Поместье Каменного лорда

Oh, oh woe-oh-woah is me The first time that you touched me Oh, will wonders ever cease? Blessed be the mystery of love... Sufjan Stevens, "Mystery of Love"

      К обеду гости, задержавшиеся в Норд-холле, садились в свои кареты и, всё ещё немного хмельные от прошедшей ночи, возвращались в лоно семьи, чтобы наконец-то раскрыть рождественские подарки и отдохнуть от бальной суеты. Как хороший хозяин, Чайльд провожал каждого из них, постоянно кланяясь вместе со своими лакеями, целуя руки и устало улыбаясь. Голова гудела не столько от выпитого, сколько от мыслей о прошедшей ночи, всё больше казавшейся горячечным сном, чем реальностью. Но произошедшее подтверждали смущение, красневшее на ушах у графа Моракса. Глядя на него, Чайльд точно мог сказать, что их поцелуй действительно случился.       Ночью они не могли позволить себе большего, даже объясниться словами, потому что совсем скоро после случившегося весёлые гости принялись их искать по всему поместью. Нашли их в пристойном виде — одетых, но страшно взволнованных, и все решили, что два друга просто решили пропустить по бокальчику наедине.       Ведь другого в приличном обществе просто не могло произойти.       С утра Чарльз не обмолвился с Аяксом ни одним словом, кроме вежливого пожелания доброго утра. Он даже боялся лишний раз на него посмотреть, что наводило маркиза на совершенно разные мысли. «Может, он не хотел этого? Неужели, я принудил его?», - но, вспоминая, с какой нежностью граф отвечал на его поцелуй, он вытряхивал из своей головы эти мысли, чуть сморщившись и повертев рыжей головой.       Но вот Хелен Талбот села в карету, и граф Моракс сообщил ей, что в Стоунхилл она поедет одна, ведь дядюшке нужно обговорить с маркизом деловые вопросы. Услышав это краем уха, Чайльд понял, что объяснение состоится сегодня.       Тем не менее, когда кроме слуг в поместье остались лишь они двое, Моракс не решался начать разговор. Даже когда подали обед, он оставался молчалив. И только к послеобеденному чаю, всё так же непринуждённо выпив лишь одну чашку, он произнёс:       - Маркиз Чайльд, не желаете ли прогуляться по саду?       Значит, они будут говорить в саду. Другой причины идти туда зимой просто не было — цветы не могли подняться из-под толщи снега. Зато там никто бы не услышал, о чём они говорят.       Стоило им пройти в аллею облысевших за осень деревьев, маркиз начал:       - Лорд Моракс, я искренне сожалею о том, что вчера позволил себе так…       - Я не сожалею.       Мороз в одно мгновение перестал чувствоваться. Чайльд остановился и посмотрел на своего спутника, ожидая, что тот продолжит. И действительно, граф не ограничился лишь одной фразой. Он глядел на линию горизонта, еле заметную в декабрьский день — небо и земля сливались в бесконечный белый цвет, ждущий, когда появятся чернильные пятна пролетающих мимо птиц.       - Мы слишком много выпили, и вы произнесли вещи, которые, возможно, в трезвом уме желали бы оставить при себе, но я бы солгал, если бы сказал, что произошедшее мне было противно, - он посмотрел на Аякса и улыбнулся ему тепло, по-отечески заботливо. - Вовсе нет. Более того, после нашего… диалога в спальне моей матери я подозревал, что подобное может случиться.       - И вы вовсе не хотели этого предотвратить? - из губ молодого маркиза вырвался пар настолько густой, что, казалось, внутри него в этот момент разгорается страшный пожар, способный превратить его сердце в пепел.       - Я не был уверен, могу ли. Не знаю, можете ли вы меня понять, но я уже долгое время живу скорбя. И скорбь эта так сильно в меня впилась, что стала определять мои поступки. До недавнего времени. До того момента, как… - он остановился, подбирая нужные слова, языком проводя по зубам, будто бы пробуя каждый звук на вкус. - Вчера я почувствовал, как эта хватка на моём сердце разомкнулась. Вы помогли этому.       Чайльд редко в своей жизни был так смущён и счастлив одновременно, как юная воспитанница, влюбившаяся в своего гувернёра. Но почему-то рядом с графом Мораксом он позволял себе чувствовать себя таким образом. Для него это было естественно и не стыдно, хоть и инородно по своей природе. Но эти ощущения приносили с собой ту забытую детскую беззаботность, что когда-то была у него отобрана.       - Тогда… мне стоит объясниться? - он вопросительно посмотрел на Чарльза и увидел в его глазах желание выслушать. - Я хочу, чтобы вы знали, что мои намерения в отношении… в отношении наших отношений… Я ни в коем случае не требую от вас многого. Нет, не так… я ничего не требую…       Моракс усмехнулся.       - Чего вы хотите на самом деле, маркиз? Скажите, и тогда уже…       - Боюсь, что в моей голове сейчас так много желаний, и идей, и планов, что если я начну говорить всё, что приходит на ум, то не хватит и дня.       Чайльд двинулся дальше по тропе, оставляя Моракса чуть позади, пытаясь собраться с мыслями, чтобы сказать хоть что-то, что не звучало бы наивно или слишком самонадеянно. Но его раздумья прервал внезапный вопрос, раздавшийся из-за спины.       - Вы когда-нибудь делили постель с мужчиной, маркиз Чайльд?       Сначала Аякс не поверил своим ушам. Потом обернулся и посмотрел на графа, чтобы убедиться, что он действительно услышал то, что услышал. И граф смотрел на него с полной серьёзностью, но не без лёгкого удовлетворения от ситуации. В этот момент именно он стал тем, кто заставляет другого смущаться.       Конечно же, проводя юность в Лондоне и бродя ночами из борделя в бордель, у молодого человека случается разное в жизни. И даже наследник герцога Фатуи, несмотря на то, что подобных слухов никто никогда не смел произнести, был готов познать любые формы удовольствий. Несколько раз и в его постель попадали Ганимеды и Дафнисы, и сам он пробовал многое, но подобные вещи никогда не трогали его так глубоко, как трогала сама мысль, что на месте случайного слуги из дома мадам Флёр может оказаться человек, мыслями о котором он жил столько дней.       Чайльд вновь повернулся лицом к дороге и, стараясь отшутиться в ситуации, которая заставила его почувствовать давно забытую неловкость, проговорил:       - Мне казалось, что джентельмен не должен отвечать на такие вопросы...       - А если один джентельмен желает другого? Со всею страстностью, на которую только способно разбитое сердце.       Он действительно это слышал.       - Никого не принимать два дня! Нет, пять дней!       Они взлетели по лестнице на второй этаж, словно бы подхваченные порывистым ветром, рука в руке, игнорируя удивлённые взгляды слуг, разбиравших рождественские украшения. Чарльз еле успевал за Аяксом и чуть не споткнулся о ступени, поражённый его скоростью.       Куда подевалась эта внезапная робость, неловкое смущение, которому он только что был свидетелем в зимнем саду? И следа их не осталось, как только дверь в светло-серую спальню закрылась, и граф Моракс почувствовал своей спиной резьбу на этой двери.       Одежда спадала на пол легче, чем осенние листья, тронутые сильным дуновением с берега. И так же, как жесток бывает этот бриз, был жесток и жаден поцелуй Чайльда, наконец-то обрётшего то, что он так желал. Вот он — объект его страсти, податливый, как глина в руках гончара, готовый приобрести ту форму, что желал маркиз, глядевший так, как раньше на него никто не смотрел. И Чайльду казалось, что только взгляд этих глаз мог узнать, что творится на его душе, как сильно болит его изголодавшееся по искренней ласке сердце.       Чарльз остался абсолютно нагим. Тело его, так долго скрываемое под простеньким старым платьем, превзошло все ожидания Аякса — в тонких, на первый взгляд, руках, оставалась сила, а плечи были широкими, и весь он, освещённый белым зимним светом, был похож на произведение искусства. Будто бы и эти тонкие ключицы, и бледную грудь создавал сам Пракситель. Талия его казалась слишком тонкой для мужчины, и Аякс долго смотрел на него, осторожно прикасаясь пальцами к животу, боясь повредить тот мрамор, из которого, должно быть, был сотворён Чарльз Моракс.       - Почему ты остановился? - прошептал Чарльз, накрывая его руку своей.       - Я не хочу торопиться, - Аякс улыбался, не сводя глаз с тела своего возлюбленного. - Хочу запомнить.       И порывистость, с которой он бежал в спальню, растворилась в тёплом воздухе так же, как и прежняя скромность. Ведь и сам Аякс не знал, что может переживать так много всего в одно мгновение.       Он осторожно толкнул Чарльза на кровать, и тот сел, глядя на Аякса снизу вверх, наблюдая за тем, как он медленно снимает с себя сюртук, жилет, сорочку, не сводя глаз с Моракса, что так желал коснуться его, тоже наконец ощутить, какова эта белая кожа наощупь. И как только Чайльд остался в одном белье, Чарльз обхватил его и повалил на себя, желая всем телом почувствовать то тепло, что хранилось под слоями хлопка и бархата. И ничто не могло его согреть сильнее, чем это.       Одно движение — и Чарльз оказался сверху. Взору его открылись узоры из веснушек, украшавшие всё тело Чайльда, и треугольник огненных волос, начинавшийся у ярёмной впадины и идущий вниз по груди. Среди родинок и солнечных поцелуев он видел старые шрамы то от рапиры, то от неудачных падений с лошади. Значит, и Чайльд не родился совершенным. Когда-то он не попадал в цель и не мог удержаться в седле. Эта мысль так сильно тронула Чарльза, что он опустился к его губам, чтобы сорвать восхищённый вздох. Что изменилось бы, встреться они раньше? В какой момент так нужно было попасть Чарльзу, чтобы помочь маленькому Аяксу сохранить в глазах радость?       Тонкие пальцы Моракса потянули хлопковое исподнее, обнажая то, как сильно Чайльд желал его. Увидев это, Чарльз даже удивлённо выдохнул.       - Как бы ты хотел сделать это? - прошептал Аякс, обхватив одной рукой лицо Чарльза. Тот улыбнулся ему и ответил:       - Я знаю, ты не сделаешь мне больно. Я хочу… почувствовать тебя. Внутри.       Чайльд кивнул, и вновь Чарльз оказался на лопатках, ощущая на себе приятную тяжесть чужого тела. Но Чайльд не был готов продолжить — он оглядывался по комнате, выискивая что-то глазами, встал с постели и вернулся с крохотным флакончиком ароматного масла, прихваченным с туалетного столика. Стоило ему вылить несколько капель на руку — и по всей комнате запахло апельсинами, такими сладкими и одновременно горькими, что внезапно стало казаться, что кругом не зима, а душное лето.       Он растёр масло в своих руках, согревая его ладонями, но не отводя взгляда от Чарльза.       - Если тебе будет неприятно — только скажи.       Пальцы его прошли от бедра к заднему проходу, оставляя за собой масляный след, пахнущий цитрусом. Стоило ему коснуться того места, как Чарльз вздрогнул всем телом, а сердце его участило свой ритм.       - Попробуй расслабиться. Для меня.       Не отводя глаз, Чайльд сделал глубокий вдох — и Моракс повторил за ним. Выдохи их слились в один невидимый клуб воздуха, и Чайльд прошёл своими пальцами глубже. Чуть присогнув их, он заставил Чарльза выдать свой первый чуть слышный стон.       - Это здесь, - он улыбнулся, даря взамен на этот звук поцелуй в шею. - Не сдерживайся.       - Нас могут услышать слуги.       - Как же мне плевать.       Он чуть прикусил то место, где шея переходила в ключицы, продолжая двигать своими пальцами, выводя Моракса на то, что каждое движение пальцев сопровождалось краткими звуками из его губ, с каждым разом становившимися всё громче. Чайльд предвкушал, что будет дальше, и будет ли слышно Чарльза в Париже, когда пальцы заменит его орган?       Чарльз обхватил шею Аякса одной рукой, другую опустив ниже живота, касаясь пальцами так, что он почувствовал прерывистое дыхание на своей шее и лёгкие усмешки.       - Думаешь, ты уже готов? - спросил его Аякс, вновь заглядывая в раскосые глаза.       - Попробуй. Мне… развернуться?       - Хочу видеть твоё лицо.       Аякс привстал на коленях, и лицо его приобрело такое выражение, от которого Чарльз ощутил слабость в ногах. Всё больше приближая их соединение, он смотрел так ревностно и жадно, что Чарльз не мог выдержать настолько интенсивного взгляда, будто бы голодный тигр собирался разорвать его на кусочки.       - Смотри на меня.       И Чарльз смотрел.       Значит, так Аякс любит. Как изголодавшийся зверь, заполучивший добычу. Как мальчишка, нашедший, где нянечка прячет сладости. И как солдат, возвращающийся с поля битвы единственным выжившим.       Это возбуждало. Всё больше хотелось прикоснуться к себе там, где было твёрже всего, и только было Чарльз протянул руку, как Аякс вошёл в него почти на половину — и Моракс прикусил губу, протяжно взвыв от неожиданности.       - Кричи. Не держи это в себе. Поцарапай меня. Или… - Аякс приподнял его, и они прижались друг к другу грудью. - ...или кусай меня.       - Тебе будет больно.       - Больно тебе. Я не заплачу, даже если ты откусишь кусок.       Чарльз прижался сильнее и почувствовал, как Аякс заходит в него всё глубже и глубже, и прикусил его за плечо. Чайльд глухо прохрипел — он явно преувеличил свой болевой порог. Тогда Моракс повернул его лицо к своему.       - И ты просишь меня не сдерживаться.       - Хах, - выдал из себя Чайльд, целуя Чарльза в губы и толкаясь до самого конца. Ощутив себя внутри полностью, он улыбнулся. - Ты отлично справился.       - Но вы ведь не остановитесь здесь, маркиз Чайльд?       И с усмешкой Аякс вновь навис над Чарльзом.       - Я ещё долго не буду останавливаться, лорд Моракс.       И комната наполнилась их непрекращающимися стонами и восклицаниями. В этот момент позабылись их титулы и фамилии, позабылось всё то, что могло быть оставлено за дверьми спальни, и лишь два слова звучало в этой комнате: «Аякс» и «Чарльз». Воздух вокруг них нагрелся так, что будь их тела сотворены не из плоти, но из кремня, весь Норд-холл давно бы охватил пожар.       Если бы был способ преодолеть плоть и слиться в один живой организм, пугающий всех, кто желал бы на него посмотреть, они бы не раздумывая, сделали это, ведь сейчас ни одна мысль об общественном мнении не могла потревожить их возбуждённого сознания. Только лишь мысли о том, чего хочется больше, резче, сильнее, глубже — и имена, вырывающиеся из губ вместе с дыханием.       Многолетнее воздержание дало о себе знать — Чарльз первым разрядился семенем, упавшим на его живот, стоило Аяксу несколько раз коснуться его органа. Чарльз было протянул руку, чтобы стереть следы, но Аякс перехватил его запястье и поцеловал туда, где так стремительно бился пульс.       - Ты самый красивый человек на земле.       И Чарльз обхватил его до боли в позвоночнике крепко, как утопающие хватаются за спасательный круг, понимая, что это их последняя надежда на жизнь. И Аякс был такой надеждой.       Он прервал свои движения, чувствуя, что вот-вот кончит, и, согнувшись над разгорячённым телом Чарльза, пытался завершить дело руками. Тот же положил свою руку на его и приподнялся на локте, вновь сливаясь с Аяксом в поцелуе, чувствуя, как новые следы появляются на его животе.       Их усталое дыхание охладило пахнущий апельсинами воздух вокруг, и они счастливо улыбались друг другу, ведь наконец-то стали реальностью все самые дерзкие сны, что могли им видеться ночью. Наконец-то они обрели друг друга.       - В следующий раз можешь не вынимать, - прошептал Чарльз у самого уха Аякса. - Я хочу узнать, каково это.       Следующий раз.       Аякс не преувеличивал, когда говорил про пять дней. Неделю они не выходили из дома, и целыми днями наслаждались поцелуями, ласками и близостью. Засыпали с рассветом, просыпались в обед и иногда спускались в столовую, игнорируя любые приличия, в наспех надетых штанах и мятых сорочках. Они не замечали ни подозрительный взгляд дворецкого, ни перешёптывание слуг, потому что этого не существовало — для них перед глазами стояли только лица друг друга.       Получив желаемое, Аякс не мог это отпустить. Он ни на секунду не переставал касаться Чарльза, и даже приспособился есть левой рукой, лишь бы держать его за руку во время обеда.       Он понял, что, возможно, дубовая громадина в кабинете может на что-то сгодиться — Чарльз прекрасно на ней помещался, и кресло, стоявшее напротив, тоже оказалось удобным.       Они не могли оторваться друг от друга, как безумно влюблённые молодожёны.       Вода в латунной ванне остывала — так долго они в ней просидели, а подушечки пальцев покрылись морщинами от влаги. Чайльд в объятиях Моракса спиной ощущал биение его сердца и то, как поднималась грудь на каждом вздохе. Он лежал, заключённый в кольцо из рук Чарльза, с прикрытыми глазами, и казалось, что они находятся в постепенно тонущей лодке, но от этого Аякс почему-то ощущал странное спокойствие. Чарльз перебирал руками его волосы, от воды ставшие совсем медными, и Аякс довольно мычал, прижимаясь щекой к плечу Чарльза.       - Я совсем тебя утомил, - шептал он, губами ощущая влагу на коже Моракса. Тот лишь звонко усмехнулся, и в смехе этом звучало выражение глубочайшего счастья. Ведь он был только рад этой истоме.       Все те дни, что они провели вместе, пролетели мимо них в ощущении полного безвременья, будто бы не было ни дат, ни месяцев — только бесконечная зима, белеющая за окном. Чарльз посмотрел на улицу, туда, где так мирно бриз с Па-де-Кале шевелил иголки на пихтах, и, проведя пальцами по мокрым прядям Аякса, произнёс:       - Какой сегодня день?       Аякс приоткрыл глаза, чуть повернул к нему голову и ответил:       - Четверг. Завтра начнётся новый год.       - Надо же. Значит, сегодня мой день рождения.       Тут же забыв о собственной усталости, Аякс подскочил настолько, насколько ему позволяла ванная, расплескав воду по полу.       - Почему ты ничего не сказал?! Я ведь совсем не подготовил тебе никакого подарка! И сколько тебе исполняется? - Аякс выстреливал словами так возбуждённо, что Чарльз не мог вновь не умилиться той детскости, что была в нём скрыта всё это время.       - Тридцать два. И мне вовсе не нужен никакой подарок. Ты уже здесь, - и коснулся его руки, схватившейся за бортик ванной.       Глядя в эти янтарные глаза, светившиеся в дневном свете, как самоцветы, Аякс понимал, что всё это время он, стремившись испытать на себе все жизненные удовольствия, не ведал о том, что настоящее сокровище, в котором он так нуждался, было спрятано всего лишь в паре глаз. Глядя и на широкие плечи, и на узкую талию, и на длинные пальцы, он желал осыпать Моракса шёлком, золотом и драгоценными камнями, не жалея ни себя, ни всего того, что он имел. Ведь впервые в его жизни появилось то, чего он так боялся лишиться.       - И всё же, мне стоит тебе что-то подарить. Как насчёт… - и маркиз, смеясь, опустился с головой под воду.       - Аякс?       Губы его коснулись Чарльза ниже пояса, и Моракс тут же вытянул бедовую голову Чайльда наружу.       - Ты что? Ты ведь можешь так захлебнуться!       - Это была бы прекрасная смерть, - Аякс смеялся, нависая над Чарльзом.       - И очень глупая!       Но Чарльз знал, что глупые и нелепые поступки свойственны тем, кто очень сильно любит. Он сам в порыве чувств мог натворить много странностей, когда был моложе, но сейчас его так трогало то, что кто-то мог совершить подобное для него. Не выдержав прилива жаркой нежности в своей груди, он притянул к себе Аякса и поцеловал его.       - Так… значит, мы можем продолжить в спальне? - Чарльз чувствовал, как с каждым касанием возбуждение Аякса всё нарастает. Будто бы он мальчишка, наконец-то достигший зрелости.       - Я ведь знаю, что ты не ограничишься одним лишь… подарком.       И они вместе рассмеялись, продолжая тот сладкий сон, из которого даже наступление нового года не могло их вырвать.       Но ни один сон не может длиться вечность.       К вечеру первого января и маркиз Чайльд, и граф Моракс получили по письму. Первое — письмо из Лондона, скреплённое печатью с нарвалом, второе — записка из Стоунхилла, принесённая дворовым мальчишкой. Только посмотрев на печать, Аякс понял, что письмо от отца, и не желал прерывать столичными новостями свой «медовый месяц». Но Чарльза послание из поместья смутило.       - Это от Хелен, - объяснил он, доставая из кармана четвертак мальчишке на сладости. Тот тут же рванул из прихожей на улицу, понимая, что ответа на записку не последует. - Она просит меня вернуться в Стоунхилл.       - Это не может подождать? - капризно произнёс Аякс, обхватывая Чарльза за талию, не желая отпускать его из своей берлоги.       - Боюсь, что нет. Она получила неприятные новости от своего отца.       Чарльз оставил поцелуй на лбу Аякса и улыбнулся ему, проводя ладонью по огненным прядям.       - Не беспокойся, не думаю, что это надолго затянется.       Аякс ничего не мог поделать. Он с разочарованным выдохом выпустил Чарльза, отдавая любимого в жестокие объятия реального, наружного мира. И если нежная ночь подошла к концу, предстояло открыть занавески и впустить этот мир внутрь вместе с новым днём. Это значило открыть отцовское письмо.       Пробежавшись глазами по острым буквам, которые уже столько лет выводили нетронутые артритом пальцы сэра Бенджамина, его наследник скорбно усмехнулся, отбрасывая от себя листок.       «Надо же, - подумал он, - на этот раз герцог Фатуи решил предупредить о собственном визите...»