Войти в одну реку дважды

      Несмотря на то что Эльвира Марковна еще некоторое время назад колебалась, стоит ли ей говорить правду супругу, сейчас женщина была более чем довольна сложившейся ситуацией: она не держит от Константина Алексеевича тайн, ей стало несколько легче.       С утра Константин Алексеевич, поцеловав супругу, подошел к столу и, взяв в руки смету от Татьяны — мужчина обычно просил прибросить предварительную стоимость платья, сказал:       — Так-то было бы справедливо, Эльвира, оставить что тебя, что одну мадемуазель без обновок к этой зиме. Но если мадемуазель за свои грехи уже была сполна наказана, то тебе можно было бы платье и не шить.       Эльвира Марковна сперва опешила от таких слов. Однако буквально секундой позже женщина подумала:       «Да сколько денег на эту стачку перевели, было бы справедливо вообще годами не шить ничего нового — жалованием я буду заначку Зои отрабатывать».       Отсутствие реакции супруги не осталось незамеченным Константином Алексеевичем.       — Эльвира, да ты что задумалась, я пошутить решил! — воскликнул мужчина. — Все же траты были с моего согласия, неужели ты забыла? Как говорится, не так уж далеко твоя версия от правды ушла, ты же сама говорила, что рабочих подкормить надо. Да и вообще, если уж на то пошло, на каком основании я могу оставить родную жену без обновок?       «На основании того, что она тобой воспользовалась, — подумала Эльвира Марковна. — Эх, вот поэтому Татьяна так и ведет себя, может, подзакрутил бы ты гайки — и попристойнее все было бы».       Сегодняшний день был выходным, не было нужды куда-то спешить. Эльвира Марковна, как это обыкновенно бывало, направилась к невестке, чтобы повидаться с внуками. Константин Алексеевич ходил к Зое гораздо реже, больше нанося более «светские» визиты, поэтому сегодня женщина была одна.       — Зоя, — начала Эльвира Марковна. — Я бы хотела с тобой переговорить о тех двух заначках, которые ты смогла мне дать взаймы. Триста рублей тебе передает Константин Алексеевич, а что касается первой — здесь просто не будешь мне платить жалование как инспектрисе, пока долг не закончится.       — Матушка, вы что говорите? — ужаснулась Зоя. — Деньги от Константина Алексеевича не приму, вас оставлять без жалования тоже не имею ни малейшего права. Как говорится, не под дулом пистолета вам все это отдавала.       — Нет, Зоя, хотя бы эти триста рублей возьми, — ответила Эльвира Марковна. — Я говорила Константину Алексеевичу, что ты можешь не принять, но он ответил, что его этот вопрос не касается, долги положено отдавать.       Женщина положила конверт на тумбочку.       — Матушка, а как Константин Алексеевич отнесся к тому, что вы вообще деньги брали взаймы? — спросила Зоя.       — Он понял меня, — ответила Эльвира Марковна.       — Матушка, вы уж простите меня за прямоту, но я полюбопытствовала об итогах стачки, — продолжила Зоя. — Кормить прорву людей ради того, чтобы им прибавили гроши и убавили день на полчаса — а был ли в этом смысл? Матушка, вы не подумайте, я не осуждаю вас, просто какой-то бред это. Царя со своего места убирать надо, а не охотиться на блох.       — И как же именно ты, Зоя, собралась убирать царя со своего места? — не выдержала Эльвира Марковна. — Цареубийство?       — Это грешно, к моему огромному сожалению, в Священном Писании ни слова не сказано о том, что врагов можно убивать, о войнах мы уж говорить не будем, — ответила Зоя. — Царя нужно будет сместить как-то иначе, а потом осудить и сослать в каторгу.       — Вот когда ты придумаешь, как именно нужно сместить царя, я, так уж и быть, выслушаю тебя, а не брошусь сразу же пороть, — сказала Эльвира Марковна. — А так мы хотя бы людям сделали чуть-чуть лучше.       — Матушка, если вы еще раз придумаете что-нибудь подобное, я не буду в этом участвовать, — произнесла Зоя. — Рабочие должны как-то этого проклятого царя сместить, а как — надо подумать. Про декабристов почитать, что там они с гвардейскими полками сделать хотели.       — Не забудь прочитать, какой именно был вынесен приговор, — не выдержала Эльвира Марковна.       С момента окончания стачки прошло уже около двух недель. Эльвира Марковна еще была дома и готовилась к тому, что уже совсем скоро пойдет на урок, как вдруг в коридоре раздался голос Настасьи:       — Эльвира Марковна, вас хотят видеть.       Недолго думая, женщина спустилась вниз. Увидев человека в жандармской форме, Эльвира Марковна обомлела.       — Вы по какому вопросу? — спросила Эльвира Марковна.       — Мы поговорим обо всем в жандармерии, — раздалось в ответ.       Эльвира Марковна начала одеваться, как вдруг на звук незнакомого голоса вышла Татьяна.       — Одну минуту, разрешите пару слов сказать, — произнесла женщина и подошла к падчерице.       Татьяна явно хотела отпустить какой-нибудь едкий комментарий, однако Эльвира Марковна ее опередила:       — Скажешь хоть одну лишнюю фразу по моему возвращению — даже через великую силу за стол не сядешь, будешь месяц есть стоя.       — А появится повод, чтобы говорить? — спросила Татьяна. — Даже не думала, что вы будете заранее меня предупреждать о поводах, которые вот-вот родятся на свет.       Не говоря больше ни слова, Эльвира Марковна пошла с жандармом.       Возле калитки уже стояла полицейская карета.       — Пока что вперед, — произнес мужчина, открывая переднюю дверцу.       — Даже бы и не подумала назад сесть, — ответила Эльвира Марковна.       Намек был более чем понятен: пока что она не преступница, ей не положено ехать в «арестантской» части. Догадываясь, что и черную карету пригнали сюда, чтобы морально сломить подозреваемую, женщина подумала:       «Пусть сперва докажут».       Зоя узнала, что свекровь снова захотела видеть жандармерия, и это известие донельзя испугало молодую женщину. Сперва Зоя планировала провести урок сама, вместо Эльвиры Марковны, а потом, буквально предчувствуя, что и за ней скоро приедут, сказала Асе:       — Агнесса Викторовна, прошу вас провести урок в благотворительном классе. Жалование за этот урок вам будет непременно выплачено.       — Да что вы говорите такое, Зоя Михайловна, я и без денег проведу это занятие, — ответила Ася.       Рабочие отреагировали на замену достаточно понимающе — им было объявлено, что учительница приболела. Ни слова ни сказав о том, что они до сих пор читают Некрасова, ученики приступили к чтению рассказов про Бульку [1].       За Зоей приехали буквально через полчаса после того, как тюремная карета была послана за Эльвирой Марковной.       — Зоя Михайловна, — сказал жандарм. — Нужно поговорить еще раз. В жандармерии.       Едва не падая в обморок, Зоя встала и пошла вместе с жандармом. Возле тюремной кареты молодой женщине стало нехорошо и она схватилась рукой за изгородь.       «Это еще хорошо, что из дома забирают, а не из гимназии, меньше народу увидит», — подумала Зоя.       Эльвира Марковна достаточно бойко отбивалась от всех обвинений, которые звучали в ее адрес.       — И что, что я учила рабочих? — говорила женщина. — Учила. И Елизавета Васильевна учила. И вообще, время от времени такие классы много где открываются, ими никого уже не удивить! Это благотворительность, меценатство, возможность сделать жизнь людей лучше. И давно у нас в стране запрещена благотворительность?       — Вы учили рабочих не только читать и писать, но еще и тому, как правильно проводить стачку, чтобы она не была разогнана полицией, — раздалось в ответ.       — А откуда у меня такие знания? — изумилась Эльвира Марковна. — Вот откуда? Если вы на отца намекаете, то отец мой честно отработал на фабрике мастером столько, сколько ему было отмерено свыше. Стачками никогда не занимался. Так скажите мне на милость, откуда у той, которая достаточно рано выскочила замуж за дворянина, будут знания о стачках? Да как только Герхард Артурович рассказал мне, что у приличной женщины должны быть разные платья: на выход, на прием, на бал, на встречу гостей, просто дома ходить, я стала думать только об этом! Да он меня не пойми сколько времени этикету учил! Я даже яблоки не знала, как есть правильно! Вот скажите мне на милость, откуда простая девочка будет знать, что, оказывается, нужно сначала ножом аккуратно срезать кожицу, причем не просто так, а по спирали, положить на край тарелки, плод положить на середину тарелки, потом воспользоваться салфеткой, вытереть руку, державшую яблоко, и только потом разрезать фрукт пополам, вырезать сердцевину, положить ее на кожицу и уже только после этого есть, отрезая по кусочку! А откусывать от целого яблока можно только при слишком близких людях!       — Эльвира Марковна, не уклоняйтесь от темы, вы не на экзамене по этикету, — ответил жандарм. — Вы учили рабочих лишнему, не тому, что предусмотрено программой.       — Из того, что не предусмотрено программой? — переспросила Эльвира Марковна. — Да, учила, было дело. Рассказывала, откуда мел берется, потом рассказывала, какие вообще материки есть. О том, что моря соленые, а реки — нет, тоже рассказывала. Но это тоже не запрещено законодательством и высказывать мне за это может разве что начальница гимназии, если вдруг она захочет проверить, правильно ли ведутся уроки.       — Раз вы упомянули начальницу гимназии, то должен сказать, что она тоже была допрошена, — сказал жандарм. — И дала очень интересные показания.       — И какие же? — спросила Эльвира Марковна, пытаясь не показать свое волнение.       — О том, что вы вели уроки не по букварю, — раздалось в ответ.       «Это провокация, — сразу же подумала Эльвира Марковна. — Это просто провокация, обман».       — Ткните меня пальцем в то место, где черным по белому написано, что запрещается проводить уроки по рассказам Льва Толстого, — сходу ответила Эльвира Марковна, вспоминая, что Лизавета тоже не посчитала нужным вести уроки по букварю.       В соседнем помещении допрашивали Зою. Молодая женщина чувствовала, что ее колотит крупная дрожь, и никак не могла успокоиться.       — И от чего же вы так разволновались? — спросил Зою жандарм. — Совесть нечиста?       — Вспомнила одного, не знаю, кто он там сейчас по званию, — молодая женщина намекнула на Захара. — Который меня до больничной койки довел.       Это не было обманом — больше всего на свете Зоя боялась того, что и сейчас из нее будут выбивать показания.       — Я хочу с вами просто побеседовать, — ответил жандарм. — Облегчите душу признанием: вы же открыли эти классы для того, чтобы агитировать рабочих.       — За мысли об агитации меня еще в юном возрасте высекли в гимназии в обход устава, поэтому я таким не занимаюсь, — сказала Зоя.       И только когда последнее слово слетело с губ молодой женщины, она с ужасом осознала, что в некоторой мере проговорилась, пытаясь соврать как можно более красиво.       — И вы, безусловно, больше никогда агитацией не занимались, даже не помышляли об этом, — произнес жандарм, довольный тем, что собеседница уже начала проговариваться.       — Не помышляла, не занималась, — ответила Зоя.       Это тоже было правдой — Зоя признавала только мысли о свержении царя с престола.       — А Эльвира Марковна Спицына, знаете такую? — начал жандарм. — Сказала, что вы планировали не только учить рабочих по программе. Вы планировали и обучать их основам правильного проведения стачки.       — Какая чушь! — воскликнула Зоя. — Я этим бредом никогда не интересовалась. Да, мой покойный супруг за границей читал что-то подобное, но мне это было вообще неинтересно!       И снова Зоя поняла, что невольно проговорилась. Однако что-то делать уже было поздно и молодая женщина подумала:       «Володечка, милый мой, прости меня, идиотку, за то, что черню твое имя…»       — Ваше превосходительство, чует сердце, что стачку организовала Спицына, но доказательств нет, — докладывал полковник начальству. — Для того, чтобы арестовать, нет ни доказательств, ни повода. Подследственная держится более чем бодро, решительно отвергает любые обвинения, да так, что невольно начинаешь сомневаться в правильности своих выводов.       — Что говорит Геллер-младшая? — спросил генерал.       — Геллер-младшая много пробалтывалась, причем невольно и даже слабо понимая, что она проболталась, — ответил полковник. — Проболталась о том, что в юные годы думала об агитации, проболталась о том, что за границей ее супруг читал нелегальщину. По сути стачки ничего подобного не было, хотя я спрашивал много и подробно. Возможно, она и вправду не знает правды.       — Спицына, не говорящая Геллер-младшей — это нечто странное, — произнес генерал.       — Может быть, она, зная, что невестка много болтает, решила не делиться с ней информацией? — предположил жандарм.       — Под носом у начальницы гимназии творить что-то свое? — сам себя спросил генерал. — Глуповато. Такой начальнице можно было бы и правду сказать, вы же понимаете, какой нравственный облик у Геллер-младшей.       — А зачем ей Геллер-младшая, карты путать? — произнес полковник. — А так решила, что сама все сделает, деньги явно позволяют, хоть со счетов ни одной, ни второй ни рубля не было снято ни во время стачки, ни раньше, ни позже.       — Такие деньги иметь в свободном доступе — это сильно сказано, — ответил генерал. — В заграничный след легче поверю. Значит, не они были. Значит, обрадовавшись первой удачной стачке, вторую проведут, уже не так скрываясь. И будут тотчас арестованы.       — Спицына это была, — вздохнул полковник.       — Значит, доказывайте, — произнес начальник. — Соберете хорошую базу — арестовывайте.       — Нет доказательств, — грустно ответил жандарм.       — Значит, идите и работайте, чтобы они были, — раздалось в ответ.       Ни Зоя, ни Эльвира Марковна вторую стачку не планировали. Зоя мечтала, что она как-нибудь обязательно убедит рабочих выступить против царя, Эльвира Марковна с тяжестью на душе понимала, что еще раз она такое дело провернуть не сможет.       «Была всю жизнь вне политики — могла бы и сейчас не лезть. Нет, рабочих вспомнила, фабрику и тятьку, не выдержала», — с некоторой грустью подумала Эльвира Марковна. [1] цикл рассказов Л.Н. Толстого о своей собаке