Войти в одну реку дважды

      Глаша уже второй день сидела дома, практически никуда не выходя. Столь странное поведение дочери не могло не остаться незамеченным Машунькой.       — Глаша, — сказала женщина. — Если это надо было вслух говорить, я тебя дома не запирала. Хочешь — иди, гуляй, делай что хочешь, только в рамках разумного.       — Не хочу, — ответила Глаша.       — Из-за двояка своего так переживаешь? — спросила Машунька. — Так поздно переживать, учить надо было. А теперь полистывай иногда книжки да пытайся хоть что-то запомнить. Или выучи один вопрос так, чтобы было не придраться, и все своди к нему.       — Выучу как-нибудь, — ответила Глаша.       — А в чем дело? — не поняла Машунька. — Или мне тебя надо было побить, чтобы лежала, плакала и злилась?       — В жандармерии, — с некоторым трудом выдавила из себя Глаша.       — И что у тебя с жандармерией общего? — спросила женщина.       — Я боюсь… — прошептала Глаша. — Я как вчера представила, что начальница донесет, потом к нам домой приедет полицейская карета, мне руки за спину, лицом в грязь, пинками повели в карету, собрав головой все косяки. Потом в жандармерии начали допрашивать, избивать, вешать на меня все висяки прошлых лет, загонять иголки под ногти, чтобы скорее призналась, а потом, — девушка запнулась, — обесчестят прямо на столе. И сошлют в ссылку вместо каторжных работ.       «Это что за бред больного воображения?» — подумала Машунька, но вслух сказала другое:       — Глаша…       «Вот так все сразу не бывает, — вертелось на языке женщины. — Кто хочет приятно провести время, тот избивать не станет. Наверное. Ну так еще никто не рассказывал».       — Когда что-то затевается, нужно оценивать возможные последствия и быть к ним готовым, — сказала Машунька. — Ты, значит, не готова, поэтому предлагаю тебе выбросить все эти мысли про агитацию в гимназии и отложить куда подальше агитацию рабочих. Во-вторых, — женщина решила все-таки сказать то, что планировала, — ты смешала все в кучу. Кто будет вешать висяки последних лет, вряд ли захочет ласки или денег. А кто захочет ласки, силой брать не будет. Ему же невыгодно, судить, может, не будут, а от начальства прилетит.       В голове Машуньки пронесся достаточно типичный разговор более раннего периода жизни.       — Господин майор, — шикарная коса Машуньки была положена на грудь, а глаза приняли удивленный вид. — Но ведь я не могла даже предположить, что это противозаконно! Что это запрещено Уложением!       — А в прошлый раз кто Уложение пытался нарушить?       — Так это же было совсем другое… Господин майор, — Машунька робко положила свою руку на руку следователя. — Меня родители из дома выгонят… Неужели нет ни единой возможности как-то облегчить мою судьбу?       В ответ тишина.       — У вас же колечка на пальчике нет, значит, свободны. Господин майор, — Машунька попыталась улыбнуться. — Может быть, вы пригласите меня к себе домой, чтобы отпраздновать мой не арест?       — Здесь будем праздновать, — к удивлению Машуньки, ответил следователь. — Сейчас дверь закрою.       Машунька без особой радости наблюдала, как следователь закрыл дверь на ключ, как освободил место на столе, как жестом пригласил Машуньку к столу… Улыбнувшись, молодая женщина села на стол и сказала:       — Вот и замечательно.       Иногда, будто догадываясь, что Машунька не станет отказываться, следователь сам предлагал ей альтернативный вариант, иногда — с многократными посещениями своего дома. Машунька соглашалась на такой вариант — ничего ужасного в подобном решении проблем не видела, а некоторые даже пользовались какой-то заграничной ерундой, которая якобы должна была избавить от возможной беременности. Однако в первый же раз все было несколько не так.       — Мария Николаевна, ваше положение более чем печально, — произнес молодой человек. — Суд, скорее всего, вынесет приговор с каторжными работами. Даже не посмотрит на малолетство. Да и какое это малолетство — в семнадцать лет кто-то и замуж выходит, а на фабриках семнадцатилетних просто пруд пруди!       — Меня родители из дома выгонят, — практически в слезах повторяла Машунька.       — Говорите правильно: вас родители через три года каторги и потом столько же лет поселения домой не пустят, — уточнил следователь.       Машунька разрыдалась еще сильнее.       — Меня отец из дома выгонит, — зачем-то повторила девушка.       — Мария Николаевна, я вас буду ждать сегодня в шесть часов пополудни у входа в жандармерию, — раздалось в ответ. — Провожу к себе домой. Не придете — завтра с утра из дома арестуют. Опозоритесь перед соседями. Либо, если не хотите — вот бумага, вот чернила — пишите признание.       — Приду, — прошептала Машунька.       Еще полгода назад Машунька с величайшей осторожностью согласилась прийти в дом своей «великой любви» — Павлу. Павел, убедивший Машуньку, что при «великой любви до гроба» не стоит ждать венчания, на которое пока что родители вряд ли дадут согласие — дочь еще не доучилась, показал своей возлюбленной еще одну сферу жизни. Машунька, которой совершенно не понравилось то действо, ради которого она тайком от всех шла домой к Павлу, отказалась от последующего похода домой, после чего узнала, что на этом «великая любовь» окончена — будущая невеста его предала. Оскорбившись, Машунька обругала Павла последними словами и несколько недель переживала, чтобы несостоявшийся жених не доложил ее родителям, что их дочь не так давно пыталась его совратить.       В этот раз идти домой к следователю было стыдно — вдруг кто-то увидит, однако это виделось неким избавлением: можно всего лишь потерпеть четверть часа, зато не отправиться на каторгу.       — Мария Николаевна, — молодой человек чуть замялся. — У вас же был хотя бы один жених?       — Был, — ответила Машунька.       Почувствовав немалое облегчение, молодой человек уточнил:       — Вы же поняли, о чем именно вопрос.       — Поняла, — подтвердила Машунька. Вдруг подумав, девушка спросила. — А если бы не было?       — Тогда не знаю, окна бы мыть отправил, — раздалось в ответ.       В этот раз все было не так, как с Павлом: чистое постельное белье и хорошая кровать вместо какой-то лежанки в углу, пятиминутный разговор о какой-то ерунде вместо реплик «ты это, иди сюда быстрее, вдруг мать сейчас придет?».       «Вот если бы с Павлом тогда, как сейчас, может быть, я бы и согласилась прийти еще раз», — подумала Машунька, однако чувство какой-то неправильности оставалось.       Глаша была зачата примерно через полтора года после окончания учебы и через полгода после ухода Машуньки из дома. Не желая распространяться о своем положении, молодая женщина старалась реже бывать там, где можно попасться на глаза родителям, однако на седьмом месяце беременности случайно встретила отца.       — Вышла замуж и нас с мамой даже на венчание не позвала? — спросил он.       — Я же говорила: замуж выходить не буду, это не для меня, — ответил Машунька.       Мужчина опешил от такого заявления: вид дочери и ее слова резко контрастировали друг с другом.       — Зачала во грехе и от следователя — надо мной проклятая царская власть именно так надругалась, — добавила Машунька.       — Мария, я тебе помогу уехать в деревню, договорюсь с кем-нибудь, с приличными, с хорошими людьми, — с некоторым трудом сказал отец.       — Я говорила, что замуж не хочу, а детей люблю, — ответила Машунька. — Поэтому благодарствую, но не стоит.       — Опозоришь нас на половину города, — произнес мужчина.       — Я живу не с вами, так что можете не переживать, — ответила Машунька.       — Мама, у меня нет поистине высокой идеи, а просто так я попадать в жандармерию не хочу, — раздалась реплика Глаши.       — Нет идеи — так лучше и не лезь, — сказала Машунька. — Глашка, да не переживай ты так! Тебе повезло, на тебя никто не донес, в жандармерии никто не бил, домой никто никуда не звал, ты решила закончить свои попытки — так почему бы не жить и не радоваться? Получишь свой трояк по истории в августе, если выучишь все… Хотя нет, если все выучишь, и четверку поставят. К чему себе лето портить, Глашка?       Машунька улыбнулась, а Глаша, обрадовавшись, поцеловала мать в обе щеки.