Войти в одну реку дважды

      В этот раз за Эльвирой Марковной приехали снова в дом Константина Алексеевича. Женщина сидела за книгой в гостиной, когда услышала какие-то незнакомые голоса. Догадываясь, кто это может быть, Эльвира Марковна вышла на голос.       — Эльвира Марковна, нужно проехать еще раз, — произнес жандарм. — Стачка на кружевной мануфактуре.       — Точно так же не имею об этом ни малейшего представления, — ответила женщина.       — Поговорим об этом в жандармерии, — раздалось в ответ.       Эльвира Марковна в молчании доехала до жандармерии, так же молча вышла и прошла в здание.       — Чтобы не быть голословным, — начал жандарм. — Есть бумаги, сейчас зачитаю некоторые из них. К примеру, показания Авдоткиной. Говорит, что на стачку их воодушевила стачка на фабрике. Показания Гундарчук. То же самое. Говорит, что она была восхищена, как все прошло на фабрике, и захотела сделать то же самое на мануфактуре.       — Не вижу ничего относящегося к моему вопросу, — ответила Эльвира Марковна. — Ну были они восхищены и что?       — Я вам зачитаю, — произнес жандарм. — Смотрите! «На этот раз на фабрике все было не так, как раньше. Рабочие не ломали машины, не устраивали беспорядки. Сперва я тоже хотела, чтобы у нас все прошло без беспорядков, но Шнатенко начал оскорблять нас, говорить, что мы подохнем с голоду, и в голове у меня будто что-то помутилось. Я раскаиваюсь в том, что отправилась сама и предложила другим разгромить кабинет Шнатенко». А потом дальше: «Иван и Виктор, которых я шапочно знала, пошли учиться в благотворительные классы. И если раньше они относились к стачкам как к чему-то проигрышному, ненужному, то буквально вскоре после начала учебы стали утверждать, что они ошибались». Иван и Виктор, о которых идет речь, учились в вашем классе, Эльвира Марковна.       — Я не желаю обсуждать какой-то заведомый бред, — ответила Эльвира Марковна. — Все это полная чушь, не относящаяся к делу.       На следующее утро Ася, придя к Зое, сказала:       — Ma chère amie, как говорится, у вас перед глазами пример, на кого нужно равняться. Жандармерия допрашивала вашу свекровку полночи, но она даже в полудреме не призналась.       — Может быть, Агнесса Викторовна, дело в том, что Геллер и вправду не виновата? — ответила Зоя.       Намек на то, что она, Зоя, какое-то время назад обещала Асе молчать, а сама так легко ее невольно предала, был более чем понятен и больно ударил по самолюбию молодой женщины, однако Зоя не сказала на эту тему ни слова.       — Хоть в чем-то, но Геллер виновата, Зойка, — произнесла Ася. — Иначе бы ты в разговоре случайно не выдала это.       — Геллер виновата в сочувствии стачке, равно как и мы с вами, Агнесса, — соврала Зоя. — Но фактически пытают сейчас ее, а не нас.       — Не беспокойтесь, Зоя Михайловна, нет никаких гарантий, что и до нас с вами не доберутся со временем, — ответила Ася.       Допрос в жандармерии закончился около четырех часов утра, после чего Эльвиру Марковну, которая невольно уснула прямо на стуле, решили не будить, а понаблюдать, не скажет ли она чего-то во сне. Однако ничего не было сказано, поэтому часа через три, устав ждать, жандарм разбудил женщину.       — Вы не понимаете же, на что себя обрекаете, — произнес он. — На каторжные работы. Будете лишены прав состояния, муж тотчас разведется с вами. Сына больше никогда не увидите, ему не расскажут про мать-преступницу, скажут, что мать умерла.       «За фабрику и каторжные работы?» — чуть было не произнесла Эльвира Марковна, но вовремя сообразила и успела сдержаться.       — Может быть, вы и вправду не виноваты в том, что произошло на мануфактуре, — продолжил жандарм. — Но облегчите наш труд, признайтесь в том, что совершили. Может быть, вы вообще не пресекли подобные разговоры среди ваших рабочих, а это уже совершенно другая статья. Состояли в запрещенном обществе, но не были организатором. От недели до трех ареста. А с учетом вашего сословия и, возможно, поддержки супруга, который тоже занимает не последнее место в обществе, как и разрешено в Уложении, арест вам разрешает отбыть дома.       — Повторяю последний раз, после просто молчать буду, — произнесла Эльвира Марковна. — Не виновна. Ни в чем. Считаете иначе — доказывайте сами.       Еще полдня Эльвира Марковна просто просидела молча в кабинете следователя, игнорируя то, как ей зачитывают вслух как реальные показания участников стачки на мануфактуре, так и выдуманные, в которых учительница практически сама предлагала вслух наиболее удачные планы стачки. Наконец, жандарм сказал:       — Что же, Эльвира Марковна, не буду больше отнимать ваше время. Идите с миром.       Не веря в то, что все уже закончилось, женщина вернулась домой.       «Сейчас бы поспать», — пронеслось в голове Эльвиры Марковны.       Однако у судьбы были свои планы на этот день.       Татьяна провела все утро и почти весь день у окна, намереваясь проследить, когда Эльвира Марковна вернется домой. Увидев уже после обеда ту, которую она так долго ждала, девушка спустилась вниз.       — Эльвира Марковна, я уже боялась, что вас не увижу! — произнесла Татьяна. — Я уже начала думать, что именно соберу в передачу и понесу в тюрьму. Ладно еще в тюрьму, а вот на каторге кто вам будет носить вкусненькое?       — Извольте замолчать, — ответила Эльвира Марковна.       — Эх, мадам, я же по-доброму… — театрально вздохнула Татьяна. — Мне же жаль будет, когда вас в каторжные работы сошлют!       Эльвира Марковна, не выдержав, ударила девушку по лицу. Буквально за одно мгновение показная жалость сменилась гневом, и Татьяна крикнула:       — Ты — преступница, тебя осудят и в каторгу отправят! А мне еще замуж выходить! Тебе-то плевать в своей Сибири будет, да что там говорить, тебе всегда на меня плевать было! Кто избивал меня в гимназии? Кто избивал меня в своем же доме? Кто извращал слова отца, будто бы тебе можно на меня руку поднимать?       — Только я решаю, можно ли мне или нет на кого-то поднимать руку, — ответила Эльвира Марковна и, на мгновение задумавшись, решила на этот раз не препятствовать своим мыслям.       Эльвира Марковна пошла на конюшню за плетью, после чего вернулась к Татьяне. Не обращая внимания на ругательства девушки, Эльвира Марковна принялась, по ее мнению, на этот раз точно воспитать раз и навсегда свою падчерицу.       «А, может быть, и не так уж и неправ был тятька», — подумала женщина, выходя из комнаты.       Однако уже через пару шагов Эльвире Марковне стало нехорошо. Жандармерия, слова Татьяны, воспоминания о собственном детстве, мысли о рабочих на фабрике… Эльвира Марковна осела на пол и почувствовала, что у нее заболело сердце.       — Настасья! — из последних сил позвала женщина. Увидев испуганную Настасью, которая пришла довольно быстро, Эльвира Марковна произнесла. — Мне капель от сердца, потом врача позови. А Татьяну потом спиртом протри, а то еще зараза какая попадет…       Настасья, испугавшись за жизнь и здоровье хозяйки, послала не только за врачом, но и за Константином Алексеевичем. Когда мужчина пришел домой, врач уже собирался уходить.       — Что с Эльвирой Марковной? — спросил Константин Алексеевич.       — Небольшие проблемы с сердцем, я назначил лечение, — ответил врач.       Пообещав себе, что он сначала справится о здоровье жены, а потом непременно пойдет в жандармерию, чтобы обругать там всех, что его жену довели до сердечного приступа, мужчина прошел в комнату Эльвиры Марковны.       — Эльвира, что произошло? — спросил Константин Алексеевич.       — Константин, пожалуйста, поговори с Татьяной, — ответила женщина. — Здесь нет, как ты когда-то говорил, Анны, но вдруг она тебя послушает?       Эльвира Марковна чуть подумала и сказала:       — Константин, постарайся меня понять… Иначе я поступить не могла.       Мужчина погладил руку жены и пошел к дочери.       Татьяна лежала на кровати вся в слезах.       — Таня, а что произошло на этот раз? — спросил мужчина.       — Мадам меня выпорола плеткой точно так же, как когда-то давно, — ответила Татьяна.       — Я, Танюша, не об Эльвире Марковне, а о тебе, — вздохнул Константин Алексеевич. — Ты-то что ей сказала?       — Чуть грубовато, но правду, — вздохнула девушка.       От услышанного волосы мужчины встали дыбом.       — Танюша! — воскликнул он. — Танечка! Ну не пристало приличным барышням так выражаться! Да кто же ты, в конце концов: приличная барышня или хулиганка какая-то! А мадам теперь после твоих слов лежит больная, к ней врач приходил, она умереть могла!       «Умереть могла?» — чуть недоверчиво подумала девушка.       Мысль о том, что ненавистная женщина могла умереть, а вина осталась бы на ее совести, не очень обрадовала Татьяну.       «Тебе-то уже все, а мне потом с этой ношей жить еще», — подумала девушка.       — Папенька, если вы будете свидетелем или, как еще иногда говорят, посредником, я бы извинилась перед мадам, — ответила Татьяна.       — Буду, Танюша, — охотно согласился Константин Алексеевич.       После несколько натянутого примирения, в котором одна сторона переживала о том, что ненавистная женщина может умереть, а вторая догадывалась, что падчерица теперь пару дней проболеет и вряд ли захочет выходить из своей комнаты или вставать с постели, Константин Алексеевич пошел в жандармерию.       — Мою жену вчера арестовывали, — произнес мужчина. — Я бы хотел сказать пару слов по этому вопросу.       — Проходите к Заныскину, — раздалось в ответ.       Константин Алексеевич пришел к следователю.       — Я не знаю и не могу знать, виновата ли в чем-то моя супруга, — произнес мужчина. — Своими глазами ничего не видел, не слышал. Но если она в чем-то виновата — доказывайте. Но вот так допрашивать подозреваемых по полночи, чтобы они потом были на грани жизни и смерти — это излишне.       Полковник чуть недоверчиво посмотрел на справку, выписанную врачом — Эльвира Марковна попросила врача написать всю правду и чуть больше, пожаловавшись на издевательства в жандармерии, а врач, у которого этот случай был не первым, охотно согласился и засвидетельствовал, что больная была в полушаге от инфаркта.       — Значит, умереть могла, — произнес жандарм. — Не от нравственных ли переживаний и стыда за содеянное?       — А это должен выяснять не я, — ответил Константин Алексеевич.       — Не переживайте, все выясним, — сказал полковник. — Вы только выяснять нам не мешайте.       — Не помешаю, — произнес Константин Алексеевич. — Честь имею.       Прошло около недели. Заныскин начал доклад начальству об итогах проделанной работы:       — По делу о стачке на мануфактуре дело готовится к передаче в суд. По делу о стачке на фабрике доказательства вины Спицыной так и не были собраны, несмотря на достаточно продолжительный допрос. Представляется возможным полагать, что на этот раз рабочие сами додумались до того, чтобы провести забастовку иначе.       «Потому что доказательств нет, а выбивать показания было не велено», — мысленно добавил жандарм.