Поместье Каменного лорда

To think that we could stay the same But we're two slow dancers, last ones out Mitski, “Two Slow Dancers”

      Казалось, что Чарльз до сих пор чувствовал, как похолодела кожа лорда Эшера. Чувствовал запах крови, смешавшийся с пьяным ароматом просыпавшихся от ночной спячки цветов и влажной земли. Чувствовал взгляд Аякса на своей спине. И все эти чувства были ужасными, непереносимыми, ведь само ощущение смерти столько лет пугало его, беспокоило настолько, что он не мог заснуть по ночам, и почему же вместе с этим кошмаром он чувствовал облегчение?       Радость. За то, что он не потерял Аякса. За то, что он всё же выжил. И в этот момент, когда он распахнул глаза и увидел, что Аякс всё ещё стоит на своём месте, держа руку с только что выстрелившим пистолетом, от которого тянулась струйка дыма, у Чарльза с души упал огромный камень.       Это страшило его больше всего. Только что умер человек, и было вовсе неважно, какой — хороший или плохой, достойный или противный до глубины души — прямо на глазах его пуля, выпущенная Чайльдом, забрала жизнь. Но почему он не испытал ещё большей ненависти, чем когда Чайльд убил лошадь? Почему мысленно он поблагодарил Бога за то, что Чайльд обладал непревзойдёнными рефлексами, а дуэльный пистолет не дал осечки, и что лорд Эшер так и не решился выстрелить?       Боже, он просто не хотел отвечать себе на этот вопрос.       Когда перед дуэлью граф Моракс заходил в салон мадам Флёр, чтобы назначить дуэль, на выходе из комнаты к нему подбежала хозяйка с двумя обеспокоенными подопечными. Она спросила, как долго маркиз останется в комнате. Сказала, что он только недавно, впервые за долгое время, вышел из неё. Они боялись, что Чайльд сошёл с ума. Не знали, почему граф пришёл на этот раз и подумали, что, как и в прошлый, он заберёт отсюда полубредового друга и они поедут смотреть «Весталку», и всё снова встанет на свои места…       Вот бы всё действительно встало на свои места — но это просто не было возможно. Когда лорд Эшер умер, Чарльз не осмелился посмотреть Аяксу в глаза. Можно ли смотреть в глаза, когда между вами пролилось столько крови и слёз?       Чарльз заметил издалека салон модистки, рядом с которым стояла карета его кузена. Значит, Хелен была там — возможно, примеряла свадебное платье. Граф хотел было пройти мимо, но внезапно дверь распахнулась и леди Нина Геллер улыбнулась ему, завлекая рукой внутрь.       Раньше ему не приходилось наблюдать за тем, как женщины примеряют платья. Увидев свою племянницу в белом, с небрежно заколотыми волосами, у Моракса внезапно перехватило дыхание. Да, безусловно, платье было достойно едва уловимой и скромной красоты девушки: молочное кружево у подола, длинные рукава из полупрозрачной материи, вышитые цветочным узором из жемчужных бусин, отделанный сверкающим стеклярусом лиф… И кольцо с лазуритом на пальце. Дышать было трудно не из-за этого. Теперь, увидев свою племянницу в белом платье, с согнувшейся у её ног модисткой и матерью, оценивающе смотревшей на работу, свадьба эта становилась реальностью, а не страшным сном, приснившимся ему в серой спальне Норд-холла. Аякс действительно женится на Хелен.       Она держалась на удивление хорошо. Первые дни племянница была похожа на лунатичку, будто бы сама не верила в то, что действительно выходит замуж. Теперь на губах её заиграла всё та же озорная улыбка, когда она отпускала подколки в сторону своей подруги Анны. И Анна была здесь, что удивило Моракса. Наконец-то без своей бабушки. Однако мисс Фэй вовсе не была зла или несчастна от того, что человек, которого она добивалась, решил жениться на другой — гораздо более неприятно было терять подругу. И она стояла, улыбалась и гладила рукой атласные ленты на катушках рядом с прилавком модистки, бросая редкие тревожные взгляды на Хелен в белом платье. «Изабелла, невольная невеста», - вспомнилось графу.       - Вас что-то тревожит, лорд Моракс? - леди Геллер смотрела на него по-привычному проницательно. Она прекрасно понимала, что между ним и маркизом что-то произошло, но никто не знал, что. Одно было понятно: они перестали появляться в компании друг друга, а весь Лондон гудел о том, что наследник герцога не покидает борделя. Теперь ещё и слухи о дуэли, которые люди герцога всячески старались подавить то угрозами, то деньгами.       - Удивляюсь, что Хелен стала такой взрослой, - наврал Чарльз, крутя в руках пуговицу от своего пиджака. Вдовствующая графиня глядела, сложив руки, зная, что Моракс недоговаривает.       - И только? - уголок её губ поднялся. Мораксу не то чтобы хотелось изливать ей душу, но за все эти несколько месяцев ему было совершенно не с кем это обсудить. Близких друзей у него не было, а с теми друзьями, с которыми он мог время от времени встречаться в клубе или на обедах, невозможно было поговорить о том, какую часть себя ему пришлось оторвать, покинув Аякса. Он был для него ближе всех, был его самым внимательным слушателем, с которым он мог поделиться любой печалью или радостью. И что теперь? Возможно, только графиня Геллер и могла понять его, тоже вынужденная скрывать имя своей страсти.       - Вы когда-нибудь чувствовали себя так, - Моракс перешёл на шёпот, который не был слышен из угла, в котором они стояли, - будто бы вы не должны любить кого-то, но всё равно любите?       Графиня посмотрела на него с любопытством.       - И дело не только в том, что скажут другие люди, - продолжал граф. - Часть его… может вас пугать. И вам кажется, что этой части стоит опасаться, стоит бежать, но вы не можете, потому что…       Моракс вдохнул грудью больше воздуха, чтобы высказать то, что он так долго не мог себе признать.       - Потому что даже увидев худшее, на что он способен, вы всё равно не можете от него отказаться? - он горько усмехнулся, посмотрев графине прямо в глаза. - Это ужасно, не правда ли?       Леди Нина еле заметно тронула его за локоть успокаивающим, ободряющим жестом.       - В таких ситуациях действительно стоит бежать куда подальше, - ответила она, - но если после всего вы ещё чувствуете любовь, от неё будет невозможно скрыться.       Хелен посмеивалась к неудовольствию своей матери, из-за спины тыкая иголкой в плечико Анны, и та хмурилась, но была счастлива, несмотря на тоску в бирюзовых глазах.       Ему стоило закрыть своё сердце. Не выходить из поместья. Никого не пускать в свою комнату. О, каким прекрасным было существование живого трупа — в груди не болело бы так сильно, как сейчас.       - Всё стало лишь сложнее, - Моракс подпёр лоб рукой, смеясь тому, в какой же глупой он оказался ситуации.       Марк зажёг ему трубку и передал, держа её в смуглых пальцах с чуть покрасневшими от жара костяшками. Он привык молчать в присутствии маркиза, ничего не спрашивать и ничего не говорить. Хотя спросить хотелось многое, но в первую очередь: почему он больше не хочет спать с ним? Однажды Марк зашёл к нему рано утром, разбуженный служанками, потому что маркиз хотел его видеть. Он пах потом и порохом, одет был в привычное серое платье, которые было так ему к лицу. Марк уже был готов раздеться, но Чайльд жестом его остановил, покачал головой и указал на кресло. Марк сел и смотрел, как Чайльд разоблачился, медленно выпил две бутылки вина и лёг спать. Нужен ли ему был свидетель в своём падении? Когда Чайльд уснул, юноша решил уйти, но стоило половице под его ногой скрипнуть, как маркиз проснулся и сказал только: «останься». И Марк послушался. Он не предполагал, что в такой момент ему, вынужденному торговать своим телом за деньги, станет жалко богатого герцогского наследника.       Чайльд не хотел засыпать в одиночестве.       Тогда и прошла эта эйфория, которая пульсировала в голове вместе с кровью и криком Чарльза, который доказал то, что он ему всё ещё не безразличен. Придя в своё убежище, увидев кровать, пропахшую его отчаянием, грязные стаканы, которые слуги не успевали умывать и пропитавшиеся дымом портьеры, он понял, что даже если Моракс его любил — счастье теперь не виделось даже в самых смелых мечтах. Он сам всё разрушил.       Мир перед глазами плыл, а тело расслаблялось, и одна за одной в голове проносились мысли, за которыми он не успевал следить, воспоминания, которые было больно видеть.       В лунном свете, пробивавшемся через окна, ему казалось, что он действительно увидел Моракса. Живого, во плоти, полуобнажённого: такого, каким он его запомнил в самый счастливый момент своей жизни.       - Чарльз? - несмело окликнул его Аякс.       Но это был не он. К Аяксу развернулось встревоженное лицо Марка, с одурманенным взглядом, отошедшего к столу, чтобы попить воды.       - Милорд? - Марк произнёс это испуганно, понимая, что галлюцинации редко кончаются добром.       Чайльд с усилием встал с кровати, и тут же комната вокруг закружилась. Понадобилось взяться за что-то, чтобы удержать равновесие. Он посмотрел на Марка и без злобы, без своего обычного приказного тона, произнёс:       - Тебе лучше уйти.       - Ты говорила, что моё счастье высечено в камне. Если этот камень и существует — должно быть, он могильный, - Чайльд горько усмехнулся.       Тело его будто бы потеряло все чувства, и алкоголь уже не пьянил, а опиум не дурманил, и он достиг того, чего хотел. Больше никаких чувств. Так было легче жить. Всё, что он ощущал — это запах дыма, кружащего по комнате, звук смеха посетителей салона, и еле слышный звук дыхания Моны, которая что-то чертила в круге, нарисованном на листе бумаги, пересекая одну линию другой. Он сидел за столом напротив неё, в перерыве между клиентами составляя ей компанию и позволяя отдохнуть от дешёвых улыбок и похабных словечек. На плечи его, поверх сорочки, был накинут пиджак, и на лице отражались недели пьянства, но многие из окружавших его людей выглядели ещё хуже, ещё непозволительнее для джентельмена.       - Звёзды не могут врать, милорд, - говорила Мона, в перерыве между своим черчением отпивая из хрустального бокала горькое вино. Когда его пил Чайльд, он не чувствовал ни вкуса, ни горечи. Веки его были тяжёлыми — ужасно хотелось спать. - Но ничего не может прийти сразу, для подобных предсказаний нужно время.       - Значит, действительно могильный.       Мона глядела на него с упрёком, как героини драм смотрят на своих безрассудных братьев-фаталистов. Но даже она могла заметить, что, несмотря на иронию, в глазах Чайльда совсем не осталось жизни.       За соседним столом раздался непривычно громкий, даже грубый женский смех. Аякс узнал этот грудной альт, чему не мог не удивиться: принадлежал он мисс Беатрис Доу. Она сидела в окружении раскрасневшихся от вина проституток и что-то им увлечённо рассказывала. Увидев её, Чайльд усмехнулся и чуть наклонился к Моне.       - Неужели мисс Доу тоже одна из клиенток салона мадам Флёр? - эта мысль позабавила его, и маркизу жутко хотелось разузнать, в курсе ли её покровительница-графиня, так сильно оберегавшая их особенную дружбу.       Мона отрицательно покачала головой.       - Вовсе нет. Мисс Доу работала здесь, - заметила Мона. Брови Чайльда взлетели вверх, готовясь навсегда покинуть лоб, но Мона тут же исправилась: - Нет, не в этом смысле. Какое-то время она подрабатывала тут служанкой. Меня здесь тогда ещё не было, но поговаривали, что из-за её характера никакой лавочник не хотел брать её на работу, кроме мадам Флёр. А лучше тут, чем на фабрике. Иногда она посещает нас и приносит подарки, - девушка показала на ленту, заплетённую в волосы.       Чайльд понимающе кивнул. Он встретился глазами с мисс Доу, но та глянула на него сурово, с едва скрываемым презрением. Тем не менее, маркиз поднял бокал, приветствуя её. Беатрис проигнорировала этот жест и вновь обратилась к своим старым подругам.       Они пересеклись у чёрного входа, через который из салона сбегали те гости, которые боялись оказаться замеченными. Несмотря на то, что внутри можно было курить, Беатрис вышла наружу, где и пересеклась с Чайльдом, соскучившимся за уличным воздухом, пусть и пропахшим сточными водами и грязью.       Только увидев его, она хотела развернуться и уйти, но Чайльд окликнул её.       - Мисс Доу! - дальше уходить было бы грубо даже для Беатрис. Она твёрдой поступью подошла к маркизу, оперлась спиной о стену рядом с ним, достала тонкую сигарету из своего портсигара. Чайльд поднёс спичку, и Беатрис кратко и еле слышно поблагодарила его.       Задний двор салона был спрятан от посторонних глаз за каменным забором с калиткой, но даже через неё можно было заметить проституток, что не нашли себе приюта в престижном салоне, и их клиентов, недостаточно обеспеченных для того, чтобы удовлетворить плоть на мягких простынях. Вульгарные присвистывания слышались даже через высокие стены, но ни Чайльд, ни мисс Доу не были такими людьми, которых подобные звуки могли смутить.       - Я знаю, что неприятен вам, мисс Доу, - заметил Чайльд, выпуская дым и подбирая с подоконника бокал с вином. - Нет нужды это скрывать.       - Я не скрываю этого, маркиз, - Беатрис проговорила через зубы, сжимающие сигарету, с лёгким налётом раздражённости. - Рада, что вы понимаете моё к вам отношение.       - Что-то конкретное, чем я его заслужил? - в ответ на это Беатрис издала искренний и громкий смешок.       - Одного вечера не хватит, чтобы всё вам рассказать, - она многозначительно на него посмотрела. - Я прислуживала здесь и знаю таких, как вы.       Чайльд пожал плечами.       - Ещё один грешник, - он бросил окурок в сторону и осушил бокал. Больше нечем было занять руки, и он принялся крутить хрустальную ножку в руках.       Его замечание разозлило Беатрис, которая развернулась к маркизу всем корпусом, будто бы учительница, готовящаяся прочитать лекцию. Если бы, конечно, учительницы подбирали такие же грубые слова, как и мисс Беатрис.       - Мне приходилось видеть много грешников, маркиз Чайльд, но то, что вы совершаете — не просто грех. Вы избалованный, испорченный деньгами и властью пацан, которому с детства весь мир был подан на серебряном блюдце. Поэтому вас окружают не люди, а слуги — нет — вещи, которыми вы привыкли разбрасываться, когда они вам надоедают. Всю жизнь вас учат тому, что всё на свете продаётся и покупается — и вы принимаете эти правила, идеальный хозяин жизни. И когда в вашей жизни появляется что-то хорошее, что-то стоящее, вы решаете, что сможете это удержать только силой, властью и деньгами, не так ли? - она наклонилась ближе к нему, голос её стал звучать шипяще. - Думаете, я не знаю, что вы сделали? Вы дали надежду человеку, который уже лишился своей любви — и решили лишить его этого во второй раз. Вот это настоящая жестокость.       Чайльд поджал губы. Стоило бросить бокал в стену, накричать на неё и уйти, сказав самому себе, что вздорная баба говорит глупости и смеет его оскорблять. Но почему в горле застрял огромный ком, который даже вздохнуть не позволяет? Почему снова это чувство жжения в глазах?       - Вы правы, - он еле проговорил это дрожащим от слёз голосом, - вы абсолютно правы…       Беатрис не ожидала подобной реакции. Никто никогда не видел маркиза Чайльда плачущим. Неужели он был способен на такое? Толком не зная, что делать, Беатрис растерянно смотрела то на него, то куда-то в сторону, силясь отыскать что-то или кого-то, кто мог бы ей помочь. Но она была одна с плачущим маркизом. Маркизом, про которого говорили, что он человек без сердца, не знающий жалости развратник.       - Ну, что же вы, - прошептала она, несмело прикасаясь к его плечу. Чайльд стоял перед ней, как мальчишка в коротких шортах, разбивший отцовскую чернильницу и поставленный гувернанткой в угол. - Не плачьте…       Он сам не заметил, как оказался прижатым к ключицам Беатрис, и промокшая от слёз ткань платья глушила его рыдания, а непривычно сильные для женщины руки проходились по его спине, успокаивающе поглаживая. Так мать успокаивала его в детстве, когда Аякс испугался грозы. Так же утешал его Чарльз, когда ему снова снился страшный сон, и он просыпался, холодный от пота, но в руках Чарльза было тепло. В такие моменты он чувствовал себя ребёнком.       Но сейчас он знал — настало время повзрослеть.       Принц-регент любил свои развлечения. Любил оперу, незамысловатые комедийные пьески, любил балет, и ещё больше — балерин. Любил окружать себя вещами до того помпезными, что их масштаб мог доходить до уровня скабрёзной безвкусицы.       Таким же Чайльд считал Королевский павильон в Брайтоне. Огромной индо-сарацинской безвкусицей, напоминающей по своей форме мусульманский мавзолей, в котором почему-то британская знать не оплакивает погибшую жену шаха, а пьёт шампанское и танцует кадриль. Проезжая его, Чайльд морщился всякий раз, но теперь ему предстояло присоединиться к придворным щеголям в надежде на то, что после этого папаша от него отстанет.       Сыновний долг наследника герцога обязывал его, несмотря ни на какой запой, присутствовать на балу, который давал принц. Более того, ему было необходимо сопроводить свою невесту — молодая девушка должна регулярно появляться при дворе, даже если у неё уже есть жених.       Поэтому сейчас Аякс, приведённый в более-менее приличный вид, сидел в карете напротив Хелен. Единственными словами, что они сказали друг другу, были формальные приветствия. Было ясно, что если их браку и суждено свершиться, то весь он будет примерно таким: вылезший из притона Чайльд по мужнему долгу везёт свою жену на бал. Всё вокруг происходило как в тумане, как в каком-то полубредовом сне. Уже не так восхищали его сверкающие люстры, не таким сладким было шампанское на губах. И он был рад этому. Полное бесчувствие было лучше боли.       Только отцовский шёпот над ухом возвращал его в реальность. Герцог Фатуи, сжимая в сухих пальцах бокал с ликёром (он никогда не пил игристых вин), указывал на необходимых людей, чью поддержку стоило получить, и тех, кого следовало избегать, а ещё лучше — полностью разрушить их жизнь. Чайльд смотрел на всё без какого-то интереса, еле моргая.       - Ты отвлекаешься, - прохрипел герцог. - Где ты сейчас находишься?       - На оргии в Тадж-Махале, - иронично бросил сын. - Прошу прощения, мне необходимо станцевать с моей невестой.       Сэр Бенджамин смотрел сыну вслед. Он долго думал о том безумце, которого видел во время своего визита в бордель, и не мог найти сходства с прежним Аяксом: наглым, дерзким, но полным жизни и энергии. Теперь, казалось, все жизненные силы покинули его, и даже во время танца лицо его было отсутствующим, а глаза совершенно пустыми. Безвольное тело, ещё движущееся по инерции, как куропатка без головы. Герцог Фатуи никогда не испытывал сильной нежности к своим детям. Он всегда был уверен, что при воспитании наследника в этом не было необходимости. Нежность не убережёт тебя от пули, тюрьмы и виселицы. Власть могла.       Но неужели он сам был таким же? Глядя на него, люди видели подобную оболочку, лишённую сердца, чувств и тепла? Был ли у него такой же пустой взгляд, когда его отец давал ему наставления о том, как заставить окружающих тебя уважать? И чем наполнится этот сосуд? Тем же безразличием ко всему живому, даже к собственной жене и детям? Если только…       Чайльд издалека заметил, как лорд Моракс зашёл в бальный зал. Всё такой же стройный и статный, как древний правитель. Но даже на его идеальном лице была заметна тень печали и следы бессонных ночей. Неужели и он не находил себе места, вспоминая прошлое, думая о том, что делать с этой губительной страстью?       Они столкнулись случайно. Чайльд хотел так много сказать Мораксу, но не решался искать его напрямую. Когда Чайльд провожал Хелен отдохнуть после очередного танца, она без какой-либо задней мысли устремилась к своему дяде. И он отвечал на её будничные расспросы, не решаясь поднять взгляда на Чайльда, но Хелен почти сразу же поняла, какая атмосфера повисла между ними тремя. Как только они посмотрели в глаза друг другу, сообщая о невыраженном, сидящем глубоко в их сердцах, Хелен оставила их наедине.       - Не ожидал увидеть вас здесь, - заметил Чайльд, чуть приподняв уголок губ. Моракс крутил в руках бокал с нетронутым шампанским. Чайльд помнил, что он не особо любил шампанское и предпочитал вино.       - Странно, я почему-то знал, что вы придёте, - ответил граф. Дальнейший разговор напрашивался сам собой, и Моракс оглянулся: кругом шумная толпа праздных придворных, порозовевших от выпитого алкоголя и не менее пьянящих танцев. Жаль, что они не могут радоваться этому, как раньше.       - Не желаете ли пройти в сад? - Чайльд взял на себя инициативу, и граф кивнул. Оставив на ближайшем столе бокал, он прошёл чуть вперёд, и Аякс последовал за ним к выходу из зала. В спину им упёрлись удивлённые глаза герцога Фатуи, разыскивающего своего сына. Вновь он следовал за ним — за этим нищим графом...       Брайтонские сады были пленительнее, чем сам павильон. Но даже эта пародия на индийский храм казалась сказочным дворцом, когда в весенних сумерках её окна ярко светились, а деревья укрывали за собой белоснежный фасад. Вечерний воздух отрезвлял и давал силы, живительным казался аромат цветущей сирени, и, когда они остановились в укрытии из цветочных кустов, Чайльд почувствовал, что он наконец-то может сказать всё то, что давно было у него на душе.       - Я должен извиниться, граф Моракс, - Чайльд твёрдо стоял на своих ногах, и уже не был похож на того ребёнка, каким граф его запомнил. Он смотрел Чарльзу прямо в глаза, ни на секунду не прерывая зрительного контакта. - Я ранил вас, очень сильно ранил, и понял это слишком поздно. Я был эгоистичен в своих желаниях, лгал вам, вёл себя безрассудно. Вы испытали много боли, но я, вместо того, чтобы избавить вас от неё — как и поступил бы любящий человек — лишь приумножил ваши страдания. И я прошу прощения.       Сердце Чарльза быстро застучало от волнения, что он испытывал в тот момент — вот-вот остановится. Вновь Аякс перед ним был собой, но немного другим. Он знал и этот виноватый взгляд, ему приходилось слышать подобные извинения, но что стало с тем провинившимся мальчишкой? Откуда возникла эта сила, с которой невозможно было ни победить на дуэли, ни укротить лошадь, но можно было произносить такие слова?       - Мне стоит поблагодарить вас, милорд, - Чайльд продолжал, и даже в темноте парка Моракс не мог не заметить усталость на его лице. - Вы показали мне, что такое любовь, что я могу любить и быть любимым. Спасибо вам за это. Но получив её, я не смог понять, что с ней делать — а потому у меня и не получилось сделать вас счастливым. А вы, граф, как никто другой в этом мире, заслуживаете счастья. И я знаю, что вы найдёте его.       «Не смей, - думал Чарльз, - только не смей этого говорить...»       - Вы достойны большего, чем я могу вам дать. Вы прекрасный человек, лучший из всех, кого мне приходилось встречать. А я… я принёс вам столько горя… И сейчас я хочу поступить как человек, заслуживающий если не вашей любви, то вашего уважения.       Чарльз не мог унять дрожь в руках, которую в нём вызывал этот разговор. Неужели, всё должно кончиться так?       - Будьте счастливы, лорд Моракс. Я больше не побеспокою вас.       Аякс развернулся, чтобы уйти первым. Но стоило ему только сделать шаг в сторону павильона, как он почувствовал — пальцы Чарльза ухватились за его рукав. Как когда-то давно сам Аякс умолял его не уходить…       - Да как вы смеете…       Повернувшись, Аякс увидел пару янтарных глаз, смотревших на него с досадой, которую он никогда раньше не видел на лице графа Моракса.       - Да как вы смеете думать, что я стану счастливым исключительно после вашего ухода? - голос его звучал раздражённо, но то, как запястье Аякса сжимала эта красивая рука, принесло ему ощущение тепла. - Если бы вы только знали, как я был счастлив в то время, что мы провели вместе — вы были бы лучшего мнения о себе. Но теперь, совершив ошибку, вы решили просто сбежать? Невозможно просто нанести раны и заставить их гнить, - он сделал шаг вперёд и посмотрел ему глубоко в глаза, так, что у Аякса перехватило дыхание от того упорства и той решительности, с которыми Чарльз на него смотрел. - Возьмите ответственность — помогите их залечить.       Чарльз не выдержал, он опустил голову, и его волосы прошлись по щеке Аякса, который, казалось, готов был умереть в этот момент. По телу его разлилось то самое чувство, которое Чарльз ему показал — любовь такая большая и светлая, она могла бы осветить этот ночной парк так ярко, что свет было бы видно во Франции.       - Я был страшно зол на вас, я места себе не находил, я не знал, прощу ли вас когда-нибудь и не знаю до сих пор… Но одно я знаю точно — я не смогу вас просто так отпустить. Несмотря на всё, что вы могли сделать, я просто не могу… - рука его сжала пальцы Аякса, и он наконец-то вновь посмотрел на него. - Потому что я всё равно люблю вас. Вы освободили меня из заточения в моём каменном гробу и дали понять, что после стольких лет я всё ещё живой, я всё ещё могу любить — и после всего этого разве я могу вас отпустить? Ведь вы спасли меня…       Аякс поднял свою руку и коснулся щеки Чарльза. Он улыбнулся по-новому, как раньше никогда не улыбался. Умиротворённо, радостно, спокойно, как святые улыбались со своих икон.       - Нет, лорд Моракс. Знали бы вы, из какой бездны меня достали, поняли бы — это вы спасли меня…       Пальцы их сплелись в замок, когда они поняли, что расцепить их больше не получится. Снова появилось чувство, будто бы они одни в целом свете, и даже доносившийся из зала звук оркестра был им не слышен. Самый громкий звук — их восторженное дыхание.       Они не заметили, как на несколько мгновений у них был один-единственный наблюдатель. Старый человек, чей набалдашник на трости мог бы узнать каждый лондонец. Он пошёл за сыном, но не нашёл в себе мужества прервать ту картину, что открылась его глазам. Впервые он видел своего сына счастливым. Не желая вмешиваться, старый человек покинул сад, сел в карету и уехал в ночь.       Аякс положил руку на плечо Чарльза и позволил обнять себя за талию.       - Ты помнишь бал в Норд-холле? - он приподнял голову, чтобы прошептать это ему на ухо. - Я так хотел станцевать с тобой. И так ревновал тебя к мисс Кейтлин… - он усмехнулся и прикрыл пальцами губы, вспоминая самого себя в тот вечер.       Чарльз всё понял, и чуть сжал одежду на боку Аякса, уводя его в вальсовую фигуру, улыбаясь своему возлюбленному. Раз-два-три, раз-два-три. Свидетелями им были уснувшие цветы и шелестевшие на ветру деревья, музыкой — щебечущие в кустах соловьи. Аякс, не привыкший к тому, что его вели в танце, то и дело оступался или неправильно шагал, и они вместе смеялись, и Чарльз покрывал поцелуями глаза, лоб, брови и щёки любимого, пока их губы не встретились вновь после стольких дней разлуки.       Поцелуй, в котором они слились, был непохож ни на один из прежних поцелуев. Этот был клятвой, обещанием. Мы станем лучше, чем мы есть. Мы излечим друг друга. Мы посвятим себя друг другу и никогда не покинем. Я люблю тебя. Я люблю тебя.