Ястреб 2-1

Жизнь превращалась в дрожь и зной, Кровь обжигала теплотой; Тело немело подо мной, Прощаясь с душой. Я умирал, но не страдал; Эту войну я проклинал. Я не хотел так мало жить, Я не герой!..

      Его история начинается с отлетающего с дороги жара и подхваченных ветром песчинок, цапающих несколько дней небритый подбородок. Последнее, о чем будешь задумываться в воцарившемся хаосе — это о том, чтобы привести себя в порядок.       Сначала был провал в сдерживании продвижения воюющих против них союзных сил на юге к Багдаду у Кербела, где Республиканская гвардия принимала непосредственное участие в боях. После этого Салим сам невольно был склонен согласиться с теми выжившими сослуживцами, которые считали Кусея Хусейна глупым мальчишкой, только играющим в войну. После этого он не мог без содрогания вспоминать массированный артиллеристский огонь, обрушенный на оставшихся в ущелье третьего числа.       В сражениях за столицу в составе своих ему участвовать не пришлось — не успел, лишь чудом уцелев сначала под огнем, а после — в сжатом окружении. В Багдад он попал только днями после оккупации его силами враждебной Ираку коалиции. Дар Басри, непосредственный его командир, оставил его после Кербела в одном из попавшихся на пути отхода поселений из-за ранения, сам уйдя дальше. Ничего серьезного — нога, зацепленная осколком, но идти сам он не мог, да и боеспособность, можно сказать, утратил. Спрятав в камнях приметный автомат, оставив при себе только пистолет с ножом и сняв с себя форму, в гражданской одежде и кое-как перевязанной ногой он своим ходом добрался до столицы. Дом его сестры не пострадал в бомбежках и при боях, и на время он укрылся там.       Весьма неожиданной новостью стало то, что многие из встреченных им считали, что фактически война была завершена с объявлением об окончании правления Саддама Хусейна, — если не брать в счет все еще идущие отдельные столкновения ближе к Тикриту. Это было неожиданной, но… не плохой новостью, наверное. Наверное, да. Безотчетно он осознавал до этого — новость об окончании сражений, без различия выигравшей стороны, в любом случае не была бы плохой. Только сейчас это еще и подкрепилось ярким чувством, когда ему пришлось разминуться со смертью на дни, когда просыпался ночью со стоящим в ушах не позабытыми гулом, свистом и разрывами. Теперь он прекрасно понимал пережившую подобное еще в самом начале марта семью сестры. Они покинули город еще до возможной оккупации, несмотря на все заверения-убеждения, что такого точно не произойдет.       Если честно, он устал. Кем он мог еще стать в свое время, как не военным, когда началась война в Персидском заливе с Ираном? После, благодаря тому, что уже являлся военнослужащим, при расширении Республиканской гвардии оказался в ее составе, продолжив сражаться в новом подразделении. Затем была вторая война в Персидском заливе за Кувейт, сразу после — подавление восстаний в их же стране. Кто попал на них, кто — на почетную службу в город и дворцы. Он буквально жил на войне, первые годы возвращаясь к семье будто не домой, а просто в отлучку, видел их лишь урывками… И, пусть с самого начала у него не было выбора, чем дальше он шел, тем отчетливее понимал, что война — это не то, что можно любить при здравом уме и целом сердце.       Он правда хотел искренне надеяться, что вскоре все будет закончено, пускай их окончательным поражением, пусть не верил до конца. Правда была в том, что он слишком хорошо знал людей и тех, кто не смирится, как прочие. Даже лучше, чем хотел бы.       С командованием не то чтобы было хоть что-то понятно. С капитаном он связаться не мог, лично с ним связаться тоже не могли, попросту не зная друг о друге, кто и где находится. Дар вообще мог быть мертв. Искать остатки своего подразделения на улицах он опасался, да и не думал, что поиски закончатся чем-то хорошим. Сам он в одиночку скорее навредит, выведя на них кого из американцев, чем поможет. И… по правде, он не хотел — искать, находить. Служащим продолжали выплачивать зарплаты и под надзором американцев, несмотря на уже утвердившуюся оккупацию, и это подкупало многих, заставляя примириться с положением дел. Солдаты просто расходились по домам. Едва прошло несколько дней, глядя на все это, он решил: пускай нога порядком заживет, и он тоже отправится домой. Это было наиболее разумным решением, к тому же, ему было за кого беспокоиться, кроме себя.       Выбраться из Багдада было не сложно — если американцы и планировали организовывать контрольно-пропускные пункты не только в одной конкретной части города, сейчас им было не до того, а способная привлечь ненужное внимание форма была закинута в сумку за спиной, потому что, несмотря на видимое затишье, лучше было перестраховаться. Добираться он планировал, если повезет, то подхватив попутку. Хоть расстояние до Бадры и было небольшим, нога не до конца восстановилась, и проделать весь путь пешком было бы в некоторой мере затруднительно. А повезти ему должно было. Не только утреннее время, а больше общая обстановка не располагала к разъездам, так что машин было не в пример меньше и так малого обыденного даже на общей трассе между крупными городами. Те же, что были, далеко не факт, что подобрали бы незнакомца.       Дорога скоро прогревается под солнцем, довольно быстро взбирающимся выше, на небо. Он идет уже с пару часов, когда нагоняющая со спины машина кратко сигналит и останавливается на обочине. Салим позволяет себе слегка улыбнуться и спешит к автомобилю. За рулем сидит мужчина примерно его возраста. Одежа обычная, чисто выбрит, щурится, наполовину отвернувшись от солнца, а не прикрывая ладонью глаза, чтобы попытаться разглядеть Османа. Уж точно не военный.       — As-salam alaykum. 'Alan tawsili ya 'akhi? — дружелюбно улыбаясь, первым обращается к мужчине Салим, заглядывая тому в лицо.       — Wa alaykum as-salam. Ayn turidu? — вполне радушно откликается тот.       — Badra fi Wasit.       — Sawf 'awsalak 'iilaa Al Kut, 'ana nafsi sa'adhhab fi aliatijah alakhir, 'iilaa Al Khay, — предупреждает мужчина, а после кивает на сидение рядом с собой.       Салим быстро обходит машину и садится внутрь, тихо и облегченно выдыхая, когда удается вытянуть настойчиво напоминавшую о себе весь последний километр ногу. Краем глаза мажет по обуви водителя и окончательно причисляет его к гражданским. Одежду-то достать вместо формы — не проблема, а вот ботинки на свою ногу — та еще задача. Машина выруливает обратно на дорогу.       — Ама́н, — представляется мужчина, протягивая правую руку.       — Салим, — откликается Осман, без промедления отвечая на крепкое рукопожатие.       — Тоже из Багдада? — интересуется новый знакомец.       — Да. Родственника навещал. Пришлось задержаться.       — Ну и дернул же тебя шайтан — попал в город в такие дни, — усмехается он, качая головой.       — Да, но, — Салим дергает губами, — у моего сына день рождения. Хотел забрать подарок. Не думал, что так выйдет.       И не врет — и правда до всего еще просил сестру достать книгу. В Бадре специфической литературы не найдешь. Можно было попытаться в Мехране, но начавшиеся волнения были не на его стороне. Другое дело, что книжку из рук в руки ему не передавали, а оставили, забытую, в доме.       Водитель молчит некоторое время, глядя на дорогу, а потом пожимает неловко плечами.       — Никто не думал, твоя правда. Когда телевидение несколько дней назад накрылось, так и радио замолчало. Что творится вокруг — не узнаешь, пока сам не увидишь. Но, главное — целы. Придешь к сыну, я наконец доберусь к своим.       Между ними повисает тишина. Разговор сам собой сходит на нет, и никто не собирается его продолжать. Салим откидывается на сидение, прикрывает глаза, расслабляя тело и намериваясь отдохнуть. После Эль-Кута, кто знает, получится ли также поймать попутку. Проходит минут двадцать, пока из оцепенения его не вырывает чужой негромкий голос:       — Что это с ним случилось?..       Салим открывает глаза, моргая и щурясь от успевшего стать непривычным яркого света. Сквозь лобовое стекло видит то, что привлекло внимание его спутника: на встречной стороне дороги неровно стоит машина, наискось съехав на обочину. На водительском месте движения, вроде, не заметно даже с их приближением. Кто знает, что могло произойти.       — Остановимся? — предлагает Салим.       Они тормозят недалеко от оставленного авто, но уже отсюда, через дорогу и стекло Салим замечает темные подсохшие и полусмазанные пятна с налипшим песком и дорожной пылью на боковой двери. Это заставляет в миг выпрямиться и подобраться. Осман опускает ладонь на плечо мужчины, чуть сжимая, и встречается с ним глазами.       — Оставайся здесь, — напряженно, но твердо бросает он и, удостоверившись после полученного короткого кивка в том, что его слова услышали и приняли к сведению, сам выходит наружу.       Из-под легкой, накинутой поверх куртки, из кобуры, закрепленной ближе к поясу, он быстро вытаскивает пистолет. Рядом с машиной нет больше ничего и никого лишнего. На задних сидениях и в ногах — только неаккуратно брошенные верхняя одежа и сумка, отмечает он, заглядывая через окошко. Салим открывает незапертую изнутри переднюю дверь и обращает свое внимание на водительское сидение. Сидящий там парень без сознания, но пульс и дыхание, которые он проверяет одновременно, есть. Левое надплечье ближе к шее прикрыто плотно сложенным платком. На нижней части лица, шее и безвольно опущенных руках — следы крови, как и на руле, стекле изнутри, сидении и приборной панели. Не бьющими каплями, а мазками — сам оставил, и Осман позволяет себе убрать пистолет и сузить свое восприятие до одного человека, сосредотачиваясь на оказании помощи.       Аккуратно приподнимает платок, чтобы увидеть ранение. Подсохшая уже местами кровь мешает, но и позволяет понять, что вряд ли пулевое — слишком крепко сцепилось и со слишком большой поверхностью, будто с широкой открытой раной. Он оставляет это дело, чтобы не открыть невольно кровотечение. Платок хоть и плотный, но все равно то, что пропитан не насквозь, означает, что крупные вены не задеты. Иначе б мертв уже был. Тут нужна вода. Отмочить ткань и уже после осторожно снять. Обработать, наложить повязку…       — Что с ним? Подстрелили? — хлопает на расстоянии дверца другой машины и слышится обеспокоенный, приближающийся голос. Салим сжимает плотно губы и недовольно выдыхает от того, что тот его не послушал и не остался на месте. Но глотает резкие слова — все-таки опасности, засады какой не оказалось, да и гражданский же, не солдат, к тому же взрослый и чужой человек — ему выговаривать смысла почти никакого.       — Не огнестрельное, — кратко отрезает он. — Нужно его перевязать и довезти до ближайшего города.       — …Как знаешь. Возьмешь его машину?       — Я не смогу одновременно вести и заниматься раной. — Салим ловит его взгляд, глядя твердо и чуть хмурясь. Аман невольно косится на его пояс, туда, где спрятано оружие Османа, и протяжно выдыхает, отводя глаза в сторону. Не настороженно, просто с каким-то не то смирением, не то усталостью. — Ему нужна помощь, — с нажимом прибавляет Салим. — До первого поселения большее — пол часа.       — Ладно, ладно, — запоздало соглашается мужчина, когда он уже лезет внутрь и вытаскивает оттуда, придерживая, человека.       — Возьми его сумку там, позади, — кидает ему Салим. — И одежду, подстелить. Есть вода, антисептик, бинты?       — Найдутся, — уже более собранно кивает тот, то ли смирившись с принятым решением, то ли осознав серьезность ситуации, разглядев лучше следы крови и бледное лицо парня.       Осман усаживает раненого на задние сидения, облокачивая о спинки, чтобы поместиться рядом самому. Вода из бутылки быстро пропитывает платок, и, спустя некоторое время, его получается снять вместе с одеждой, оголяя кожу. Салим хмурится от открывшегося ему вида на размягчившуюся и снова начавшую кровить рану. Неровную и оставленную поспешно, будто кусок, выдранный собакой. Пока задумывается над этим, руки сами собой продолжают дело. Платком же он стирает красновато-розовые струйки, стекающие под одежду, протирает руки антисептиком и берет чистую ткань, смачивая раствором, чтобы аккуратно обработать края. Стерильная марля из вскрытой упаковки ложится поверх укуса, и он накладывает крепкую повязку. Нужно остановить вновь пошедшую кровь, но не переборщить и не пережать слишком сильно. Парень тихо стонет, не приходя в сознание. Уже закончив, уложив удобнее пострадавшего, убрав оставшуюся воду и прочее, он продолжает задаваться вопросом, что же с тем могло произойти. Узнать это они вряд ли смогут, если парень не очнется до того, как они доберутся до города, а это маловероятно, если тот не пришел в себя и во время перевязки.       Салим придерживает его одной рукой, сам откидываясь рядом.       — Останешься с ним? — обращается к нему Аман, смотря через зеркало заднего вида.       — Оставлю в госпитале. Или найду людей, которые о нем позаботятся.       — Как знаешь. Но я долго ждать не стану, — качает он головой. После краткой паузы бросает еще один взгляд через зеркало на своих пассажиров. — Так что это? Животные?       Салим поджимает губы, прежде чем бросить краткое:       — Наверное.       А сам думает о том, что укус слишком уж мал для пасти животного, да и следы больно тупые… И как бы то смогло достать до шеи человека? Напрыгивать бы так высоко не стало, только если повалило, чтобы уже после вцепиться. А так — скорей бы ноги пострадали. Другой вопрос — как животное оказалось вблизи большой дороги и шума. Даже если бешеное, вряд ли застало бы человека настолько врасплох. Но что тогда? Другой, что ли, человек?.. У людей хоть и хватает природных гнева и ярости, но они слишком изобретательны для подобного, у них есть оружие и разум, чтобы убивать себе подобных быстро и наверняка. Кто бы на деле стал кусаться, да чтобы до такой степени?..       Он устало моргает и оборачивается, глядя за окно.       Путь действительно не занимает больше получаса, выходит даже меньше. Но это особо не радует, потому что внимание обоих мужчин быстро переключается на другое. Уже на въезде, с первыми попадающими на глаза домами, с их стороны слышится повисший гулкий шум. Аман открывает рот, собираясь обратиться к своему пассажиру.       — Что-то не… так, — заканчивает он уже по инерции, под становящиеся при приближении более отчетливыми звуки редкой, но звучной от эха стрельбы и голосов. — Что…       Крупно вздрогнувший Осман порывисто подается вперед и ударяет ладонью по боку переднего сидения.       — Давай за ближайший дом, разворачивай и тормози.       Если в городе сейчас столкновение, соваться туда — не лучшая идея, как и выяснять, из-за чего, кем открыт огонь и лезть в перестрелку с одним только пистолетом. Не с раненым и гражданским. По-хорошему, пока есть возможность покинуть место боевого действия, следует так и поступить. Но покоя не дают и тянут вперед доносящиеся крики — их немалое количество, приходящееся на выстрелы, и голоса принадлежат явно не только солдатам.       Едва машина подруливает к стене здания, Салим выпрыгивает наружу, не отвечая на возражения и предупреждения другого мужчины. Захочет уехать — ладно. Достает пистолет и перебежкой движется к углу, за которым уже улица. Но его порыв заканчивается буквально на нескольких первых домах, когда в поле зрения на пустынном до этого пространстве появляются люди, бегущие со стороны, противоположной окраине. Четверо человек — мужчина, две женщины, ребенок-подросток лет двенадцати, отмечает рефлекторно Салим. А через секунду уже за ними из-за угла выпрыгивают еще двое, вид которых даже с расстояния заставляет в кратком недоумении нахмурится — что-то в них не так. Хватает доли секунды, чтобы понять, что первые бегут именно от этих двоих, а темные пятна на лицах и одежде последних — это кровь, и явно не их собственная. Чтобы дернуться навстречу с новой силой, невольно притормозив до этого при изменении обстановки, хватает остатка секунды.       Преследователи настигают жертв быстрее, буквально тут же. Отстающая лишь немного от остальных женщина громко испуганно вскрикивает, когда сзади ее хватают за одежду и тормозят. На нее наваливаются сразу двое, сбивая с ног самими собой. Салим не видит, но слышит, как голос срывается с испуга в жуткий, истерический вой, приглушенный из-за уткнутого в землю лица. Бегущий чуть впереди мужчина оборачивается, пихая ребенка второй женщине, собираясь ступить назад, но та вцепляется в его руку и дергает обратно. Мужчина и сам почти сразу оставляет порыв и готовится бежать дальше, потеряв в заминке ценное время.       Расстояние между ними — Османом и людьми — уже метров с двадцать, Беретта покрывает и пятьдесят, но попадания идут с сорока, а стрелять без устойчивой позиции, едва не на ходу, без возможности нормально прицелиться — и многим меньше. Но еще чуть — метр, два, три, — и он сможет выстрелить, имея уже не иллюзорную возможность попасть наверняка. Становится возможным различить чужие лица — раскрытые широко и обращенные к нему глаза, скривленный рот, сжатую челюсть, мокрые следы на щеках, открытые в тяжелом дыхании губы. От затихшей, подмятой телами женщины отрываются головы с окровавленными ртами, находя следующие свои цели, и Салим резко останавливается, вскидывая руки с зажатым пистолетом.       — В сторону!       Трое убегающих со всей доступной прытью шарахаются вбок, открывая линию огня. Мысли о предупредительном даже не возникает, едва стоит столкнуться с неосмысленными взглядами двоих… существ. Первое вскакивает, подаваясь вперед и открывая туловище. Пуля уходит под ключицу, к плечу, но по виду не приносит и малейшего дискомфорта, не то что заставляет замедлиться. Выпущенная тут же, вслед, бьет в грудину, заставляя запнуться, но и только. Первого обгоняет второй поднявшийся, и приходится перевести ствол на него, самому отступая по шагу назад, сцепив крепко зубы. Салим выпускает сразу несколько пуль, целя в голову, и, кажется, удачно попадает — тело валится безвольным грузом. Оставшемуся и рвущемуся вперед он сам шагает навстречу, потому что расстояния между ними для прицельного выстрела остается недостаточно.       Осман дергается резко вправо, пытаясь уклониться и пропустить существо мимо. Чужие руки цепляют за плечо куртки. Он выставляет назад ногу, упираясь, чтобы не упасть за потянувшей хваткой, одновременно поворачиваясь лицом к напавшему и левой, свободной рукой хватая за шею и проталкивая назад и вниз. Частично благодаря взятому другим человеком разгону это удается. Правая рука быстро приставляет дуло пистолета к склоненной голове. Какой-то краткий миг Салим медлит, но, стоит противнику попытаться вскинуться, сипло и с рычанием вбирая в грудь воздух, он жмет на спуск. Тело падает вниз.       — Нужно идти! Их больше! — слышится со стороны напряженный мужской голос. Те трое уже успели уйти на достаточное расстояние, но все же остановились, пока подоспевший на помощь мужчина расправлялся с набросившимися на них людьми.       Салим быстро окидывает пространство взглядом — труп женщины, напавшего мужчины, второй слабо шевелит рукой, скребя землю; неутихающий шум, вскрики в отдалении, — отмечает оставшиеся пять из одиннадцати патронов в магазине. Одним желанием всех не спасти. Он кивает, подаваясь в сторону оставленной машины — либо она, либо дом на окраине в качестве укрытия, если той все же не будет на месте.       — За мной!       Остальные мысли — потом.       Когда они почти добираются до конца улицы, на углу, откуда появились бежавшие, поднимается женщина, но уже сродни тем двоим, что заметно в движении. Она видит их также, как и Салим — ее, и, по-звериному вскинувшись, срывается вперед, больше не заботясь ни изъеденной шеей и затылком, ни тем, что голова ее при этом склоняется в сторону из-за надорванных сзади мышц. Это совершенно не мешает ей твердо переставлять ноги и быстро отталкиваться от земли. Расстояние между ними сокращается, но и они уже добираются до поворота за дом. Машина оказывается там, где ее покинул Салим, как и ее владелец, несмотря на недавние угрозы последнего оставить попутчика одного. У самой дверцы он оборачивается, не спеша залазить внутрь прежде своих спутников. Верно. Существо скоро показывается. Ребенок глухо вскрикивает, и то рвется по прямой вперед. Что хорошо, потому что пуля бьет в лицо, ближе к переносице, и труп, подкошенный, падает вниз, по инерции заваливаясь на плечо.       Шум в секунду обрезается близкой, звенящей тишиной, только на фоне оставляя невнятное. Салим опускает руку и поворачивает голову в сторону замеревших на этот миг людей.       — Быстро, — произносит он настойчиво, кивая на машину, и те отмирают.       Салим сам падает на переднее сидение, болезненно вздрагивая из-за пронзительно ноющей ноги. Теперь, когда на переднем плане нет прямой угрозы, не на что отвлечься, чтобы задвинуть это ощущение назад. Машина, стоявшая с незаглушенным мотором, уже несется по дороге назад, к общей трассе и дальше от ставшего смертельно опасным городка. Аман крепко сжимает руль, то и дело перебегая глазами то на сидящего сбоку Салима, то на боковые зеркала, но ничего пока не говорит. Молчание нарушает сидящая позади женщина, чей очередной вдох выходит прерывистым. Она бесслезно всхлипывает, но не дает себе сорваться, на выдохе только начинает сбивчиво бормотать с прекрасно слышимым в голосе облегчением:       — Спасибо, спасибо. Спасибо.       Мужчина, сидящий рядом, только признательно кивает обернувшемуся к ним Осману, выражая благодарность взглядом.       — Брат, ты же… из служащих?       — Да, — кратко подтверждает Салим.       Тот еще раз кивает, обращая внимание на ребенка и женщину — чужие друг другу или нет, и не поймешь теперь со стороннего взгляда, когда вышли из такого. Все еще держатся друг за друга, хотя опасность уже ушла. Салим отворачивается обратно, оставляя их друг на друга, только краем глаза пробегая по потесненному парню, все не приходящему в себя. Взгляд, когда он окончательно обращается назад, невольно пересекается со взглядом сидящего близко мужчины.       — Та… женщина, что ты убил только что… — негромко выговаривает Аман, но замолкает, не зная конкретно, что спросить и что думать вообще.       — Это… тяжело объяснить. — Салим качает головой под собственный тяжелый вздох. Сам понимает не многим больше того и как оправдать убийство, по сути, человека, не вражеского солдата, тоже не понимает. Внутри и без того все громче подают голос неприятные сомнения.       — Это был не человек. Больше нет, — вклинивается в их тихий разговор мужчина сзади.       — Не человек, тогда что?! Она собиралась броситься на вас. Вы убили ее! И выглядите так… Это не только ведь она, верно? Эта стрельба в вашем городе. Что за ужас происходит там? — обращается уже к нему Аман, нервно отбивая ритм по рулю.       — Я… мы не знаем, кто это или что, — также резко отзывается тот. — Они как… словно бешеные! Одержимые! А там — если бы вы только видели! Появились вдруг из ниоткуда, стали набрасываться на людей, а те в секунды становились подобными им.       — Это как болезнь, — тихо и осторожно вставляет женщина, прижимающая к себе ребенка. — Очень быстрая и смертельная. А после люди встают не собой.       — Встают и бросаются на тех, кого видят. И их много, — кивает тут же ее спутник, подхватывая слова.       — Что же творится, храни нас Аллах. Еще и сейчас, — еле слышно бормочет водитель, затем более громко прибавляет: — Но не могло же это действительно возникнуть из воздуха. Должна быть причина, человек, что был вначале, если, как вы говорите, другие уподобляются им.       — Ранним утром, признаюсь, я слышал о чем-то происходящем в окрестностях Эль-Амара. Крупные радиостанции все молчат, но обычные любительские частоты можно поймать. У меня есть приемник. Тогда мне показалось бредом — рассветные сумерки, такой беспорядок вокруг, а тут внезапные нападения, люди кусают друг друга. Да еще эти помехи на передаче — я и подумать не мог, что через часы это окажется правдой и придет к нам!       Аман дергается и кратко ругается, взглядом через зеркало находя парня без сознания.       — Не животные, — шипит он через зубы. А затем смотрит в упор на Османа, пытаясь молча что-то донести. Салим, как бы ни хотел противного, невольно видит в его выражении лица каплю осуждения, но лишь каплю, больше — здравого опасения, только назревающего страха от неопределенности и почти завершенного намерения.       — А что с ним? — напряженно звучит сзади.       — Он ранен, — вставляет Салим, хмурясь, в упор продолжая смотреть на Амана.       — Этими… существами?       — Мы этого не знаем, — вперед успевшего бы что-то сказать Амана снова говорит Салим, а потом оборачивается, чтобы встретиться глазами уже с другим мужчиной. — Он уже долгое время провел без сознания и не пытался напасть. С теми людьми все происходило быстро, ведь так? — скорее утвердительно, чем в вопросе заключает он.       — Но, может, он уже стал… таким, — вкрадчиво и задумчиво произносит сидящий позади, остро смотря на безвольного парня. Приобнимая женщину за плечи, чтобы инстинктивно прислонить ближе к себе и отодвинуть дальше от потенциальной опасности, хоть расстояние это и не может быть велико. — Без сознания, вот и не бросается ни на кого, — продолжает он. — Это опасно. Те, переставшие быть людьми, одними зубами рвали других. Мы просто не можем рисковать пятерыми ради одного.       Салим крепко сжимает зубы, двигая желваками на челюсти, но быстро выдыхает.       — Мы не можем бросать раненого человека из-за никак не подтвержденных подозрений. Но ты прав в том, что мы рискуем. Можно связать его — веревкой или ремнями.       Мужчина качает головой, невесело хмыкая.       — Веревки не помогут. Эти существа сильнее, быстрее. Яростнее любого солдата. Пока ты достанешь оружие, будет уже поздно для кого-то из нас.       Салим хмуро глядит на него. Ладно, они могут связать парню руки, заткнуть рот, ремнем пристегнуть к сидению. Но в глазах и мужчины, и молчащей женщины, и давно не подающего голос ребенка, подавленного всем пережитым, он видит напряжение и холодный страх. Они видели слишком много смертей сегодня. Возможно, друзей и близких. Кого-то из семьи. Они не приучены, как бойцы, к такому, главное для них сейчас — именно их жизни. И Салим уверен, что, если обернется, и на лице Амана найдет что-то похожее. Мужчина, видя не меняющийся, убежденный в своем взгляд военного, поспешно вздыхает.       — Аман, остановишься у той оставленной машины, — успевает кинуть водителю Салим, прежде чем вытащенный им мужчина эмоционально заговаривает вновь:       — Ты же солдат! А он представляет опасность! Разве не разумно оставить его?!       — Это — не разумно. Это — решение, принятое из страха и испуга. Раненых не бросают. Их вытаскивают, — зло припечатывает Осман. Пререкаться с гражданскими желания нет никакого, когда понимаешь, чем те руководствуются, и не можешь при всем желании и своих собственных убеждениях назвать это неверным. Когда он говорит снова, в голосе уже не слышно подавляемое раздражение: — Мы с ним, — указывает он на парня, — уйдем. Возьмем ту машину.       На этом он заканчивает разговор. Остальные тоже не говорят ничего больше, по крайней мере, вслух. Остановить и запретить что-либо ему они все равно не могут.       Когда через минуты они останавливаются на обочине рядом с брошенным автомобилем, где до этого нашли раненого парня, Салим также молча выбирается наружу, хлопая дверью и обходя машину, чтобы с другой стороны вытащить все не приходящего в себя человека. Спереди, немногим погодя, выходит Аман, не пытаясь, впрочем, помешать, а просто становясь рядом.       — Ты уверен? — спрашивает он, скрещивая руки на груди.       — Да, — кратко и твердо откликается Салим.       — И куда вы?..       — Я еду в Бадру.       — Но в той стороне уже ничего нет! Ты же слышал — в Эль-Амара все началось еще рано утром. А от него дорога к нам по прямой через Эль-Кут. Если дошло и досюда, то и там уже!..       — Я слышал только то, что сами мертвые пришли предположительно с юго-востока, — твердо отрезает Осман. — Это мало что значит. Бадра севернее. И я не собираюсь в Эль-Кут. Можно срезать по обходной.       — Это не намного дальше от эпицентра, — шикает, глядя на него хмуро, Аман.       Салим резко останавливается, размеренно вдыхая и выдыхая, прежде чем прямо поймать чужой взгляд.       — Я не брошу то, что у меня осталось единственно важного в жизни, — чеканит он. — Я должен вернуться. Если ты не собираешься к своим, в Эль-Хай, это не значит, что я также должен отступить. Пускай это опасно, да пускай это хоть сами демоны в человеческой шкуре, я дойду домой. Мне есть за кого бояться больше, чем за себя.       Аман молчит, но теперь его окликает уже оставшийся в машине все еще незнакомый мужчина:       — Нам может быть нужна твоя помощь!       Салим замирает на мгновение. Он не может не признавать чужой правды. Оставшись, он сможет помочь этим людям, если тем придется вновь столкнуться с этими существами. Четырем людям, среди которых один ребенок, совсем мальчишка еще. И, может, и правда разумнее будет вернуться в столицу, где пока спокойно, где можно укрыться и рассчитывать не только на себя. Но отступить, когда Бадру, Бадра-Мандали вот-вот накроет эта волна безумия и ярости в условно людском обличии? Даже не смешно. Салим в первую очередь отец, и уже многим после — солдат своей страны и защитник этих людей. И то весьма сомнительный, как по последним событиям.       Это решение. Не правильное и не-правильное, а одно из двух. Для самого Османа довольно очевидное: на его принятие хватает этого самого мгновения. Он долго выдыхает, прикрывая глаза, и уже более спокойно, одновременно с тяжелым и убежденным сердцем заключает:       — Я должен ехать. Мне нужно найти сына. Езжайте в Багдад, там больше вооруженных людей. Американцев. Они смогут отбиться. И… помогут, — он дергает криво уголком губ. Хочется думать, что помогут. Не отвернутся ведь от обычных людей, гражданских; это не их война. И, раз уж встали на эту землю, должны помочь.       — Постой!       Обернувшемуся Салиму Аман подбрасывает ключи, закрепленные кольцом. Тот, придерживая бессознательного человека, одной рукой кое-как ловит те в недолгом полете, вопросительно глядя на мужчину.       — Забрал с вещами, чтобы не увели, — поясняет тот, кивая на чужую машину. И вздыхает, руками опираясь в бока, глядя больше в сторону, чем на мужчину. — Будь осторожен, Салим. Надеюсь, доберешься до дома и своих.       — Спасибо.       Он не смотрит, как выезжает на дорогу машина, решительно обращаясь к своему теперь транспорту. Мысли о сути происходящего и том, чем это совсем уже скоро обернется, он старается пока от себя гнать, но получается плохо.       Безвольного попутчика он решает, за недолгими раздумьями, уложить позади на здоровый бок и прислонить к спинкам, пускай это и лишний риск для самого Салима, ведь опасавшиеся того люди могут оказаться правы. Для раненого так будет удобнее и лучше, нежели оставь он его сидеть спереди. Серьезной помощи ему все же в ближайшее время не предвидится. Руки парню он стягивает собственным ремнем, с пару секунд глядит на чужое лицо, но мотает сам себе кратко головой. Среагировать он успеет, он уверен, а вот позволять задохнуться или захлебнуться раненому, если тому станет хуже, он не может.

***

      — На заднее сиденье да без кляпа?.. Ты прям сама добродетель, — бормочет, едва ворочая языком, Колчек.       Салим моргает, заторможенно переводя глаза на морпеха, отстраняясь от воспоминаний и одновременно с этим пытаясь вникнуть в произнесенное. После обезболивающего, ранения да еще и навалившейся усталости от всего пройденного сегодня в зачистке непонятный Салиму акцент американца все больше съедает его слова.       — Ты ведь не знал тогда, что он не может вскочить и не решит вцепиться тебе в шею, пока не откинется.       — Не знал, — соглашается Салим. — Но разве не было бы правильнее остаться с ними, отправиться в Багдад? Это был эгоистичный больше поступок. О раненом парне я думал тогда в последнюю очередь.       — Ты серьезно меня спрашиваешь?.. Да хер его знает, — легкомысленно откликается Джейсон. — Может, ты бы помер с ними. В Багдаде было много людей. Связи нет, а чтобы узнать, что там щас, никто в это гнездо не сунется.       После сказанного Осман долго молчит, и Джейсон, замечая это, неловко ворочается, чтобы заглянуть в чужое лицо. Когда это у него выходит, сухо сглатывает, прежде чем снова подать хриплый голос:       — …С другой стороны, зеленая зона была здорово защищена. Десять квадратных километров. Стена и проволока. Если смертники не прошли, что этим тварям. Да и просто в домах. Могли укрыться. Ты знаешь, — под конец начинает устало рубить он фразы, но упрямо договаривает все до последнего слова, прочищая после горло.       Салим, смотря на эти чужие усилия, щурит глаза и благодарно улыбается.       — Shúkran, Джейсон.       — …Не спеши благодарить. Это все от обезбола, — хмурится и недовольно ворчит тот, быстро отворачивая голову в сторону, стоит только увидеть улыбку Османа.       — Как скажешь, — послушно соглашается и совсем беззвучно смеется Салим, чтобы не смутить другого мужчину еще больше. Интересный он человек. Мало похож на своих сослуживцев, если приглядеться чуть лучше поверхностных суждений. Шипит и огрызается, хотя сам же возвращается за бывшим врагом и неловко правит свои же слова, чтобы не задеть по-настоящему.       — Я слышу, о чем ты думаешь, — прерывает мысли иракца Джейсон. — Хватит на меня так смотреть.       — Как — так?       — Будто хочешь вписать меня… в приятели. Так вот нифига. Проясним кое-что: я другом тебе быть не собираюсь. Хватит с тебя Джоуи. И Мервина.       Салим склоняет голову вбок, со смешливыми морщинками у глаз глядя на американца.       — Ты сам просил о разговоре. Тебе, не мне сейчас нужна поддержка. Разве не так становятся друзьями?.. Мы еще не так близки, но, если тебе этого мало и если хочешь, могу подержать тебя за ручку. Но на этом все. Должны же быть какие-то границы.       Джейсон от неожиданности резко вдыхает и закашливается.       — Да иди ты, — хрипло каркает Колчек и усиленно поджимает губы. Бок болит от кашля, но улыбка буквально против воли вылезает на лицо, и совершенно не хочется, чтобы она бросилась в чужие глаза.       Что это, блять, вообще только что было?!       — Хватить остроумничать, — спустя время, находится Джейсон, фыркая. И тут же морщась от опять отозвавшегося бока. Салим снова смотрит на него сочувствующе, но по глазам видно, что больше забавляется, чем действительно переживает о состоянии морпеха. Вот черт иракский.       — Хочешь, чтобы я замолчал?       Джейсон тяжело вздыхает, но почти без паузы выдавливает из себя:       — Нет… Что дальше? Добрался до Эль-Кута?       — Я и не собирался в Эль-Кут.       — Ага. Точно.       Салим, хоть и хранит еще в уголках губ и глаз улыбку, послушно продолжает почти то, на чем прервался:       — Но до Бадры я тоже не добрался. Тем днем было мало машин. Движущихся по направлению к Багдаду, навстречу, почти не попадалось. Странным мне это не казалось, — тяжело вздыхает и наконец теряет остаток легкой веселости мужчина, — пока не пришлось наткнуться на всех их сразу…