Поместье Каменного лорда

      Людям, имеющим хороший вкус, категорически противопоказано быть бедными. Малых средств обычно не хватает на всё то изящество, что есть в их натуре, и скромный пиджак из простецкого сукна, пусть даже добротно сшитый, никогда не отразит того чувства стиля, которое в них заложено природой.       Чарльз Моракс был таким человеком — обладающим непревзойдёнными способностями к пониманию эстетики, но лишённым денег на то, чтобы их применить. У него был безукоризненный вкус и совсем не было капитала. Почему-то деньги были у Красавчика Браммела и его компании щеголей, которых поощрял принц-регент, и каждый день они, как заморские попугаи, появлялись при дворе в жилетах и сюртуках новой расцветки. Но сейчас Чайльд радовался тому, что Лондон наконец-то мог насладиться красотой его друга.       Как только лорд Моракс сел в карету, маркиз тут же приметил обновки: тонкие лайковые перчатки, блестящий в вечерних городских фонарях цилиндр, и идеально сидевший на графе фрак из чёрного бархата. По косому шву на рукаве Чайльд сразу признал руку мастера Этьенна, чей салон мужского платья он сам так часто посещал. Теперь, когда у этого неприступного вдовца появились средства, он был готов выехать в свет во всей красе.       - Обновки, лорд Моракс? - с лёгкой усмешкой поинтересовался Чайльд.       Граф тут же посмотрел на свои рукава, будто бы сам не знал, что надел новый фрак.       - А… да, признаюсь, - ответил он. - Я не мог себе позволить сидеть в вашей ложе в том старье, потому и приобрёл новый костюм… - он слегка смутился, и посмотрел Чайльду в глаза. - Не сочтите меня транжирой…       Эта фраза натурально умилила молодого маркиза. Он широко улыбнулся и наклонился ближе к своему спутнику.       - Не беспокойтесь, я счастлив, что вы не стесняетесь в кои-то веки себя побаловать.       Они ехали до Ковент-Гардена, обсуждая то, как продвигается найм команды и поиски торгового корабля для поездки в Китай, как поживает семья Талботов, и что нового у мастера Этьенна. Ни слова о недавнем случае, когда лорд Моракс забирал Чайльда от мадам Флёр. Сам виновник плохо помнил события того вечера — слишком сильным было его опиумное опьянение. Лишь проснувшись, он узнал от слуги, что какой-то джентельмен в поношенном платье привёл его ночью в гостиницу, и Аякс сразу же догадался, кто это был. По-хорошему, стоило его поблагодарить. Никогда ещё те, кого наследник герцога называл друзьями, не забирали его из борделя — они или напивались вместе с ним, или боялись за свою репутацию. Но сейчас он переживал, что если заведёт об этом разговор, то это поставит графа в неловкое положение, потому и диалог их касался более будничных вещей.       Герцогская ложа располагалась прямо у сцены на втором ярусе. Конечно, сам герцог не был большим любителем театра и пользовался ей только лишь для того, чтобы посмотреть самые достойные спектакли, о которых говорили при дворе, или же встретиться с нужными ему людьми. Но вот мать Аякса, леди Аннабель, обожала оперу, часто приходила на балет и постоянно брала своих детей с самого раннего детства. Когда же Чайльд подрос, его больше стали интересовать балерины.       - Вы знаете эту оперу? - спросил маркиз, усаживаясь в кресле и параллельно осматриваясь по сторонам в поиске знакомых лиц. Ему кокетливо улыбались дамы из других лож, с кем он имел близкое знакомство, и почтительно кивали их мужья, братья и женихи, уважавшие статус и власть или же просто разыгрывавшие уважение.       - Мне приходилось её видеть один раз, когда я жил в Лондоне. А вы? - поинтересовался Моракс, в ожидании уставившись на сцену.       - Я… знаю, о чём она, - честно признался Чайльд.       - Вы говорите по-французски? - Чайльд заметил, как Моракс покручивал золотое обручальное кольцо на безымянном пальце, которое так и не снял. Оно блестело в свете огромной люстры.       - Могу объясниться парой фраз, но я никогда не питал особой страсти к языкам, - Аякс пожал плечами, - или к обучению.       Граф снисходительно улыбнулся и пообещал переводить. Это было совсем не обязательно, ведь в опере не так важно понимать текст. Однако в этот момент Чайльд немного обрадовался, что пропускал уроки своего французского гувернёра, который заставлял его склонять глаголы и не стеснялся поколачивать наследника герцога, если тот допускал ошибку. Но даже так мальчик не полюбил учиться.       Действие началось. В декорациях Древнего Рима развивалась любовная драма: возлюбленная полководца Лициния, Юлия, в его отсутствие исполнила последнюю волю отца и стала весталкой, взяв обет на тридцать лет своей службы в храме не вступать в брак. Лициний же решил выкрасть любимую из храма, чтобы освободить её от уз богослужения…       Леди Юлия, делившая имя со своей героиней, была прекрасна в белоснежных газовых одеждах, а её голос - нежное, но звучное сопрано - заставлял всех прекратить свои разговоры и внимательно слушать волшебные арии о страданиях служительницы богини Весты. Чайльд получал удовольствие от оперы, но почему-то сейчас что-то невообразимое пробуждал в нём голос певицы, возносящей руки в молитве к Латоне. Он перевёл взгляд на графа и заметил, с каким упоением тот наблюдал за действом, совершенно позабыв о переводе, но маркиза это не смущало — он не хотел прерывать друга.       - Любовь — это жестокое чудовище…       Чайльд дрогнул от ощущения чужого дыхания у самого уха. Он обернулся и увидел перед собой лицо Чарльза почти что вплотную.       - Это перевод. Партия Верховной Весталки. «Любовь — это жестокое чудовище… коварный враг Весты…»       Чайльд не мог понять, как граф улавливал смысл текста, исполненного в оперной манере, но вдруг ему показалось, что его шёпоту он внимает больше, чем пению. «Любовь — жестокое чудовище»…       По телу его проходили тонкие мурашки, ведь он чувствовал мельчайшие прикосновения волос графа к своей мочке, а на виске — лёгкое, едва ощутимое дыхание, но заставлявшее сердце биться чаще. Чайльду казалось, что то, что происходит сейчас, было в тысячу раз интимнее, чем всё, чем он мог заниматься в пурпурном будуаре, окружённый красивейшими девушками Лондона.       - Лициний, скоро я увижу тебя снова… и буду слушать нежную мелодию твоего голоса… и взгляд твой возродит в моём сердце надежду… и мою печальную жизнь, что немилостивые боги безвозвратно обрекли, я посвятила бы любви…       Почему он чувствовал такой жар по всему телу? Что, если на его сером сюртуке появятся пятна от пота, бегущего по его шее? Хоть бы эта опера длилась вечно…       Он переживал не похожий ни на что момент катарсического возвышения, сопряжённого с невероятным желанием плоти. Что, если плоть победит, и лорд Моракс это заметит? Он скажет, что это всё от созерцания Юлии, Моракс должен его понять, ведь на ней так прекрасно смотрятся эти полупрозрачные одежды, растекающиеся по полу, как белоснежный дым, а длинные тёмные волосы распадаются по обнажённым плечам. Да, это всё из-за леди Юлии, он просто перенервничал, она прекрасная девушка…       Аякс прикрыл глаза, полностью отдаваясь музыке и шёпоту, вторившему ей, говорящему реплики героев, как древнее заклятие, накладывающее любовные чары. Юлия, жестока твоя судьба! Обречена на разлуку с возлюбленным, а её долг вступает в схватку с чувством к Лицинию, но что победит? Может ли она оставить участь весталки и убежать с любимым?       Вступает хор, разделяющий скорбь героев, что не могут соединиться. О, жестокая Веста, чей жертвенный огонь губит страсть!..       Зачем опера такая короткая? Всё пролетело так быстро, будто бы за минуту, и стоило героям завершить петь, упиваясь любовным экстазом, а цветам падать на сцену, как Чайльд раскрыл глаза и увидел актёров, раскланивающихся перед благодарной публикой. Неужели, это всё? Послышались аплодисменты. Чайльд глубоко вдохнул и повернулся к графу Мораксу.       - Вы… не утомились, граф?       - Совсем нет, - ответил тот. - Хотите уже пойти?       Так рано? Маркиза спустили с небес на землю, и он огляделся вокруг, в поисках ответа, действительно ли пора уже идти. Но стоило ему вернуть своё самообладание, как он вспомнил, что хотел зайти к леди Юлии и поприветствовать её, ведь они были давними знакомыми. К сожалению, он совсем запамятовал о цветах, но у певицы явно не было в них недостатка.       Когда он наконец-то посмотрел в лицо лорда Моракса, он заметил, как тот утирает свои влажные глаза — видимо, так сильно его растрогала опера. Чайльд знал, что джентельмен не должен спрашивать о таком, и он мог лишь молча наблюдать, то и дело отводя взор, чтобы не показаться навязчивым. И от этой выразительной слабости и чувствительности, свидетелем которой он стал, ему стало как будто теплее. Ведь он знал, что не так много людей видели слёзы лорда Моракса.       Пальцы леди Юлии, накинувшей поверх сценического костюма шёлковый халат, пахли театральным гримом, духами и пыльцой с цветов, которыми была уставлена её гримёрная. Повсюду были костюмы, парики и позолоченные украшения, и лавровый венок, который украшал её головку на сцене, лежал у зеркала на туалетном столике, окружённый ароматными склянками и баночками. «Так создаются мифы», - подумал Чайльд, уже пришедший в себя после тех необъяснимых чувств, что посетили его в ложе.       Все многочисленные поклонники, что вились в тесной комнатке, были выведены за дверь, стоило маркизу и его спутнику появиться у порога.       Юлия Джин была музой многих лондонских ценителей искусства. Хрупкая молодая девушка, чей голос мог бить хрустальные бокалы, - её поклонников было не счесть. Но, в отличие от девиц из кордебалета, она не была из тех, кто легко оказывался в постели богатого мецената, ослепнув от роскоши дорогих украшений и сатиновых платьев. Больше, чем подарки, любовники и слава, её интересовала музыка, искусство и то, что она передавала на сцене, и именно это заставляло в неё влюбляться.       - Вы были великолепны, леди Юлия, - граф следующим поцеловал её руку, сразу за Чайльдом. - Я поражён вашим талантом. Позвольте представиться, граф Чарльз Моракс.       - Друг маркиза Чайльда — мой друг, - учтиво ответила Юлия. - Маркиз большой ценитель… искусства. Надолго ли вы в Лондоне?       - В скором времени мы уедем, - с сочувствием произнёс Чайльд. - Мы здесь по делам лорда Моракса. Но гарантирую, в следующий же свой приезд мы обязательно посетим Ковент-Гарден, чтобы увидеть вас!       На секунду лорд Моракс дрогнул и обернулся к Чайльду. Тот заметил тень улыбки на губах графа, которого удивило это небрежно брошенное «мы».       - Что же нам ждать в следующем сезоне, леди Юлия? - граф принялся измерять шагами гримёрную, рассматривая стоящие в ряд цветы, афиши и итальянские маски, украшавшие стену. Внезапно он остановился у роскошного букета с глазурными лилиями.       - «Фиделио», милорд, - Юлия провела кончиками пальцев по своему лавровому венку, взяла его в руки и принялась крутить в руках. - Маркиз Чайльд, наклонитесь сюда!       Слову дамы принято повиноваться. Маркиз наклонил свою голову, и Юлия игриво возложила на огненные волосы свой венец.       - Неужто меня приняли в служительницы Весты? - Чайльд звонко рассмеялся, глядя на самого себя в зеркало.       - Ну, нет, маркиз, - улыбнулась Юлия. - Мой цветочный венок весталки куда-то запропастился, и мы использовали лавровый венец победителя. Судьба весталки для вас была бы слишком сурова… Только подумайте: тридцать лет целомудрия!       - Вы правы, я не выдержу… уж лучше культ Вакха! - он свалился на стул напротив певицы и услышал, как выдохнул за его спиной граф — признак сдержанной усмешки. - А бедняжка Юлия пусть и дальше решает между долгом и любовью.       - А что бы выбрали вы? - Юлия чуть наклонила голову, и её вопрос заставил маркиза задуматься.       - Я не самым честным образом исполняю свой долг, миледи… - пространно начал Чайльд. - И не сказал бы, что мне знакома любовь…       - Неужели за столько лет своей жизни вы ни разу не любили? - поинтересовалась певица.       И правда, маркиз проживал свою двадцать четвёртую осень, но не мог бы сказать, что любовь, то чувство, которое встречается в романах, из-за которого стрелялись молодые мужчины, посещало его сердце. В своих раздумьях он поднял глаза на зеркало, где встретился взглядом с лордом Мораксом. Они не спешили отворачиваться друг от друга, будто бы оба искали ответа на один и тот же вопрос. Однако переживания эти были так незнакомы Чайльду, казались такими чужими и инородными, что сводило желудок от переизбытка того нового и неведомого, что он ощущал.       - Возможно, я этого просто не понял, - он повернулся к леди Юлии, которая, стараясь сохранять чувство такта, специально отвлеклась на флакон с духами.       - Нет, маркиз, - она загадочно приподняла уголок губ, и на щеке у неё появилась очаровательная ямочка, - вы бы сразу поняли…       В карете они не проронили ни слова почти всю поездку. Обсуждать оперу? Но самым ярким впечатлением для Чайльда было это странное чувство, которое он был не в силах описать. Казалось, что леди Юлия могла бы разрядить эту обстановку. Пока Чайльд не вспомнил, как долго граф смотрел на глазурные лилии и аккуратно прикасался к их лепесткам, боясь испортить букет.       - Вы любите глазурные лилии? - спросил он как бы вскользь, глядя в окно, а не на друга.       Моракс отвлёкся от вида из окна и посмотрел на маркиза.       - Их любила моя жена, леди Глэдис.       Вот оно. Они никогда не говорили о его жене. Видимо, сейчас настал этот момент…       - Мы познакомились на болоте, на котором цвели глазурные лилии, - взгляд его сразу стал мечтательным, а на губах появилась улыбка. Чайльд смотрел на него, погружённого в свои воспоминания, и боялся спугнуть эту искру, что зажглась в его глазах, стоило ему вспомнить жену. Ведь именно из-за её смерти он закрылся в Стоунхилле.       - Кажется, что болото — не самое романтичное место… - с усмешкой заметил молодой человек.       - И в правду. Я гостил у её родителей, долгое время её отец был партнёром моего отца, и мой пёс убежал к болоту. Я побежал за ним, боялся, что он утонет там. И встретил Глэдис. Она ускользнула из дома, чтобы собрать глазурных лилий, и подол её платья совсем испачкался…       Чайльд бы дорого отдал за то, чтобы хоть кто-то на этой земле говорил о нём с той же мечтательной выразительностью, с которой говорил о своей покойной жене лорд Моракс.       - Тогда… какие цветы любите вы, лорд Моракс?       Графа слегка удивил этот вопрос. Он поднял янтарные глаза и прислонился рукой к подбородку, пытаясь найти ответ.       - Должно быть, нарциссы. Да, наверняка нарциссы.       Сразу после того, как граф вышел из кареты и пожелал Чайльду спокойной ночи, сердце его билось как сумасшедшее. Доехав до гостиницы, он открыл все окна в своём номере, потому что тело его бросало в необъяснимый жар. Такого с ним никогда не было, и он не мог объяснить, что за состояние находило на него, стоило ему вспомнить, как он ощущал дыхание графа у своего лица, или его взгляд, отражавшийся в зеркале, или эту улыбку, когда он говорил о причине своего заточения, а жёлтый свет уличных фонарей падал на его лицо…       Ему нельзя было привязываться к лорду Мораксу. Отец бы этого не одобрил. Но почему ему каждый раз хочется, чтобы они вечно скакали на лошадях вниз по склону, чтобы опера не заканчивалась, чтобы кучер никогда не доезжал до нужного дома, а они всегда бы сидели в этой карете и разговаривали?       Любовь — это жестокое чудовище…       Чайльд много в своей жизни видел чудовищ. Это был герцог Фатуи, крутивший людскими жизнями так, будто бы они были лишь деревянными фигурами на его шахматной доске; это были гости мадам Флёр, принуждавшие девушек к невыразимым непристойностям; это были те подлецы, что порочили честь тех немногих людей, которых он оберегал. Но любовь…       Казалось, что яд, который источал его отец, так сильно проник под кожу наследника, отравил его кровь настолько, что места для любви не оставалось — сердце его давно почернело, с первым убитым человеком, с первой затяжкой опиума и с первыми девицами, чьи сердца он отверг, а чьи купил. Он сам, глядя в зеркало, видел жестокое чудовище, которому приходилось губить жизни, следуя приказам отца, как только он понял свой врождённый талант к манипуляциям, это родовое проклятье Фатуи. Мог ли он полюбить, мог ли кто-то полюбить его?       И всё же, закрывая глаза, он представлял себе дом, не Норд-холл, а какой-то маленький особнячок с конюшней и флигелем, который стоял бы на берегу моря, и у него бы была веранда с резными фризами, и там был бы мезонин с широким балконом, с которого открывался бы вид на воду, а на заднем дворе был бы садик с душистыми травами и цветами, что цвели бы круглый год, и они бы с лордом Мораксом с каждым рассветом катались бы на лошадях вдоль берега, и эта дружба никогда бы не заканчивалась…       Может, именно этого он и хотел всю свою жизнь? Найти человека, которого можно было бы назвать своим настоящим другом? Человека, которому не были бы нужны ни его титул, ни его деньги, ни его власть?..       В ту же секунду маркиз Чайльд написал письмо дворецкому и отдал баснословные деньги извозчику, отправлявшемуся в Сассекс. В письме он просил как можно скорее посадить в саду нарциссы.