Ебитесь потише

Арсений зашёл в кабинет, довольно хлопнув дверью. Да, ей можно хлопать по-разному: раздраженно, спокойно, расстроенно. Вот Арсений хлопнул довольно. Он кинул на стол папку с документами, решая что сожжет их копии позже. Он только что вернулся с заседания по делу той суки, которая мало того, что разбила в пизду чужую машину, так ещё и накатала заявление на прокуратуру. Дело Арсений, разумеется, выиграл, поэтому сейчас он довольно откинулся на спинку кресла. По телу бежали мурашки от ликования с примесью злорадства. Он уже почти забыл, как это: выступать в суде, чувствовать вес каждого слова и, разумеется, побеждать. Мужчину ведь именно это и привлекало в работе: стоять перед судом присяжных, допрашивать свидетелей, находиться в центре внимания. Да, возможно в этом была капля самодовольства, но не пофиг ли, если она приносила такую отдачу. Дверь скрипнула. Арсений ухмыльнулся, зная только одного человека, который заходит без стука. –Это было охеренно, Арс! Никогда не видел такого короткого суда. Да они совещались не больше минуты! А как покраснела та дамочка! Сережа, вольготно развалившись в кресле для посетителей, закинул ноги на подлокотник, глядя на Арсения прищуренными глазами. Да, эта дамочка насолила не только прокуратуре, но и всему отделению полиции. Наверное поэтому за её унижением пришел посмотреть почти весь отдел, хотя в процессе был замешан только Серёжа. И именно поэтому в этом деле Арсений чувствовал безумную отдачу: полицейские сзади гудели, отвлекали судью, заставляя стучать молотком, нагоняли атмосферу. Разумеется, это было неправильно и такое ведение заседания недопустимо. Конечно, Арсений не должен это одобрять. Но он ни слова не говорит Серёже, смотрит на него из-под расслабленных век и улыбается уголками губ. –Не хочешь пропустить по бокальчику? — спрашивает вдруг полицейский. Арсений хмурится, недовольно глядя на мужчину. –Посреди рабочей недели? –Так мы ж немного! — хлопает в ладоши Сергей, — к тому же и повод шикарный! Задушили гадюку! –Не говори так, не оскорбляй животных. –Погнали, Арс, давно ж не сидели чисто вдвоём! Сережа прав. В последние годы они все меньше видятся, оба закрутились, ушли с головой в работу. У Серёжи — весь полицейский отдел, у Арсения — вся прокуратура. У них времени лишнего — кот наплакал, и каждую свободную минуту они вырывали, чтобы поспать. Общение, которое они трепетно поддерживали ещё с институтских времён, постепенно сходило на нет, перешло в односложные строчки сообщений и ленивые голосовые перед сном. Но друзьями они от этого быть не переставали, напротив, дружба как будто крепла. Просто, оба знали — нельзя делать дружбу центром своей жизни, она всегда останется на второстепенных ролях, уступая первенство работе, семье, учёбе, любви. В этом-то и суть дружбы: поддерживать с тыла, быть немой стеной, уверенно возвышаясь сзади. Арсений кивает на предложение, решая, что хотя бы один вечер отдыха ему не помешает. Сережа скалится ему в ответ, такой родной, не поменявшейся за время улыбкой. Попов предлагает доехать до бара на его машине, а потом уже брать такси, чтобы лишний раз не платить. Сережа кривится, смеётся, мол, у тебя что, денег мало? Арсений на него не обижается, глаза только закатывает и толкает вперёд к выходу. Вся причина в том, что поездка на машине это ещё один способ Попова показать: ты мне не чужой, я тебя в своё личное пространство пущу, сколько бы лет не прошло. И Серёжа понимает, падает на переднее сиденье, подключает свой телефон, чтобы включить музыку, подстраивает её под вкусы Арсения, чтобы тот много не ворчал и бросает на него хитрый взгляд. –Ну всё, я готова, вези меня на бал! — высоким голосом говорит Серёжа, забавно хлопая глазами. –Поехали, принцесса, — закатывает глаза Арсений, а потом не выдерживает и тихо смеётся, прикрыв рот рукой. Бар они не выбирают, едут сразу в проверенный, тот, в которому набухивались каждый раз, когда сдавали сессию. У этого бара было много преимуществ: недорогие, но вкусные напитки, близко к общаге и, самое главное, почти никогда не просят паспорт. Сейчас, конечно, все эти плюсы кажутся неважными, зато на передний план выходят другие: приятная атмосфера, музыка, которая не долбит по ушам, и накрывающая с головой ностальгия. Они усаживаются за самый дальний стол, заказывают выпивку и замолкают, позволяя себе наконец расслабиться. –Ну что, как новая квартира? — потягивая пиво спрашивает Серёжа. –Да ничего, хорошая. –А шумоизоляция как? Прям как ты и хотел? –Ага, — задумчиво тянет Арсений. Про Антона и стоны за стенкой (или что это вообще такое) говорить не очень хочется. –Блин, ну ты бы хоть позвал на новоселье, ты пиздец негостеприимный, ты знал? Арсений улыбается ему краешком губ и пожимает плечами. Знает, мол, но что с этим поделать? Сережа вздыхает, закатывая глаза. –А мы план даже раньше положенного закрыли, — делится Серёжа, — мне по этому поводу повышение предлагают. Хотят в главный отдел перевести. –Поздравляю. –Да было бы с чем, — вздыхает мужчина, — я ребят бросать не хочу, мы ж почти семья. У нас не как у тебя, мы же друг другу братья, уйти — это ж почти предательство. –Я думаю, они поймут. В семье же основное правило, это поддерживать и радоваться за другого, несмотря на то, уходит он или остаётся. –И где ты видел такие сказочные семьи? Не, Арс, хуйня это всё, — мужчина тяжело вздыхает, — а за тобой эта, беленькая, не помню как зовут, не бегает ещё? –Бегает, конечно. –И чё, предлагает место в судебном кресле? –Предлагает, конечно. –И чё ты? — не унимается Сережа, знает что из Арсения нужно всё палками вытягивать. –Да я как-то… Не знаю, короче. У меня же только два пути, на самом деле: вверх по карьерной лестнице, либо вниз. –Нам всем рано или поздно вниз, — пожимает плечами Серёжа. –Да, вот только чем выше заберёшься, тем больнее падать. –Не пизди Арс, — закатывает глаза полицейский, — если бы ты боялся упасть, ты бы на верхушку не полез. Ты высоты не боялся никогда. Ты блядь, по-моему, вообще только ради этого и живёшь — бежишь наверх, чтоб в итоге мог спрыгнуть вниз. И сделаешь это, мать твою, чертовски красиво, потому что в этом весь ты — выебоны это прям твоё. Поэтому не пизди мне, я тебя слишком хорошо знаю. –Спасибо, психолог Ашот, — Серёжа закатывает глаза, — я просто не хочу. Мне нравится моё положение сейчас, нравится участвовать в самом процессе разбирательства, а не быть его молчаливым зрителем! Я от этого кайф ловлю, понимаешь? И ни на что его не променяю. Серёжа понимает. Кивает как-то отрешённо, упирается взглядом в стену. Для Серёжи семья — это его коллеги, а для Арсения — сама работа. Они на самом-то деле чертовски разные, но научились понимать и принимать друг друга. На этом их отношения и держатся. Больше о работе они не говорят. Сережа напивается быстро, шутит много, заставляя Арсения как-то истерично смеяться, травит старые истории, а по итогу падает со стула и решает спать на полу. Арсений на это только глаза закатывает и вызывает ему такси. Заталкивает пьяную тушу в машину пинками под зад — месть за то, что заставил тащить себя чуть ли не на руках. Улыбается вслед отъезжающей машине, представляя как хреново будет Серёже завтра и вызывает такси уже себе. Арсений почти не пьян, он вообще не любил напиваться до беспамятства, как тот же Серёжа. Мужчина слишком любил контролировать все происходящее вокруг. Поэтому он чувствует себя вполне трезвым, только в голове звенит приятная пустота. Он рассматривает мелькающие за окном огни, почти не слушая, о чем там говорит таксист. Тот, видимо, понимает, что Арсению всё равно, и начинает говорить больше, глубже, почти о личном. Эффект попутчика — душу проще раскрыть незнакомому человеку, с которым вы вряд-ли когда-нибудь ещё увидитесь, и которому на вас, скорее всего, пофиг. Арсений думает, что это глупо. Открывая душу, ты как будто отдаешь кусочек себя другому, глупо разбазаривать это на незнакомцев. Душа ведь тоже может закончиться. Поэтому свою он прячет где-то глубоко внутри, никому не показывая, никого в свою квартиру не пуская. Так проще, так безопаснее. Машина останавливается возле другого подъезда, но Арсений не возражает. Отдаёт таксисту деньги и медленно направляется к своему. Дом мигает ему окнами, в каждом из которых свой свет: где-то более теплый, где-то более холодный, где-то ярче, где-то тусклее, а где-то горит только одна подсветка. Только его окна погружены во мрак, а ещё окна… Арсений хмурится, прикидывая что это за квартира. И понимает, 69, квартира Антона. Это какой-то тревогой разливается по сердцу, и он, привычно махнув рукой, забегает в подъезд. Поднимается на свой этаж медленно, считая ступеньки. Голова всё же слегка кружится, и мир вокруг кажется немного странным, сошедшим с ума. Хотя, может это и не мир вовсе, а только он, Арсений. Мужчина поднимается наконец до своего этажа и замирает, заметив на ступеньках знакомую фигуру. Антон тут же вскинул голову, стыдливо улыбаясь уголками разбитой губы. Арсений замирает, как вкопанный, тревожным взгляд осматривая парня. Что-то в нем поменялось, какой-то излом был во всём положении тела, в заломе длинных кистей. Бровь была рассечена, кровь запеклась неприятной коркой. На всю скулу шёл огромный кровоподтёк, а из-под ворота растянутой домашней футболки виднелись фиолетовые следы. Арсений нахмурился, пыталась понять, синяки это или всё же засосы. Надеялся, что засосы. –Привет, — улыбнулся он, заглядывая в зелёные глаза напротив. Антон ведь даже не курил, сидел просто на ступеньках, ждал чего-то. –Привет, — отозвался Антон и его голос звучал как безликое и бездушное эхо. –Меня ждёшь? –Нет, — парень качает головой и тут же морщится, — ну, может чуть-чуть. И улыбается слегка, как бы извиняясь перед Арсением. Удивительно, но Антон побитым щенком не выглядит. От взгляда на него сердце хоть и сжимается неприятно, но не ноет сочувствием и желанием утешить и излечить. Нет, Антон скорее похож на дворового кота — побитый, с откусанным ухом и обрезанными усами, но всё так же гордо взирающего на мир. Антон глаз от Арсения не отводит, смотрит прямо, заглядывая в душу и ожидая, что же Арсений сделает. Мужчина какое-то время смотрит на парня, а потом преодолевает расстояние и пальцами оттягивает край футболки. Не засосы. На груди, от ключицы до живота наливался кровью красный синяк. Арсений вздрогнул, на секунду забыв, как дышать. Поднял глаза, чтобы столкнуться с пытливым зелёным напротив. И правда, табачные листья. Антон смотрит, ждёт реакции, пытается прочитать ее на лице. Арсений отпускает футболку, рукой машет, чтобы Антон подвинулся. И парень слушается, позволяя Арсению упасть на холодную ступеньку. –От тебя перегаром несёт. –А от тебя сигаретами, но я же не жалуюсь. –Я сегодня не курил. –Я знаю. От тебя ими всегда несёт, мне кажется, ты этим запахом насквозь пропитан. Арсений прикрывает глаза. Знает, этот вечный табачный запах — не Антона, парень курит нечасто и всегда потом заедает табак жвачкой. Это запах, которым пропиталась его квартира. Запах, который поселился в жизни Антона и постепенно отравлял его. Арсений эти мысли, появившиеся на подсознании уже давно, прогонял постоянно, потому что поверить было трудно. Но Антон постоянно ходил в повязках, с синяками на лице и руках, а иногда к ним в квартиру приезжала скорая. Антон шутил, что он просто очень неловкий, но ведь всему есть предел. –Что случилось? — спрашивает Арсений. –Упал. –Вот не надо опять. Так не падают, Антон. Кто тебя избил? Антон вдруг улыбается грустно, качает головой и осторожно опускает голову Арсению на плечо. Шипит тихо, видимо, голова болит и прикрывает глаза. –Я сам виноват, Арс, не переживай. –Я не могу, Антон. Я же вижу, что что-то происходит. Я не слепой и уж тем более не глухой. Антон снова улыбается, качает головой. –Ты такой хороший. И почему о тебе всякую хуйню пишут? –Потому что людям нравится засирать людей. Они находят в этом свой кайф. Не мне их осуждать, каждый дрочит, как хочет. –Не думал попытаться им доказать… –Что доказать? Антон, это слова на ветер. У меня своих тараканов хватает, чтобы ещё с чужими разбираться. К тому же, я давно смирился, что не смогу нравиться всем. Антон кивает и повисает тишина. Арсений зачем-то считает секунды, стараясь не обращать внимания на теплую макушку, удобно устроившуюся у него на плече. Не обращает внимание на россыпь золотых кудрей и размеренное дыхание, щекочущее кожу. Фокусируется на тихом тарахтении старой, явно доживающей последние дни, лампочки. Потому что если хоть на секунду позволит себе обратить внимание на Антона, сердце пропустит пару ударов, а потом защемит странной тоской. Арсений это чувство не понимал, да и не хотел в нём разбираться. –Арс, — тихо зовёт Антон, и мужчина мычит в ответ, — у тебя есть домашнее животное? –Четырнадцать рыбок. –Золотых? –Неа, радужных. –Под себя выбирал? — хихикает Антон, но тут же ойкает, — а я всегда собаку хотел. Таксу. Чтобы бегала за мной, хвостом-сарделькой виляла… Я в детстве думал, что когда вырасту, заведу хоть сто такс. Вырос, а завести до сих пор не могу. Потому что работаю, потому что кроме меня за ней никто следить не будет. –А Егор? Антон не отвечает, только хмыкает и Арсений понимает, что, наверное, спросил зря. Антон ведь не спроста про собаку заговорил. Возможно, именно поэтому он сидит тут, уткнувшись Арсению в плечо. Сердце неприятно дрогнуло, мужчина закусил губу, то и дело сжимая и разжимая кулаки. –Я тоже всегда собаку хотел, — наконец ответил Арсений, — не важно какую, главное чтобы была. Родители не разрешали. А когда вырос, понял что просто ссыкую взять на себя такую ответственность. Боюсь, что не получится, что облажаюсь. –Заведи, тебе же никто, кроме тебя самого не мешает. –Нет, — качает головой Арсений, — у нас же в доме ни одного собачника. Впервые такое вижу. Ей одиноко будет. Заведу, только если ты тоже заведешь. Антон смеётся как-то надрывно, и от его смеха веселей не становится. Арсений ворочает вопрос на языке, всё не решаясь его задать. А потом, закрывает глаза и выпаливает быстро, пока не передумал. –Это Егор? Антон замирает весь, качает головой, как-то истерично, прячет лицо ему в плечо и говорит еле слышно. –Нет, Арс, давай не будем, пожалуйста. У меня всё хорошо, у нас всё хорошо, я сам виноват. Просто… Просто посиди со мной, ладно? Арсений кивает. Антон расслабленно выдыхает, устраивается на его плече поудобнее, закрывает глаза, словно собираясь уснуть. А Арсений остаётся один, медленно гниёт вместе с невысказанными вопросами и опасливыми предположениями. В его голове медленно складывается пазл, но мозг отказывается его принимать. Господи, как же было бы проще, если бы Антон просто ответил на его вопрос. Но парень прячется, закрывается и правильно делает, Арсений бы на его месте поступил так же. Мужчина пытается ему в душу залезть, давит, возможно, на самое больное и ждёт, что Антон ему откроется, по факту, чужому человеку. Антон эффекту попутчика явно не подвержен. И Арсений его прекрасно понимает. Вот поэтому мужчина не ищет новых знакомств. Чтобы ни привязаться, ни начать переживать. Но он к Антону неумолимо привыкал, к его постоянной улыбке, морщинкам возле глаз, заразительному смеху. Их выходным на лестничной площадке и шуточным разговорам, пока лифт медленно скользит вниз. Арсений любил смех Антона и старался сделать всё, чтобы того рассмешить. Арсений к парнишке душой прикипал, медленно, но верно. Хотя, он думает что Антона просто нельзя не полюбить. И именно поэтому он чувствует себя бесполезным. Желающим помочь, но тушащим в себе это желание, потому что нельзя, потому что они друг другу, по факту, никто. Потому что это чужая жизнь, и ему в ней не место. Они сидят на лестничной площадке. Арсений считает секунды, а Антон размеренно дышит, словно заснул. На 12 132 секунде Антон поднимает голову и улыбается искренне так, снова светит Арсению своим этим прищуром и встаёт, направляясь к двери. –Спасибо, — говорит тихо, машет на прощание рукой и скрывается за массивной металлической дверью. Она хлопает неприятно, и Арсений кривится, поднимаясь на ноги, возвращаясь в свою квартиру. Ходит из стороны в сторону, пытается найти себе место. Не находит. Вскакивает, выбегает из квартиры и жмёт на звонок в 71. Дверь ему открывают почти сразу. Клавдия Ивановна смотрит удивлённо, но приветливо, запускает в квартиру и тут же бежит на кухню, ставить чайник. Она лепечет что-то о погоде, ставит перед Арсением блины, а мужчина с неё взгляд не сводит, думает о своём, почти не слушает. Клавдия Ивановна вздыхает, садиться напротив и смотрит внимательно. –Спрашивай. –Что? — словно просыпается Арсений. –Я же вижу, спросить о чем-то хочешь. Спрашивай. –Что происходит с Антоном? Клавдия Ивановна кивает, словно заранее зная вопрос, улыбается ему, подносит чашку к губам и не отвечает. –Возьми блинчик, они у меня с малиной. Вы подружились, я видела. У стен есть и глаза и уши, веришь мне? Иногда мне кажется что дом мне обо всем рассказывает, но достаточно быть просто внимательной. Лерка говорит, нужно батюшку вызвать, чтобы он демонов изгнал. Глупая такая, до сих пор в бесов верит. Говорит, они каждую ночь из ада поднимаются. Да только что им делать тут, если здесь бывает пострашнее чем в аду? Я это ещё в военное время усвоила, когда женщины своих детей ели, когда в девяностые даже в доме спокойно спать нельзя было, когда в восемнадцатом вызывали полицию, потому что Витя Олечку прирезал. Прав был Шекспир. Ад пуст, все бесы здесь. Арсений хмурился, удивлённо глядя на старушку. –Я не могу ответить тебе на твой вопрос, Арсюш. Всё-таки, дело это не моё и не твоё. Если дело касается двух людей, никто не может влезать туда советчиком. Как бы больно нам ни было, как бы мы не переживали, нам нужно позволить людям самим выбирать. –Так всё-таки это Егор? — нетерпеливо спросил Арсений. Старушка только покачала головой, переводя взгляд на окно. –Не бывает людей злых, Арсений. И уж тем более мы не имеем право судить других. Можем только выбирать свой круг, с которыми будем строить отношения. Я с Егором разговаривать не буду. Но Антон, не я, поэтому дай ему делать свой выбор. Когда дети идут по неправильной дорожке, единственное, что может сделать мать — окружить их заботой и молиться, чтобы Господь послал им ангела. Я уже второй год молюсь. Иногда, когда совсем устаю, думаю, что не пошлёт никто ангела, да и бога нет. Но не мне об этом судить, я ведь так мало знаю. Поздно уже, Арсюшь, тебе пора. Иди домой, ложись спать. Мужчина кивнул, тихо попрощался и выскочил из квартиры. Но уснуть у него так и не получилось. После разговора с Клавдией Ивановной вопросов стало ещё больше, а мысли в голове превратились в одну большую кашу. Каждый раз, услышав какой-то шум, мужчина тревожно вздрагивал, бросая взгляд на смежную с чужой квартирой стену.