Здесь гуляет смерть

Наутро мы проснулись в объятиях друг друга. Рафи поцеловал меня, держа за руку. Мы стали собираться на работу. Пока он находился в душе, я хозяйничала на кухне. Думаю, на завтрак нам пока хватит тостов с ветчиной и сыром, яичницы, и надо всё-таки доесть вчерашние булочки, а то правда жалко, если зачерствеют. Через минут двадцать Рафаил вышел из душа в халате, и спросил: — У тебя перекиси не найдётся? — Сейчас, а что такое? Поранился? — Вроде как, — он повернулся полубоком и приспустил халат. На спине красовались глубокие царапины, из некоторых сочилась кровь. Я неловко поджала губы. — Господи, извини, я не хотела. — Всё нормально, мне только кровь остановить. — Ноют? — Немножко. — Садись, я обработаю. Я достала с полки перекись, ватку, и стала проходиться ею по царапинам Рафи, виновато вздыхая. Они были глубже, чем обычно бывают после бурной ночи. Закончив, я обняла его, сложив руки на пузечке и чмокнув в щёчку. — Извини. — Всё хорошо, я же сказал, — улыбнулся Раф, гладя мои руки. — Могу я задать один вопрос? — Конечно. — Тебе всё ещё не противно меня касаться? — Рафи, — улыбнулась я, льня к нему. — Ну конечно нет. Ты же такой… такой… ну зефирка настоящая, как мне может быть противно? Он слегка покраснел. Затем шустро усадил меня на свои колени и обнял. — Когда ты меня трогаешь, это так странно… я должен стыдиться, а мне нравится чувствовать твои руки на своём теле. — Ты не должен стыдиться себя. Ты красивый статный и горячий. — Ага, — усмехнулся он. — Я воплощение сексуальности. — Именно! И сейчас это воплощение сексуальности будет кушать, и не будет стесняться, потому что оно очень красивое и очень-очень милое. — Тебе прямо нравится меня смущать, да? — Немного. Мы завтракали, настраиваясь на работу и планируя по дороге заскочить к Рафаилу, чтобы он форму забрал. Мне очень не хотелось после такого хорошего утра погружаться в атмосферу убийств, особенно после того, что я увидела вчера. Помимо угнетённости, скорби и вины я испытывала страх. Мне не нравится видеть это всё, я не хочу, но должна. Надо. Рафи, видя моё приунывшее лицо, взял меня за руку и решил перевести тему. Он ласково улыбнулся. — Как ты рычала? — А? — не поняла я, подняв на него глаза. — В смысле? — Ночью. Как ты это делаешь? Почти как настоящий зверь. — Спасибо конечно, — смутилась вопросом я, — но мне неловко. Это как-то само по себе вырвалось, я даже не поняла, как у меня получилось. — Почему тебе неловко? Это заводит. — Ты серьёзно? — Более чем. Ты когда рычишь, ты такая… такая… — он, видимо, стал это вспоминать, судя по задумчивой улыбке. — Такая дикая, неудержимая, страстная… как тигрица. — Рррррафи, — прорычала я, дразня его, встав над коленями и обвив шею руками. — Мой милый Ррррафи. — Что ты творишь? — он прижал меня к себе. — Дррразню тебя. Гранде глянул на часы. — Осталось только полчаса. — Целых полчаса. — томно протянула я, гладя его по щеке. — Мой сладкий, вкусный, моя пррррелесть. — Ну всё, иди сюда, — Рафи схватил меня, спуская с себя халат. Через сорок минут мы двигались в сторону участка. Шли мы пешком, ведя непринуждённую беседу. Раф заскочил домой переодеться, попутно словив мои похотливые взгляды. Говорит, что пялится, когда пуговки формы у меня на груди натягиваются, а сам новую не просит, чтобы ровно то же самое происходило с его животом. А потом точно будет ворчать, что я на него неприлично смотрю во время диалогов с коллегами. Ну а что я сделаю? Мне животик жалко, ему и так в рубашке тесно, так ещё и ремень давит. Так и хочется подойти и освободить это сладкое брюшко от гнёта полицейской формы и обласкать. Заодно и отругать хозяина за то, что он так измывается над несчастным пузечком. В участке мы нехотя разошлись по кабинетам. — Я в обед зайду, — пообещал Рафи. — Буду ждать, дорррогой. Он что-то шикнул, незаметно щипнул меня за ляжку и довольно услышал мой тихий визг, а потом скрылся. Вредная аппетитная булочка. Накажу и съем. От лица Сэма Примерно к полудню я нагрянул в участок, прискакав на вороном коне. Всю ночь мне снились кошмары после ужаса, что был в доме. Нужно будет помочь их родственникам с похоронами, люди не должны умирать такой зверской смертью. Сначала я хотел зайти к Софе, проведать, как она там, но меня не пустили. Сказали, что к ней сейчас пришли. Видимо, родственники убитой семьи. Решив не настаивать, я поплёлся к Рафу. Как ни странно, я ещё не встретил Джета. Обычно он шарахается по коридорам, указывая всем и вся на их место. Ну да ладно, пёс с ним. Секретарь по имени Фил сказал, что шериф не занят, и я могу заходить. Я для приличия постучался и вошёл. Рафа я застал сидевшим за документами. — Привет, — сказал я, закрывая дверь. — Мгм, — ответил он мне, что-то сосредоточенно читая. — Проходи. Я сел в кресло и вздохнул. — Ещё не отошёл от вчерашнего? — брюнет отложил бумаги и устремил взгляд ко мне. — А ведь я говорил, не смотри. — Говорил, — согласился я. — Но сейчас я к тебе пришёл с одной мыслью. — Философской? — Просто неописуемо философской. Я тут подумал, может, стоит всё-таки ещё раз, как и три года назад, устроить ловлю на живца? Пойти в лес, привязать овцу или поросёнка, и ждать, а потом поймать убийцу. Рафаил поджал край губ. Вздохнул. — Мысль конечно градообразующая, уверен, Платон, Сократ и Аристотель дружно херачат сальто в гробах, но я не могу заставить людей идти на верную смерть. Я не командую армией людей, которым платят за их смерти, я только шериф захолустного городка в лесах. Здесь и без моей помощи каждую ночь случается резня. Всем страшно, и копам, и мирным жителям, да даже тем же свиньям и овцам. У каждого из моих подчинённых есть близкие люди, которые будут рыдать на похоронах, когда засада не удастся. Знаешь, я соврал, я могу их заставить пойти и отдать свои жизни. Но что будет с их семьями и друзьями? Никто не хочет умирать, Сэм. И я не вправе упрекать их в трусости. Я молча выслушал его. Рафаил прав. С этой стороны я как-то не думал. Действительно, стражи порядка — такие же люди, которые хотят жить. Бесчеловечно вот так брать и тащить их на бойню. Мне даже стало немного стыдно. Тут ворвался сынок мэра. — Мы сделаем так, как он сказал, — произнёс он, показывая на меня. — Вы подслушивали? — прикрыл глаза Раф. — Не твоё дело, пухляш. Человек пришёл к тебе с хорошей идеей, а ты отказываешься только потому, что не хочешь смерти полицейских? Да будет тебе известно, что они сами выбрали эту работу. Им тоже платят за то, чтобы они умирали. В том числе и тебе. Поэтому делай то, что делаешь всегда — используй рот для пережёвывания пончиков и бургеров, а не для отговорок. Рафи обиженно на него посмотрел. Блин, только не снова. — Я не буду в этом участвовать. — Нет, будешь. Ты прямо сейчас заткнёшься и будешь делать то, что я скажу, иначе ты крупно пожалеешь о том, что родился здесь. — Я и так сейчас об этом жалею. — Вот и чудно, теперь завались. К нам стремительно примчалась Софит. Вид её был, мягко говоря, напряжённым. В глазах был ужас и паника. — А, и она! — добавил Бэнсон. — Детективу тоже не мешало бы поучаствовать в спасительной операции. — Что случилось? — спросил её я. — Там… там… — Так, спокойно, — к ней подошёл Гранде и взял за плечи. — Что такое? — Т-там… я… Раф посадил её в своё кресло, а сам пошёл к ней в кабинет. Бэнсон увязался за ним, а я остался наедине с дрожащим детективом. Через пару минут оба вернулись. Рафаил принёс какие-то снимки и бумажки, кинул их на стол и опустился рядом с Флейм, роясь в нижних ящиках. — Где-то валерьянка была, — бубнил он. — Сейчас дам. — Да что случилось-то? — терял я терпение. Я глянул на фотографии. И ужаснулся. На них была убитая женщина с разорванным животом, рядом с которым лежало какое-то месиво из очень маленьких костей и органов. Присмотревшись, я проклял себя за любопытство. Ребёнок. Это был ребёнок. Она была беременна, месяц 8-й или 9-й. На бумагах было написано, что она в промежуток с шести до полвосьмого вечера возвращалась домой, и её сначала сильно ударили, предположительно о дерево или дорогу, а затем на живот было обрушено что-то тяжёлое. Ей раздавили плод, а потом обглодали внутренности. И что ужаснее всего — она оставалась живой до момента, пока сердце не было повреждено. Она всё чувствовала и наверняка умоляла спасти. У меня в горле зашевелился неприятный комок. Казалось, я сейчас свернусь комком и заплачу. Откуда такая жестокость? За что? Это не человек… это зверь, это сам сатана, но это не человек. Раф насильно напоил меня и Софию валерьянкой, а затем выпил её сам. Джет стоял и следил за его движениями глазами. — Ты и теперь будешь говорить, что не надо отправлять копов убить его? — сказал он с издёвкой. Рафаил, как мне кажется, не ответил. Меня снедал страх и ужас, и сейчас мне было совершенно не до того, кто и что кому говорит. Я был погружён в свои мысли. Я хотел сбежать. Сбежать от этих знаний, от страхов, от сумасшедшего и крайне жестокого ублюдка, что будет являться мне в кошмарах не раз и не два. Зачем я вообще вызвался помогать? Когда валерьянка подействовала, и меня немного отпустило, мы стали обсуждать план ловли на живца. Я предложил использовать серебряные или посеребрённые пули. Выяснилось, что чтобы достать их уйдёт недели две, может чуть меньше. В обсуждении не участвовала лишь Софит. Она сидела в кресле шерифа и сосредоточенно смотрела на нас. Во взгляде мне мерещилась тревога и боль. И страх. Но страх не за себя, а за кого-то из нас. Она отозвалась, лишь когда я спросил, сможет ли она дать поросёнка для приманки. У моих бабушки с дедом их всего четыре, из которых двое ещё не разродились. Флейм рассеянно кивнула. Джет самонадеянно сказал ей, что свинью мы вернём целой и невредимой, но в моей голове крутилась мысль о том, чтобы целыми и невредимыми вернулась хотя бы половина из тех, кто пойдёт. Бэнсон пошёл «радовать» полицейских своим решением о засаде, а мы остались втроём. Раф подошёл к девушке и приобнял её. Та легла щекой на его круглый живот и прижала к себе его руку. Что это? мои мысли о паре булочек стали правдой? Должен признать, они мило смотрятся. И я бы порадовался за них, если бы только над нами не висела угроза быть разорванными и сожранными.