Войти в одну реку дважды

      На следующий экзамен Глаша пришла в донельзя плохом настроении. Оглядев одноклассниц, гимназистка быстро их поприветствовала и отвернулась к окну.       — Глашка? — спросил кто-то. — Зачем же ты так на истории?       — Потому что ответа на вопрос не знала, — ответила Глаша. — Хоть так, хоть так не сдала бы. А так зато эффектно. Пусть думают, что я знала, но не ответила. Тем более начальница быстро выгнала, слушать не стала.       — Глупо вышло, — раздалось в ответ.       — Ты мне мать не повторяй здесь, — выругалась Глаша и замолчала.       Перед глазами пронесся вчерашний день.       — Учишь? — спросила дочь Машунька.       — Ты позавчера побила, так что не до учебы, — огрызнулась Глаша.       — Можно подумать, не поняла, за что, — ответила Машунька.       — За агитацию, — сразу же сказала Глаша. — За крамолу.       — За неуместную агитацию и крамолу в ненужном месте, — уточнила Машунька. — Гимназия — не фабричное общежитие.       — Ты в общежитие не пускаешь, — ответила Глаша. — Я просила уже.       — Потому что маленькая, а кто знает, что там за люди могут попасться, и потому что у тебя четкого плана нет, — сказала Машунька. — Будет план, утвердишь у меня — тогда отпущу. А толку-то от того, что ты сходишь и объявишь, что царь не нужен? И что дальше? Что им с этими словами делать?       — Сама не агитируешь и мне не даешь, — буркнула Глаша — о том, что мать раньше занималась крамолой, она не раз слышала и от Машуньки, и от других людей.       — Потому что ты еще малолетняя, — ответила Машунька. — Будет тебе хотя бы лет пятнадцать — можно будет попробовать. Захочешь — вдвоем. А пока что рано. Вот сошлют меня — кто тебя кормить будет? Или вместе со мной в ссылку поедешь?       — От следователя откупишься, — сразу же сказала Глаша. — Или к твоим родителям пойду, они на улицу не выгонят.       — Вот когда захочу второго — тогда и можно будет откупаться, — ответила Машунька. — Глашка! Вот какие мои родители? Да не с твоими взглядами так говорить! Ты ляпнешь крамолу — они «поганое материнское воспитание» исправлять начнут. Вся в синяках ходить будешь — оно тебе надо?       — Я и с тобой вся в синяках хожу, — обиженно сказала Глаша.       — Уже говорила, за что ходишь, — повторила Машунька. — За неуместную агитацию. Повторишь — я тоже повторю. Глашка! Тебе и без того с гимназией повезло, из другой бы вышибли уже давным-давно, еще за листовку на чистописании. Тебе что, повыпендриваться захотелось? Что тогда, что сейчас. Вот кого ты агитировала-то? Начальство гимназическое? Это не те, кого агитируют! Да захотела бы ты провалить этот экзамен с огоньком — лучше бы сказала, что знаешь ответ, но не скажешь, потому что это большой секрет!       — На следующем экзамене так и скажу, — ответила Глаша.       — За две двойки и отчислить вправе, — уточнила Машунька. — Из другой гимназии тебя за поведение выгонят. Что за год-то здесь поставили?       — Сперва четверку, а после того экзамена на трояк исправили, — сказала Глаша. — И у меня за историю не двойка, а ноль.       — Никакой разницы, — ответила Машунька. — Все равно выгнать могут. Иди и учи дальше.       — Глаша, а тебя погулять-то мама отпустит? — неожиданный вопрос вернул гимназистку в реальность.       — Если сдам математику хотя бы на четверку — может, и расщедрится, — ответила Глаша. — А может, пока историю не сдам, не выпустит никуда. Она же говорит, что мне теперь положено сидеть дома и учиться, пока все не сдам.       Зоя наблюдала за ходом подготовки учениц к экзамену. Глядя на Глашу, которая постоянно вертелась за партой, пытаясь найти более удобное положение, молодая женщина не выдержала и шепнула Асе:       — Я не могу, мне жалко ее… А промолчать тогда тоже было нельзя, хотя бы ради того, чтобы если за мной какой-то «хвост» висит, то они видели, что я не поощряю крамолу в гимназии. Да и как-то неуместно все было. Это же экзамен, четкий ответ на четкий вопрос, а она не в ту степь пошла. Я же не спрашивала ее, что она думает на тему Французской революции или о том, за что царя не так давно убили. Католики и протестанты — вот, о чем ее спрашивали.       — А если бы Глашке попалась именно Французская революция и она бы сказала, что все это нужно повторить в России, ты бы как отреагировала? — полюбопытствовала Ася. — Кстати, не висит за тобой «хвост», можешь не переживать.       — Сказала бы, что это не относится к теме вопроса, — ответила Зоя, с облегчением выдохнув от того, что за ней хотя бы не установлено негласное наблюдение. — А так она же еще и по Геллер проехалась. Вроде, «если бы я тебя, тетка, которая меня отлупила, узнала, то тогда бы, может, еще и промолчала, а так извиняй, чаще в гимназии появляться надо было, чтобы я тебя запомнила».       — Глашка такого не говорила, это вообще перебор был бы, — уточнила Ася. — Да что там говорить, ты в свое время Завьялову не узнала.       — Это было самое начало учебного года, мне простительно, — сказала Зоя. — Агнесса! Мне больно на Глашку смотреть. Может быть, подойдете и предложите ей к подоконнику встать?       — Хорошо, — согласилась Ася.       Зоя наблюдала за тем, как Ася подошла к гимназистке, что-то ей сказала, Глаша явно поблагодарила свою классную даму и отошла к подоконнику.       — Вот и пусть спокойно себе готовится, — сказала Зоя. — Так ей куда проще будет.       Этот экзамен прошел без особых происшествий. Выслушав все ответы учениц и объявив оценки, Зоя направилась домой.       Пересдача по истории подкралась незаметно. Недолго думая, Зоя решила оставить ту же самую комиссию, чтобы все выглядело объективным.       — Зоя Михайловна, прошу прощения, а что произошло? — спросил Григорий Константинович, увидев оценку Глаши.       — Отказалась отвечать на вопрос, — ответила Зоя — откровенничать с учителем не хотелось.       — А заменить вопрос с последующим снижением оценки не было возможности? — продолжил Григорий Константинович. — Помните, мы же так иногда вопросы меняли.       — Гимназистка перешла к прямой агитации, я решила остановить экзамен, — нехотя сказала Зоя. — Только прошу вас, Григорий Константинович, чтобы этот разговор остался между нами.       — Разумеется, Зоя Михайловна, вы же знаете, что я сплетни не приветствую, — ответил учитель.       В день пересдачи Глаша пришла в гимназию в состоянии легкого беспокойства. Разумеется, за столь короткий срок что-то выучить было крайне проблематично, а ответы на уроках уже успели забыться за своей давностью.       В голове звучали напутственные слова матери:       «Твоя мама тоже училась и, раз уж на то пошло, может и плохому научить. Не знаешь ответа на вопрос — говори хоть что, лишь бы хоть немного по теме. Остановят — все равно говори. Все равно остановят — проси вопрос заменить. Может быть, пожалеют. Но, самое главное, устроишь еще раз такое представление — на все лето отдам бабушке с дедушкой на перевоспитание. Они тебе каждый день будут рассказывать, какой царь хороший».       Угроза отправиться на все лето к бабушке с дедушкой ничуть не испугала Глашу и даже обрадовала: мать не говорила о том, что будет поднимать на нее руку, а бабушка с дедушкой любили свою внучку, несмотря на то, что какое-то время назад «дочь опозорила их на половину города».       Однако проверять на практике слова матери Глаша тоже не планировала, вполне справедливо опасаясь того, что Машунька может на нее обидеться.       В этот раз Григорий Константинович смог присутствовать на экзамене, поэтому, глядя на еще одного человека в комиссии, Глаша с некоторым огорчением оценивала свои шансы сдать на тройку, а не готовилась к ответу.       «Начальница не валит, но и оценки не завышает, — думала Глаша, не догадываясь о том, что Зоя нередко завышала классу оценки. — Классная дама — не знаю… Вроде справедливо оценивала. Географ тоже вроде не занижал, вот только и не завышал тоже. А эта, инспектриса… Не знаю. А вдруг она, да не только она, а все они решат на мне отыграться за прошлый раз?»       Кое-как успокоив себя, что раз ее не валили на прошлых экзаменах, то и не станут валить сейчас, Глаша вышла отвечать.       — Нидерланды, рождение республики, — начала гимназистка.       «Только без крамолы, очень прошу! — подумала Ася. — Выслушивать Зойку с ее почти дословным пересказом слов Геллер — тоже удовольствие на любителя».       В голове пронесся недавний диалог с начальницей.       — Ася, Геллер сказала, что ты совсем запустила класс, — начала Зоя. — Воспитанницы творят что хотят, и им даже начальница не указ.       — Если барышня захотела что-то сделать, ее никто не остановит, — ответила Ася.       — По мнению Геллер, многое зависит от личности классной дамы, — сказала Зоя.       — Можешь передать Геллер, что у нее под носом две барышни листовками занимались, — сразу же отреагировала Ася.       — За что и огребали, — уточнила Зоя.       — Ma chère amie, крамолу в гимназиях остановить невозможно, — ответила Ася. — Особенно, если начальница позволяет себе не очень лояльные относительно царя высказывания. А отчислять за подобное, как я понимаю, вы не намерены.       — Не намерена, — сказала Зоя. — Но, как говорит та же Геллер, Глашку можно было бы отстранить пару раз от занятий, может быть, она бы задумалась над чем-нибудь.       — Передай Геллер, что классная дама не вправе подобным заниматься, а сама Геллер в свое оплаченное время сидит дома и ни черта не делает, — выругалась Ася. — Либо, Зойка, сама отстраняй от занятий, ты в подобном праве.       — Поживем — увидим, — ответила Зоя.       Глаша не очень умело балансировала на грани крамолы и некрамолы, описывая пороки общества, по ее мнению, приведшие к революции в Нидерландах. Зоя невооруженным взглядом видела, что половину из описываемых ситуаций Глаша взяла из каких-то агитационных листовок, а некоторые, как казалось Зое, она лично когда-то читала.       — Григорий Константинович, как вам ответ гимназистки? — тихо спросила Зоя учителя. — Не кажется ли, что это попытка уйти от темы?       — Я не великий знаток истории, Зоя Михайловна, но мне именно так и кажется, — ответил мужчина.       — Мадемуазель Гусельникова, — вдруг сказала Эльвира Марковна. — Неужели вы не видите, что начальница гимназии и учитель уже обсуждают, когда доносить на вас: прямо сейчас или чуть позже?       От подобных слов у Глаши буквально подкосились ноги. Мысль о том, что все то, что казалось какой-то игрой, может иметь такие последствия, донельзя испугала гимназистку.       Перед глазами пронесся допрос в жандармерии, рукоприкладство, скорое признание, уговоры следователя не пускать бумаги дальше… Жуткая смесь из рассказов матери о себе, о других, рассказов других людей о ком-то и ее матери в том числе донельзя испугала Глашу.       «Я не хочу первый раз вот так… — думала Глаша. — Прямо на столе в жандармерии… Не с тем, кто будет дорог сердцу, а с кем придется… Не дома в спальне, а вот так…»       Незаметно для себя гимназистка заплакала, а потом начала реветь в голос.       — Мадемуазель Гусельникова, выйдите, успокойтесь и возвращайтесь, — произнесла Зоя.       Глаша, размазывая по лицу слезы, вышла из кабинета. Зоя проводила гимназистку взглядом и услышала шепот Аси:       — Ей мать рассказала, что далеко не всегда из жандармерии выпускают под честное слово, чтобы встретиться потом дома у мужчины, иногда приходится и на месте вопросы решать.       — Какая мерзость! — тихо выругалась Зоя. — Да лучше не знать вообще ничего, чем обладать такими познаниями с юных лет!       — Не мучь Глашку, оставь уже на осень, — предложила Ася. — Пусть выучит спокойно и сдаст, на что сможет.       Не успела Зоя хоть как-то отреагировать на эти слова, как раздался голос Эльвиры Марковны:       — Зоя Михайловна, второй шанс давать будете или пусть сдает осенью?       — Буду, — ответила Зоя.       Глаша, в красках представив себе, как ей, возможно, придется уступить не одному человеку — от других людей гимназистка знала, что в ссылках иногда приходится дарить ласку не только кому-то одному, а нескольким, — никак не могла успокоиться.       Тем временем Зоя, устав ждать, сказала Асе:       — Агнесса Викторовна, сходите уже к гимназистке и попытайтесь ее успокоить.       Ася нехотя вышла в коридор.       Глаша стояла у окна и явно не планировала прекращать лить слезы.       — Представила, как в жандармерии будут избивать и загонять иголки под ногти? — спросила Ася, не желая трогать не самую пристойную тему слез гимназистки.       Глаша, не подумавшая о том, что вариант с иголками, вовсю гулявший в народе в виде леденящей душу истории, тоже может быть воплощен в жизнь, разрыдалась еще сильнее.       — Иди сдавать, комиссия ждет, — сказала Ася.       — Не пойду, — прошептала Глаша. — Не пойду!       — Тогда просто успокаивайся и иди домой, — ответила Ася.       «Может быть, мама пожалеет меня и даст взятку деньгами?» — подумала Глаша.       Вытерев слезы, гимназистка сказала:       — Меня все равно отчислят и отправят дело в жандармерию.       — Извинись перед начальницей, она, будем надеяться, пожалеет, — сказала Ася.       Вздохнув, Глаша вернулась в кабинет.       — Мадам, прошу прощения за неуместные высказывания и очень прошу вас не доносить из-за моих ошибок и неграмотности в истории, — сказала Глаша. — Я пыталась ответить по билету, но сделала это не очень хорошо.       — Хорошо, мадемуазель, ваши извинения приняты, — ответила Зоя. — Отвечать по билету будете?       — Я не смогу это сделать сейчас, — вздохнула Глаша.       — Переэкзаменовка осенью, не сдадите — останетесь на второй год, — сказала Зоя.       После экзамена Зоя обратилась к учителю географии:       — Георгий Константинович, мадемуазель ошиблась и осознала свои ошибки — прошу вас не топить барышню и не говорить о сегодняшнем инциденте.       — Конечно, Зоя Михайловна, — согласился мужчина.       Тем временем Эльвира Марковна сказала Асе:       — Агнесса Викторовна, не представляю, как вас терпит начальница! Гимназистка вашего класса уже второй раз позволяет себе такое! Не думали ли вы, что нужно что-то поменять в своей линии поведения?       — Эльвира Марковна, крамольщицы есть в каждом классе, — ответила Ася. — У любой классной дамы.       Поняв намек на себя, женщина произнесла:       — У любой классной дамы за подобное гимназистка будет или примерно наказана, или будут вызваны родители, чтобы они примерно наказали дочь. А вы ни первое, ни второе не признаете.       — Как видно, мадемуазель и без того осознала свои ошибки, — сказала Ася.       — С какого раза? — уточнила Эльвира Марковна. — Ваше счастье, что начальница так милосердна к вашим недостаткам, хоть их прекрасно и видит!       Глаша вернулась домой с опухшими глазами.       — Второгодница или отчисленная? — сразу же спросила Машунька.       — На осень оставили, — ответила Глаша.       — Осенью не сдашь — второгодницей станешь, — сказала Машунька.       Однако Глаша никак не переставала плакать.       — Да успокойся ты уже, выучишь как-нибудь за лето, — произнесла Машунька.       Глаша ничего не ответила.       — Почему плачешь-то? — не выдержала женщина. — Я тебя бить не буду. За двойки руку поднимать не в моих взглядах, знаешь же сама прекрасно.       — На меня донести хотели… — прошептала Глаша.       — Кто и за что? — донельзя изумилась Машунька.       — Начальница, — тихо сказала Глаша.       Машунька растерялась.       — Признаешься как на духу — даже высказывать не буду, — произнесла женщина.       — Я… Я всего лишь хотела как-то выкрутиться, ответить на вопрос, а начальница поняла, что я просто крамолу говорю, — начала рассказ Глаша.       Выслушав дочь, Машунька чуть задумалась.       «Дешевая разводка, — подумала женщина. — Но… Раз успокоилась, пусть успокаивается».       — Не будешь крамольничать там, где нельзя — не донесут, — ответила Машунька. — Все, сделала выводы, живешь дальше.       Не поверив своим ушам, что мать даже не стала ее ругать, Глаша расплакалась от счастья.