Войти в одну реку дважды

      Жизнь Зои была более чем размеренной. Даже забыв о том, что девочек на уроках истории надо агитировать, Зоя проводила занятия, лишь издали и даже нехотя касаясь темы крамолы, и много думала об Анатолии Георгиевиче.       Картинка в голове складывалась преотвратно, а просить помощи у Аси было страшно — где гарантия, что Ася, поняв больше, нежели она, Зоя, не придет к лишним выводам и не уведомит обо всем Севастьяна?       «А Севастьянка подумает, что все равно его сестре не венчаться с этим человеком, поэтому с радостью поспешит себе вернуть погоны».       Всякий раз, когда Зоя приходила к родителям, какой-то кисловатый вид Севастьяна, особенно, если тема касалась его звания, немного пугал молодую женщину. Зоя старалась не замечать эту особенность брата, но иногда разговор невольно касался и этой темы.       — Пришел к нам молоденький прапор, — рассказывал Севастьян недавний случай. — Вот в самом-самом начале своего пути. А тут встречает его другой прапор, двадцати семи лет от роду. И ведь невольно же вопрос возникнет: а что, за столько лет нельзя было новое звание получить?       — Служить надо было без самовольства, так бы и сказал, — ответила Зоя.       — А я ответил ему, что если постараться, можно и в другую сторону звания начать получать, так и до рядового недалеко, — продолжил Севастьян. — Посмеялись мы да и дело с концом. Да вот только я, Зойка, уже где-то с полгода в прапорах хожу.       — Твое желание, — сказала Зоя. — Мог бы от уголовничков не уходить, мог бы в отставку подполковником уйти. Мог бы балаган не устраивать, хотя о чем это я, скорее второе пришествие было бы, нежели Севастьян не будет балаган устраивать.       — Ты так бахвалишься [1], потому что везет вечно, за все то, что сотворила не то, что на каторге, даже в ссылке не была, — ответил Севастьян. — А, может, побывала бы на каторге — не так бы уже чирикала о новом мире.       — А, может быть, побывала бы на каторге — мотив бы укрепился в разы, — сразу же отреагировала Зоя. — И я бы не чирикала, а что-то предпринимала.       Однако в очередной раз Зоя, придя к родителям, совершенно не ожидая этого, услышала вопрос Александры Витальевны:       — Зоя, так что же ты не сказала нам правду?       Не понимая, о чем именно может идти речь и даже предположив, что родители как-то узнали, что она помогала Геллер в организации стачки, молодая женщина как можно спокойнее спросила:       — Мама, а что я забыла рассказать?       — То, Зоя, что ты больше не невеста Антона Прокопьевича, — ответила Александра Витальевна.       — Мама, это достаточно преждевременные выводы, — сказала Зоя. — Антон Прокопьевич не расторгал помолвку, а я тоже это делать не намерена. Ему надо — пусть он и говорит, что я ему больше не невеста.       — Зоенька, к чему же такие скандалы? — удивилась женщина. — Зоя, понятно, что тебе неприятно, обидно, но здесь уже все, Антон Прокопьевич принял решение, его тоже можно понять.       — Антон Прокопьевич знал обо мне правду с самого начала, — ответила Зоя. — И даже после этого объявил своей невестой. А потом вдруг впечатлился словами начальства и передумал. Так раз он передумал — пусть он и расторгает помолвку, я, может быть, буду готова его простить, если он вдруг приедет ко мне и попросит прощения.       — Зоя, может быть, ты в чем-то и права, — произнесла Александра Витальевна. — Но… Я уж сама говорю, папа не пожелал трогать эту тему, чтобы не волноваться самому и не волновать тебя, Севастьян не так давно видел тебя с другим молодым человеком. Зоенька, ты же понимаешь, что быть невестой одного и гулять с другим — это очень нехорошо. Появился кто-то еще — помолвка должна быть расторгнута.       — Честь фамилии я порчу не вашу, а Владимира, — сказала Зоя. — А Владимир, думаю, меня бы понял, не стал бы осуждать.       — Зоя, это нехорошо, — повторила Александра Витальевна. — Объяви в свете, что больше не невеста Антона Прокопьевича, и гуляй с кем хочешь. Кстати, кто этот человек?       — Анатолий Георгиевич, разночинец, — ответила Зоя.       Александра Витальевна чуть побледнела от таких слов, а Севастьян явно оживился.       — Верно, и вправду, Зоя, мы тебя недовоспитали, — сказала женщина. — Может быть, четырнадцати годов было явно недостаточно, чтобы вырастить полностью зрелого человека.        В голове Александры Витальевны пронесся недавний разговор с супругом.       — Зоя совсем пошла не по той дороге, которой положено идти приличной женщине, — вздохнул Михаил Павлович.       — Может быть, ее дома недодержали? — предположила Александра Витальевна. — Может быть, надо было просто, чтобы посидела дома пару лет, повышивала крестиком, помечтала о замужестве.       — Так хотели же выдать замуж за пристойного человека, — ответил Михаил Павлович. — Хорошо, не захотела замуж — учиться даже отдали! Вот кто виноват в том, что Зоя за первого же встречного, не побоюсь этого слова, замуж выскочила!       — Влюбилась и вылетела, — сказала Александра Витальевна. — Может быть, она бы на первом же приеме, первом выходе в свет, тоже кого-то увидела и замуж бы выскочила. Только за того, кто в свете вращается, с кем бы и сейчас жила.       — Я мало удивлен, что Антон Прокопьевич передумал на ней жениться, — произнес мужчина. — Не скрою, удивлен, что вообще помолвка была, но в том, что не будет венчания — нет. А теперь еще один мужчина появляется, вот как ему убеждения позволяют иметь отношения с той, кто помолвлена?       — Может быть, он не знает правды? — предположила Александра Витальевна.       — Еще хуже для Зои, — сказал Михаил Павлович. — Узнает и все, прекратит всяческие отношения.       Вернувшись в реальность, Александра Витальевна произнесла:       — Зоя, ты же понимаешь, что выходить за этого человека замуж — безумство.       — Да, мама, понимаю, — ответила Зоя, чем немало удивила Александру Витальевну. — Поэтому ни о каком венчании не может идти и речи.       — А что ты хочешь-то? — не выдержала женщина. — Уронить свою честь, отдаться первому встречному?       — Нет, — сказала Зоя. — Мне приятно, что обо мне заботятся. А чего-то пошлого, вроде распития чая дома вместе с незнакомым мужчиной, я допускать не намерена.       В глубине души усмехнувшись, что она уже допустила подобную малодопустимую для приличной женщины вещь, Зоя добавила:       — У меня ведь и вправду слишком мало знакомых. Одна Агнесса, все! А так еще кто-то появится, может быть, у него есть друзья, подруги, сестры, братья… Вот и будет куда больше друзей да подруг. Мама, давайте лучше чай пить!       — Сейчас схожу за папой, — ответила Александра Витальевна.       Александра Витальевна ушла. Зоя сидела, чуть задумчиво смотря в стену, и понимала, что все ее слова глупы и слишком наивны: помолвки и вправду надо расторгать, а не махать потом письмом от жениха, пытаясь доказать всем, что она – не распущенная женщина, таким странным способом ни с кем не знакомятся и новых друзей и подруг себе не находят.       Где-то вдалеке раздался голос матери, которая звала супруга за стол. Зоя посмотрела на печенье, стоящее в вазочке, на пирог, по-видимому, испеченный недавно, и подумала:       «Да, лучше чай пить с такими вкусностями, чем что попало обсуждать. Все равно все без толку будет, никто никого не переубедит».       Выждав с минуту, чтобы Александра Витальевна отошла подальше и уж точно не услышала их с Зоей разговор, Севастьян сказал сестре:       — Так ты, получается, не только развратом занимаешься, но и крамолой.       — И какой же разврат я допустила? — усмехнулась Зоя. — По логике, если немного подумать головой, письмо жениха — это прямое доказательство того, что я ему больше не невеста. Так что все, я теперь свободна.       — Не сотвори во время своей свободы новые души, — ответил Севастьян. — Да и не стал я говорить это при матери, но твой Анатолий Георгиевич имеет связи с не самыми благонадежными людьми. Вот кто знает, что у него на уме?       «Возможно, жандармерия о чем-то догадывается, — пронеслась в голове Зои фраза Анатолия Георгиевича. — Думаю, догадывается. Думаю, понимают, что я как-то с кем-то связан. Но доказательств у них, скорее всего, нет. Потому что какие доказательства? Что я когда-то с кем-то разговаривал, встречался? Это не доказательства, это не аргументы».       — Не интересовалась таким вопросом, — сказала Зоя, отбросив воспоминания. — Я крамолу не планирую, потому что того, ради которого я была готова на многое, больше нет. А с кем-то другим я не готова рисковать собственной свободой, да еще и не пойми ради чего.       — Врешь ты, Зойка, — произнес Севастьян. — Просто не уверена, по-видимому, в своем новом знакомом, вот так и говоришь. А так бы явно что-то ему предложила…       «Скорее, он во мне не уверен», — подумала Зоя.       После чаепития с родителями, Севастьяном и Асей Зоя пошла в комнату подруги.       — Зоя, сердцем чувствую: затеял что-то твой кавалер, — произнесла молодая женщина. — Не надо, не участвуй в этом. Мне будет тебя не хватать, когда тебя к каторге осудят.       — Ася! — возмутилась Зоя. — Это что еще за выражения? «Когда тебя к каторге осудят». Это что за попытки меня воспитать? Тебя донельзя изменило общество мужа и моих родителей!       — Ничего меня не меняло, — ответила Ася. — Просто не все там так просто. Догадываюсь я об этом. Такое чувство, что твой воздыхатель хочет себе найти бабу напоследок. Чтобы эта баба, ладно, не баба, а женщина, роняя слезы, провожала его на каторгу, а он, сохранив этот прекрасный образ у себя в памяти, с чистой совестью отправился обратно в родные края, правда, не священником, а каторжанином. И этот нежный образ прекрасной возлюбленной, как вариант, к которой он не успел прикоснуться, ну ты поняла намек, будет потом греть его всю жизнь. Вот такая романтическая чепуха. А потом он найдет себе в Сибири бабу, будет жить с ней и тебя иногда вспоминать, когда с ней разругается. Иначе бы он тебе всякого нашептал: и что женится, и что дворянство выслужит, и что ваши дети будут такими же по сословию, что и дети Владимира. А раз даже не шепчет, значит, понимает, что все будет настолько скоро, что и обманывать тебя как-то не хочется.       — Какая-то ерунда и сказочная ересь, — отмахнулась Зоя.       — Все может быть, Зойка, в нашей жизни, здесь не угадаешь, — произнесла Ася. [1] хвастаться