Здесь гуляет смерть

От лица Рафаила Яркий свет бил по глазам, голова болела от переизбытка разных запахов и звуков. Я проснулся и обнаружил себя валявшимся поперёк кровати. Держась за лоб, я начал вставать. Я голый? Так, стоп, что вчера было? Я начал вспоминать, попутно накидывая халат, и ощутил дикое чувство вины. Я точно помню, что натворил что-то очень плохое по отношению к Софе, но не могу вспомнить, что именно. Весь этот месяц я ужасно вёл себя, я это осознавал, но остановиться не получалось. Я вышел из спальни и учуял сладкий и возбуждающий запах феромонов Флейм. Мотнул головой. Запах тоже связан с воспоминаниями, часть из которых никак не хотят всплывать. Но сейчас я вроде вполне нормально соображаю и контролирую себя, наконец-то извиниться смогу. — Софа? — позвал я, идя по коридору. — Софочка, дорогая, ты дома? Я услышал движение на кухне. Спустился на первый этаж и обнаружил девушку там. Она стояла в наушниках и жарила блины. Я тихонько подошёл к ней и аккуратно взял за руку, дабы не напугать. Софа повернулась ко мне, вынула наушники. — Рафи? Сладенький, доброе утро, кушать хочешь? — Немного. Софа, — я поднёс к себе её руку, — я хотел… извини… я почти не помню, что я делал, но я точно тебя обидел, прости меня пожалуйста, я не специально. Ты не поверишь, но это как будто был не я, и… Она остановила меня, притянув к себе и поцеловав, а свободной рукой лаская мне живот. Господи, как же хорошо, как я обожаю, когда она так делает. Софа отпрянула и прижалась ко мне. Она улыбалась. — Поверю, мой сладенький. Мой любимый сахарный пухленький мальчик, мой пончик с шоколадной глазурью, мой розанчик, пирожочек, как же я тебя люблю. — Ты… я… я что-то пропустил? — растерялся я, смущаясь столь милых эпитетов. Мне очень нравится, когда она меня так ласкает, но от неожиданности я даже покраснел. — Пропустил, — она сильно поцеловала мою щёку. Её глаза блестели от слёз. — Софочка, сладенькая, ты чего? Не нужно плакать, всё же хорошо. Или нет? дорогая, — я взял её под руки, — скажи, что я сделал? Я точно помню, что тебе было плохо из-за меня, но не помню, что я натворил. Пожалуйста, булочка, что я сделал? Она поджала край губ. Потом она усадила меня на диван и взяла мой живот, начиная его поглаживать и массировать, запустив руки под халат. Боже, моя милая, не останавливайся! Я придвинулся ближе, отдавая себя в руки своей пышечки. Софа поцеловала меня в подбородок, и легла головой на моё плечо. — Только помни пожалуйста, что я не злюсь и не виню тебя. — Хорошо, — напрягся я. Я явно достаточно херни натворил. — Чшш, не нервничай, — она нежно похлопала моё пузо. — Расслабь животик, всё нормально. Я очень тебя люблю, розанчик. — Чем больше ты оттягиваешь, тем сложнее мне расслабиться, — сказал я нервно. — Мой волнительный пирожочек, — Софа ещё раз меня поцеловала, без остановки массируя мне живот. Именно ради таких моментов я и не захочу худеть. — Видишь ли, сладенький, ты и сам заметил, что стал лучше слышать и различать запахи, правда? — я кивнул, выпячивая пузо к её ладоням. — Мой хороший. Месяц назад, когда тебя укусил тот оборотень, он передал тебе своё проклятие… он заразил тебя. — Ч… а? — растерялся я. — Только не волнуйся, мой сахарный. Полнолуние приближалось, способности оборотня в тебе росли, как и инстинкты и агрессия. Ты чувствовал мой запах и… ну в общем… — Софа оттянула от шеи красный платок. Там было три больших засоса. Это… это я оставил? — Тебя слишком привлекали феромоны и ты… Ты меня… — Я тебя насиловал?! Она опустила глаза. Я же в шоке таращился на неё, и тут в голове резко вспыхнули все воспоминания. Я орал на неё, я домогался, а она всё звала меня «Рафи, милый», «Рафи, сладенький», и слова плохого не говорила. К горлу подступил комок, в груди что-то кольнуло. Я её даже не спрашивал, я просто драл её как суку кобель, а она молчала и терпела. Мои руки стало потряхивать. Что я за выродок… что я натворил… — Прости, — я опустился перед ней на колени и взял за руки. — Прости меня, слышишь? Я не хотел… господи, София, прости, умоляю! Я не… т-ты же такая нежная, ласковая, хрупкая… — Вставай, — по её щеке скатилась слеза. — Вставай, не извиняйся, ты не хотел, я знаю. — Не встану! — я прижал к себе её колени и начал целовать. — Софа, Софочка, почему ты никому в участке не сказала? Почему ты мне по шее не дала? Почему ты продолжала меня терпеть и улыбаться? — Вставай, милый… — Не зови меня так! Я с тобой как мразь себя вёл, почему ты продолжаешь быть со мной ласковой?! — навзрыд истерил я. Мне казалось, я сейчас заплачу от удушающего чувства вины и злости на себя. — Я же… в твоём же доме… на твоей кровати… — Поднимайся, — она обняла меня, гладя по волосам. — У меня был выбор, либо это сделаешь ты, либо он. И уж лучше я потерпела бы тебя, зная, что ты придёшь в себя и всё будет нормально, чем меня бы выебал чужой оборотень, и ебал бы ещё очень долго. — О ч-чём ты? — я шмыгнул носом. — Ты ведь понял, что ты стал оборотнем, да? — Д-допустим. — Чувствуешь от меня запах? — Очень хорошо, — всхлипнул я, льня к её колену. — Это запах омеги, у которой течка. Он тоже это чувствует. И тоже хочет меня… — Стой. Какой омеги? — Ты понял, что ты превратился в оборотня, но не понял, что я такая же? — она бережно улыбнулась и вытерла мои слёзы. Я сглотнул и снова всхлипнул. — Тот, второй… Сэм говорил, что в лесу появился второй, который меня спас… это была ты? — Я. — И я тебя за это… господи… господи, что я наделал… — Я самка, приходится терпеть. — Ну да, конечно! Если бы тебя изнасиловал тот ублюдок, то это был бы пиздец, а так это сделал я, поэтому всё нормально, так что ли получается?! — она поджала губы, гладя меня по рукам. — Софа, милая, умоляю, прости… да о чём я, какое мне прощение? Ты мне жизнь спасла, ты обо мне заботилась и любила, а я в благодарность насиловал тебя месяц в твоём же доме! — Не месяц, а две недели, — неловко подметила она. — Ты смеёшься? Смейся, правильно делаешь… — я зарыдал, прижимая к себе колени несчастной девушки. — Скажи об этом в участке… пусть меня посадят. Или нет, пусть меня застрелят. Ударь меня, Софа. Избей меня, убей меня, как меня земля носит?! Какая же я мразь… я выродок, подонок, моральный урод, скотина… — Рафи, — она тихонько взяла моё лицо в руки, вытирая слёзы со щёк. — Рафаил, милый, хватит. Послушай меня. В тебе говорили инстинкты и злость, ты не мог по-другому, и из-за того, что тебя укусили во время брачного сезона, гормоны и агрессия в тебе шарашили раз в тридцать сильнее. А тут рядом девушка, омега, у которой течка. Я прекрасно понимаю, что в здравом уме ты не стал бы меня трогать без моего согласия, но ты обращался в этот момент. Это был не ты, это были инстинкты. Сейчас ты прежний, адекватный, я не злюсь на тебя. Я прощаю тебя. Ты не хотел, я верю тебе. Успокойся пожалуйста. Я упал лбом ей на колени. Наверное она права. А наверное, я пытаюсь себя оправдать. — Я люблю тебя, Рафи, — она гладила меня по голове. Святая женщина. По-настоящему святая. Я сглотнул горечь и поднял на неё глаза. — Я найду самого лучшего психотерапевта для тебя, обещаю. Я… я всё для тебя сделаю, лишь бы травмы не осталось… Она опустилась ко мне на пол и обняла. Я обнял её в ответ, поражаясь, как ей не мерзко от моих прикосновений, и тихо плакал, презирая себя. Я, огромный жирный мужик изнасиловал беззащитную девушку… а она после этого ещё и спрашивала, что я хочу на ужин… — Рафи. — Да? — Можно спросить? — Спроси конечно. Тебе всё можно. — Тебя совсем не напрягло то, что я оборотень? — Ну как тебе сказать, — я стал вытирать слёзы. — Ненависть к себе сейчас сильнее удивления. — Сладенький, милый, я всё-всё понимаю, не вини себя. Через несколько дней тебе станет полегче, мы с тобой снова будем тискаться на работе, пока никто не видит, я снова буду заигрывать, а ты снова будешь рулить и нажимать на сигналку животиком. — По-моему последнее — далеко не самое милое воспоминание. — Это по-твоему. Я умиляюсь каждый раз. У тебя такой большой животик, мне всё кажется, что ему очень тесно и его нужно всего обгладить, обласкать, потискать. — Может, пора бы всё-таки его хоть немного уменьшить? — Я очень жадная, и ни с одним твоим килограммом расставаться не хочу. Тебя же станет совсем мало, кого мне обнимать потом? — Я… я тебя люблю, — я уткнулся лицом в её плечо. Настоящий ангел. Я полюбил святую, простившую мне мою жестокость. Только сам себя я вряд ли за это когда-нибудь прощу. Софа поцеловала меня в щёку, обнимая и лаская. На полу мы просидели немного, начал звонить мой телефон, который оказался в моих изорванных джинсах. Мама? — Да, мам? — ответил я, вытирая влажные дорожки от слёз. Со спины за круглое пузо меня обнимала Софочка. — Рафаил, здравствуй, ты чего не отвечал весь вечер? — Я… — пардон, я просто громил в ярости дом любимой женщины, которую недавно изнасиловал, а у тебя как дела? — Я в ванной был и не слышал. — Перезвонить-то не судьба? — Я потом сразу спать лёг. — Ладно. Я хотела сказать, что сегодня к обеду загляну к тебе в гости. — Чт… вы же с папой в Аризоне… — Мы решили разделиться, папа поедет любоваться Гранд каньоном, а я сначала загляну к любимому сыночку, и на следующее утро отправлюсь туда же. Или ты матери не рад? — Рад… безмерно… — промямлил я. — Через четыре часа я приеду. Встречать не обязательно, доберусь сама, приготовь что-нибудь, мама с ночи не ела. — К… конечно… — До встречи, сынок! Она отключилась, а я рухнул на диван. Затем вскочил и в панике стал искать свою уцелевшую одежду. — Что такое? — спросила Софа. — Мама через четыре часа приедет сюда, а я как бы живу в чужом доме, чью хозяйку истязаю, а у себя не был лет двести и оставил там лютый срач! Господи, надо бегом валить домой, успеть прибраться, обед приготовить, и… чёрт, я поправился? Определённо поправился, фак, она это заметит! Так, где мои джинсы? Или я их порвал вчера? Господи, точно, я же теперь оборотень, а если она зубы увидит или хвост?! — Рафи, спокойно, — Флейм взяла меня за щёки и чмокнула в нос. — Ни зубов, ни тем более хвоста никто днём не увидит. Твоя одежда в шкафу в нашей спальне, мы с тобой сейчас соберёмся и придём, я приберусь а ты сбегаешь за продуктами. — Милая, я… после всего, что я натворил, мне совесть не позволяет от тебя помощь принимать. — В жопу совесть, творил не ты, а инстинкт. Одевайся, я сложу нам с собой завтрак. — Ты святая, — я сильно её поцеловал. — Святая София. — Засмущал, — покраснела она. — Ну же, иди. Через сорок минут мы с Софочкой были в моём доме. И как же я радовался, что живность не держу, иначе пришлось бы реанимировать ещё и ферму. Я сгонял до магазина, а когда вернулся, девушка уже успела вымыть пол, протереть пыль и окна и даже укрыть стол принесённой из дома скатертью. Софочка поцеловала меня и попросила нарезать мясо, а сама стала возиться с фруктами и овощами. Через два часа во всём доме стоял запах запеченной курицы и жаркого. Когда мы стали накрывать на стол, я не удержался и стянул кусочек из мясной нарезки и подъел салат. — Рафи! — Софа слегка пихнула меня в бок. — Ну рано ведь ещё! — Я голодный, — виновато сказал я. — Сильно? — Да. Она вздохнула, взяв меня за живот и поглаживая его. Ласково похлопала. — Бедное голодное пузечко. Ладно, сейчас жаркое положу. — Спасибо, сладенькая, — я потянулся её поцеловать. — Но не очень много, — она нежно остановила меня указательным пальчиком. — Если наешься сейчас, потом места для обеда не останется. — Для обеда место всегда найдётся, — улыбнулся я, обнимая её. — Да? — игриво улыбнулась она. — А для десерта? — Для него тем более, — я чмокнул её щёчку. — Какой у тебя животик вместительный, — Софа меня по нему погладила. — И ненасытный. — В него вместится и одна сладкая булочка, — я стал поглаживать Софу по бочкам. Какая же она мягонькая и добрая. — Я съем тебя. — Даже после жаркого, обеда и десерта? — посмеялась она. — Мне стоит получше тебя кормить, чтобы ты не хотел есть меня, мой пирожок. — Таких вкусных булочек всё равно больше не бывает. Софа, я… я не могу понять… почему у тебя такой сильный запах? Она смутилась. — Помнишь, я про течку говорила? — Частично. А чт… стой… у тебя? — Софа кивнула. — Это… это типа… — Нет, не как пмс. В обычном виде от меня просто сильно пахнет, а в виде волчицы… как бы приличней сказать… — Ладно, не надо, до меня дошло. Но почему сейчас? Софа стала рассказывать про брачный сезон, альф, бет, омег и стаю, феромоны и проклятие, что мы с ней получили от одного и того же оборотня. — … и таким образом мы получили агрессивного самца, то бишь тебя, который подрался из-за меня с конкурентом. — завершила она. — Я понимаю, что ты мало помнишь себя в теле волка, но ты такой… такой… — она прикусила губу. — Такая булочка. — Я?! — Ага. У тебя на всём теле мышцы, ты высокий и статный, и венчает это великолепие твоё пузико. Я расстроено захныкал. — Почему даже в теле безжалостного убийцы у меня это дебильное пузо? — Оно не такое большое, как сейчас, и очень миленькое. Садись, сейчас накормлю. — Софа, я хотел ещё кое-что узнать. Когда я… ну, превратился… я никого не убил? — Не успел, — она выкладывала кусочки мяса. — Картошки поменьше? — Да можно вовсе без неё. В смысле «не успел»? — Без неё нельзя, невкусно будет. Не успел, потому что ты только под утро прибежал в город, и я затолкала тебя домой. — Ясно… спасибо, — разочарованно сказал я. Ещё бы немного, и я убил бы человека. Какой же кошмар. — Мясо невкусным не бывает. — Упрямый ты бублик, — буркнула Софа, оставляя картошку на месте, а на тарелку выкладывая кусочки мяса. Она заметила моё приунывшее лицо, подошла и приобняла, чмокая в щёку. — Рафи, сладенький. — Да? — Тебе непросто это всё принять, я понимаю, я сама через это проходила. Очень нелегко принять, что у тебя есть или было «я», которое ночами бродит в поисках крови. Пожалуйста, пухленький, если тебе будет сложно и тяжело, или даже страшно, скажи мне об этом. Я не осужу, ты же знаешь. Я люблю тебя, я постараюсь помочь. Вместе мы со всем справимся, мой сладенький пончик. — Я тебе поражаюсь. Но я не думаю, что у меня есть право идти к тебе и искать утешения. — Почему, милый? — Я тебя насиловал, я орал на тебя, я с тобой как с вещью обращался. Сейчас я понимаю, что это было из-за феромонов и проклятия, но я себя за это никогда не прощу. Когда я тебя касаюсь, а тем более целую, мне кажется, что тебе противно, что тебе… что ты ещё меня боишься. Я не хочу доставлять тебе дискомфорт. Тебе и твоей искалеченной психике. Она обняла меня со спины и прильнула к моей щеке. — Я тебя не боюсь, любимый. Да, у меня всплывают неприятные воспоминания и ассоциации от некоторых движений, но сейчас ты прежний. Ты мой милый, добрый, нежный Рафи. Если мне станет неприятно, я тебе скажу, только сам себя не накручивай, ладно? Я сглотнул и кивнул, лаская её руку. — Только честность? — слабо улыбнулся я. — Только честность, — улыбнулась Софочка в ответ. Обняла мой живот. — Теперь кушай, мой розанчик, — она поставила передо мной тарелку с жарким, от которого поднимался горячий пар. — Я люблю тебя, дорогая, — я поцеловал её, принимая из рук вилку. — И я тебя. Приятного аппетита. Ой, только аккуратнее, оно только из духовки, не обожгись. — Мгм, — я уже куснул один кусочек, предварительно на него подув. Софа стала протирать бокалы, а я, довольно объедаясь, решил задать новый вопрос. — Софочка, пышечка, насчёт оборотней. — Да, милый? — Ты сказала, что я не успел никого убить. А что станет, если я убью? Я стану есть его? — Это полнолуние будет длиться ещё одну ночь, и потом луна станет убывать. Если ты съешь человеческое мясо, то оборотнем останешься навсегда. А если нет, то проклятие потеряет силу и ты снова станешь человеком. — Гм. — я задумчиво отправил в рот очередные несколько долек. — Тогда получается, ты останешься… ай!!! — я взвизгнул и схватился за пузо, чувствуя, как по пищеводу вниз спускается раскалённое мясо. — Что такое? — встрепенулась она. — Ааа, мамочки, живот-живот-живот!!! Дай воды быстрее! — Я же сказала, что оно горячее! — Софа метнулась к крану. Жар в животе накапливался, я чуть не вопил благим матом от неприятных и болезненных ощущений и выпячивал брюхо, пытаясь отделить его от себя вместе с обжигающим мясом внутри. Когда я пил, я чувствовал нежные мягкие ручки на круглом чреве. Софочка целовала меня, а её ладони массировали мне пузцо, расслабляя жирок и заставляя успокоиться, отдаться её ласкам и ни о чём не думать. Внутренние стенки живота обволакивала приятная прохлада, погасившая жар от подлого мяса, я ахнул и облизал губы. Никогда до этого не думал, что вода такая вкусная. — Как ты, сладенький? — заботливо спросила Софа. — Я хорошо. Спасибо, — я чмокнул её щёчку. — Не за что, мой пончик. Открывай рот, — она нанизала на вилку небольшой кусочек мяса и подула на него. — Я могу и сам, — слегка смутился я. — Опыт показал, что не можешь. Я тебя сама накормлю, давай, открывай рот. Начиная краснеть, я сделал, что велено. Таким образом мне скормили всю тарелку, и я попросил добавки. — Всего полтора часа осталось, потерпи немножко, дорогой. — Я умру от голода, — страдальчески сказал я, приложив руку ко лбу. — Ты только что поел, — со скепсисом усмехнулась Флейм. — Я стану худеть, болеть, и вскоре совсем исчезну и покину тебя, моя огненная любовь! — Рафи, — она скрестила руки под грудью и снисходительно улыбалась, смотря на меня. — Когда меня не станет, я завещаю тебе всё своё имущество! — не унимался я, приобняв её и страдальчески вскидывая руку ко лбу или груди. — Откуда столько драмы, шериф? Вас же просто попросили потерпеть до обеда. — Точно! Я попрошу назначить на место шерифа тебя, моя дорогая любимая пышечка, и пусть в память обо мне у тебя на столе будет стоять наша фотография! — Ладно, хорошо, возьми ещё кусочек, — сдалась она. — Но это последний! — Люблю тебя, — я чмокнул её в нос и стянул со стола тарелку нарезки. — Рафи! — Очень люблю тебя! — я рванул из столовой. — Вернись! — она помчалась за мной. Мы носились по дому до тех пор, пока я не съел всё. Софа забрала у меня тарелку и заворчала. Не успел я слова сказать, как был отправлен переодеваться.