — То был нравственный облик учениц, а это — ее личный выбор, — сказал Севастьян. — Кроме того, тогда был жив сын, а сейчас сына нет, мотив мог появиться. Желание как-то отомстить за него.       — Не верю, Севастьян, это идиотская ошибка, — ответила Ася.       — Следствие разберется, — произнес Севастьян. — Геллер только ни слова об этом не говорите.       — Севастьян, не забывайте, что Геллер меня не любит, поэтому если я приду к ней с такими вестями, то вернусь домой с синяком под глазом, — сказала Ася. — Она же не поверит. Или решит, что это я ее предала, хотя я-то вообще ничего не знала. Поэтому мне только остается сидеть в своей ложе и наблюдать за представлением.       — Лишь бы вы из зрительницы актрисой второго плана не стали, — ответил Севастьян.       Уроки у рабочих подошли к концу. Эльвира Марковна собрала тетради и, убрав свои бумаги, вышла на улицу.       — Эльвира Марковна, — женщина услышала голос рядом с собой и, обернувшись, увидела рядом с собой жандарма. — Сегодня такой прекрасный вечер, не желаете ли прогуляться?       — Не желаю, — ответила Эльвира Марковна.       — А я желаю, — сказал жандарм. — Сейчас, не торопясь, дойдем до жандармерии, можем по дороге поговорить, можем чуть позже в помещении. Мы же обойдемся без захватов в вашем возрасте? Все-таки не пятнадцать лет.       — Обойдемся, — вздохнула Эльвира Марковна.