Войти в одну реку дважды

      Эльвира Марковна уложила спать Колю и тяжело вздохнула — навязчивое предчувствие, которое то появлялось, то пропадало, начало мучить ее с новой силой.       «Вот за каким чертом во все это ввязалась? — подумала женщина. — Вот чувствовала же, что толку будет ноль. Нет, разбередила Зоя все раны, вот и пошло-поехало…»       В том, что она совершила малоумный поступок, Эльвира Марковна практически не сомневалась.       «Вот чего добились-то? — подумала женщина. — Рабочий день на полчаса сократили? Это курам на смех. Жалование повысили? Да не повысили, четыре рубля — это не та сумма. Хотя если вспомнить, какие копейки они получали, может быть, и довольны будут. Ну да, верхнюю границу штрафов в неделю выставили, но это тоже как-то не сказать, чтобы победа. Это так, маленький первый шажочек… А второго-то не будет же!»       Эльвира Марковна догадывалась, что если бы за первой стачкой последовала и вторая, и третья, вот так, помаленьку, можно было бы отвоевывать себе по полчаса времени в день, скромное прибавление жалования, еще что-нибудь. Но моральных сил на вторую стачку просто не было, о материальной стороне вопроса женщина не хотела даже думать.       Невольно на ум пришел разговор в гимназии, произошедший вскоре после окончания забастовки.       — Я вам показала, как нужно проводить стачки, попыталась поддержать, — сказала Эльвира Марковна. — Но я всего лишь учительница. Вот, научила вас. А дальше уже сами. Вы видели, как все это нужно правильно проводить.       — Марковна, это нужно быть совсем бессовестной скотиной, чтобы надеяться на то, что скоро вы и второго благодетеля найдете, и вторую стачку поможете провести, — раздалось в ответ. — Нужно и совесть иметь.       «Сколько я там Зое-то должна? — подумала Эльвира Марковна. — Со временем отработаю. Пусть жалование не платит, только и всего. Она же и те, последние деньги брать от меня не захочет, но надо бы хотя бы вернуть то, что она на черный день себе оставляла…»       Невольно на ум пришло то, что из денег супруга было потрачено тоже немало.       «Вот так, совершенно невольно, Константин Алексеевич тоже поучаствовал в стачке», — подумала Эльвира Марковна.       Женщина посмотрела на сына — Коля уже заснул. Осторожно, чтобы не разбудить его, Эльвира Марковна вышла из комнаты, а потом неожиданная мысль пришла к ней в голову. Женщина взяла из своей сумочки гривенник, подумав, заменила его на двугривенный, а потом спустилась вниз.       — Настасья! — тихо позвала Эльвира Марковна.       — Эльвира Марковна, вы что-то хотели? — практически сразу же откликнулась Настасья.       — Настасья, — женщина чуть замялась и дала прислуге двугривенный. — Посиди со мной полчаса.       — Эльвира Марковна, да вы что удумали, пойдемте, — с искренним удивлением ответила Настасья, отдавая монету обратно.       — Бери, Настасья, купишь себе что-нибудь, — произнесла Эльвира Марковна, суя руку женщины в карман ее же платья. — И без того черт знает сколько денег спустили…       Эльвира Марковна вошла в первую попавшуюся комнату и, дождавшись, что Настасья войдет тоже, плотно закрыла дверь.       Эльвира Марковна села на диван, дождалась, что Настасья сядет рядом, и спросила:       — Ты же не донесешь?       — Да вы что, Эльвира Марковна, как же можно? — сразу же отреагировала Настасья.       — Настасья, вот только честно: что ты думаешь о стачках рабочих? — спросила Эльвира Марковна.       — Ничего не думаю, — ответила женщина. — Я другой труд себе выбрала.       — А я вот смотрю на них, — Эльвира Марковна вдруг передумала признаваться во всем Настасье. — И понимаю: толку от этого не было, не добились они ничего. Что стачки, что мысли моего сына с невесткой — все это чепуха какая-то. Не знаю, больно мне смотреть на все это. Трудятся люди от зари до зари, а получают гроши какие-то.       Настасья едва заметно кивнула, пытаясь хоть как-то поддержать беседу. Эльвира Марковна как можно незаметнее ее свернула к обсуждению меню на завтра, а потом попрощалась с Настасьей и поднялась наверх.       «Переговорить бы с кем-нибудь», — подумала женщина.       Однако на ум упорно никто не приходил. Елене Игнатьевне признаваться в чистейшей крамоле было донельзя страшно — в прошлый разговор она все попыталась свернуть к мирному, а не агитационному подтексту, кроме того, не было никаких гарантий, что она поймет, не осудит и, что самое главное, не донесет.       «С Зоей побеседовать? — подумала женщина. — Или что она мне скажет? Что за цареубийством будущее?»       Эльвира Марковна, наблюдая за всем тем, что творилось с сыном, а позже и невесткой, сделала неплохие выводы о том, как нужно и как не нужно вести разговоры с жандармерией. Однако людей, с которыми она могла бы поделиться подобным, не было.       «Или… Константину все рассказать? — подумала Эльвира Марковна. — Может быть, он меня поймет. А, может быть, не поймет. Как он говорил? Что раздосадован. Но это же было к тому, что нельзя руки распускать, вроде как он раздосадован, но не думает о лишнем, а я Татьяну повоспитывала маленько. Или не рассказывать? Так-то он муж, от мужа секреты делать не стоит, но вдруг он не поймет, обидится, расстроится, еще что-нибудь?»       На какой-то момент на ум пришла Татьяна. Женщина не знала, что ее падчерица была уверена в том, что Константин Алексеевич в жесткой форме отругал свою непутевую жену, иначе с чего бы она посчитала нужным извиниться таким идиотским образом. Будучи полностью довольной от реакции отца, Татьяна решила, что не стоит пытаться делать какие-то шаги самой — Константин Алексеевич при необходимости все сделает сам.       «Хоть эта замолчала, хотя бы мир настал, — подумала Эльвира Марковна. — Вот точно, подумала о том, что лучше не лезть — шкура целее будет».       От этой мысли, что с ней не хотят связываться только потому, что переживают за целостность шкуры, стало как-то не по себе.       «То Зоя как-то говорила, что боится, что ей влетит, то другая, видать, боится, — подумала женщина. — Зою-то жалко, она невольно меня доводила. Это другая барышня доводила явно вольно».       Кое-как успокоив себя относительно Татьяны, Эльвира Марковна подумала о другом — о том, что организаторы стачки до сих пор не объявлены, а это верный знак того, что жандармерия усиленно трудится, просто делает это молча.       «Ничего хорошего от этого молчания не будет», — подумала Эльвира Марковна.       Женщина прошла в супружескую спальню. Исключительно по привычке надев более красивую сорочку, нежели была на ней, Эльвира Марковна набросила сверху халат, а потом пригладила волосы.       Константин Алексеевич пришел в спальню вскоре. Нередко муж и жена проводили несколько часов за разговорами, лежа в постели, иногда позволяли себе и более подобающие супругам занятия.       — Константин, — Эльвира Марковна села на край кровати. — Меня с детства воспитывали, что между мужем и женой не должно быть тайн и каких-то скрытностей. А, зная тебя, я могу быть уверенной, что никто меня за эту правду не поколотит.       — Эльвира, — Константин Алексеевич подсел рядом к супруге, приобнял ее и поцеловал в щеку. — А чем плохо так же относиться и к воспитанию Татьяны? В чем плохо знать, что тебя никто за правду не поколотит?       — Родителям положено воспитывать своих детей, — Эльвира Марковна даже чуть рассмеялась от этой фразы и подумала: — «Да, родителям положено воспитывать своих детей, смешно в отношении Татьяны звучит».       Женщина продолжила:       — Ну не вижу я других вариантов, как можно было осадить мадемуазель! Деньги на платья ты выделяешь, походы на приемы от меня не зависят. Все, что я могу — это поступить так, как умею, как воспитывала всех своих детей.       — Вариантов тысяча, их просто надо придумать, — ответил Константин Алексеевич. Чувствуя, что разговор отходит от своей основной темы, мужчина уточнил. — Эльвира, но ты же что-то другое хотела сказать.       — Константин, — произнесла Эльвира Марковна. — Стачку организовала я. Я потратила на эту стачку тьму-тьмущую как своих денег, так и денег Зои. И чего я добилась? Ничего. Толку нет, я под подозрением. Все!       Константин Алексеевич сперва опешил от такого признания, а потом подумал:       «Каждый может ошибаться… Главное — потом раскаяться. Раскаяние ведь так ценно, за него можно простить многое!»       — Эльвира, — Константин Алексеевич погладил супруге руку. — Эльвира, главное — делать выводы. Главное — не допускать подобных ошибок в дальнейшем. Деньги — это дело наживное, как ушли, так и придут потом. Зое Михайловне сколько надо вернуть?       — Зоя Михайловна вряд ли возьмет что-то обратно, — ответила Эльвира Марковна. — Она по доброй воле все отдавала. Не в этом дело.       — Я понимаю, не в этом, — согласился Константин Алексеевич, все больше убеждаясь в том, что супруга раскаивается. — Не в деньгах дело. Главное — не совершать тех же ошибок снова. В конце концов, Уложение, если это будет судьбой суждено, полистаем, адвокат пусть проконсультирует. Может, штрафом можно как-то отделаться. Чтобы не в тюрьму идти…       — Константин, ты же не донесешь? — спросила женщина.       — Нет, конечно, Эльвира! — сразу же ответил Константин Алексеевич. — Зачем доносить на раскаявшуюся? Даже не буду говорить о том, что зачем доносить на жену. Если бы какой-нибудь мальчуган залез к нам в дом, к примеру, от голода, ему бы дали ломоть хлеба и кусок сыра, а он бы раскаялся, что вот так поступил, я бы простил его, потому что он осознал свои ошибки. Не стал бы дворника или полицию звать. А тут родная жена, Эльвира!       Эльвира Марковна прижалась щекой к плечу супруга. Константин Алексеевич погладил ее по волосам, а потом спросил то, что настойчиво вертелось на языке:       — Эльвира, ты только не обижайся на меня за этот вопрос. А если бы ты знала, что за правду тебя поколотят, ты бы призналась?       Подобная реплика была донельзя неожиданной. Чуть опешив, Эльвира Марковна ответила:       — Константин, мне повезло что с тобой, что с первым мужем. Герхард бы ни за что на меня руку не поднял, я в этом не сомневаюсь. Когда он шутил и говорил что-то, вроде: «Побьешь Володю — побью тебя, потому что моих запретов ослушалась», я ему верила. А он каждый раз изумлялся, возмущался и твердил, что о подобном приличные люди даже на мгновение задумываться не должны, а я, как приличный человек, тоже не должна допускать таких мыслей, что о Володе, что о себе.       Несколько изумившись подобному ответу, Константин Алексеевич уточнил:       — А если родительский дом на мгновение вспомнить? Тогда бы призналась?       — Призналась бы хотя бы потому, что тогда бы тятя побил меньше, а так бы и за попытку соврать куда сильнее попало бы, — ответила Эльвира Марковна. — А если ты о том, призналась бы, даже если бы знала, что никто никогда не узнает? Призналась бы, наверное. А если влетело бы, приняла бы это как неизбежное, что поделать… Так что не в рукоприкладстве дело, Константин, человек просто или честный, или бесчестный.       Константин Алексеевич поцеловал супругу в щеку и сказал:       — Эльвира, как я счастлив, что ты у меня честная, ты не можешь лгать, обманывать, юлить!       Эльвира Марковна с благодарностью посмотрела на супруга и поцеловала его в ответ.