жгущий пепел

      Струйкой по пыльному стеклу ползёт густая кровавая дорожка. Она медленно, с каким-то мазохистским удовольствием, цепляет свои последние миллиметры, застывая. Долгая тишина жмёт на уши, свистящим шумом рвёт мозг. Черепная коробка своей предательской хрупкостью не даёт больше двинуться. Боли от разбитого к чертям лба как таковой нет, а пробитая выстрелом нога перестала ныть, теперь ощущаются лишь моря иголочек. Они сыплются по бедру и стопе. Голени будто не существует — она потеряла чувствительность. Мышцы, как воск, их стягивает до подкожного хруста. В глазах замутненной рябью плывёт потолок. Рука от пола еле отрывается, тёмно-синие баллистические очки скидывает, но взгляд от этого яснее не становится.       Хриплое неровное дыхание отражается от покрытых дырами стен. Зрение виньеткой темнеет. С жуткими помехами пустоту разрывает голос из рации. Мирно покоящийся агрегат на еле вздымающейся груди вещает не очень лестные высказывания и передаёт едкие, но взволнованные нотки чуть осипшего голоса. Братишкин по плитам серым скачет, на звук шипения пытается выйти. Напарника, похоже, оглушило, есть вероятность небольшого, а может и серьёзного ранения. Кровь молодая кипит и вечно не вовремя. Броситься в кишащий убийцами недострой — вот такая тема.       Рука, не до конца онемевшая, взмывает над полом и палец большой демонстрирует, когда макушка Вовы между коридорных проёмов мелькает. Без промедлений и лишних слов еле живого паренька на руки подхватывают и к менее опасному выходу экстренно переносят.       На капоте холодном и твёрдом сидеть не очень, но приходится. Голова кругом идёт, запах травы мокрой мешается со стальным ароматом крови. Одежда пропиталась алой жижей, штанина и наколенник разодраны, в области голени всё так же нет сигналов жизни. Это, возможно, должно пугать, но раненому почему-то похую. Он дрожащей рукой со лба чёлку отросшую смахивает и глазами к небу взмывает.       Небо глубокое. Серое. Дымное. Будто множество слоёв жира и воска нанесли на белое полотно. Ещё и так неуклюже размазали. В глазах застревают серые брызги слепоты. Сознание медленно вбирает в себя пустоту небес. Веки тяжелеют.       Пыхтящий Братишкин приносит аптечный кейс с задних сидений. Легко поддавшись рукам в спецперчатках, упаковка из-под бинтов рвётся. Негромкий стон, с явным выражением боли в нём, сливается со звуками сверчков и мотора заведённого автомобиля. Конечно больно, как паренёк ещё сидеть умудряется — не понятно. Крови много утекло, как и времени. Вова недобро хмыкает, заканчивая перевязку.       Больше, конечно, потеряли те, кто сейчас холодными трупами разлеглись в неестественных позах на разных этажах этой разваленной многоэтажки. Она такая же серая, как и небо. Теперь не просто недострой, а могила. Сколько трупов она в себе теперь сохранит?       Вова молчит долго. Он думает. С одной стороны — работа сделана, враги устранены, информаторы перекуплены. Можно ехать.       С другой-       — Ты нахуя вылез опять, а, Дрейк? — На уровень глаз напарника поднимаясь, за подбородок подхватывает. Ему нужно понять в каком сейчас состоянии его подопечный. Ответа никакого, как и ожидалось, не поступает, только расфокусированный взгляд и чуть приоткрытый рот. Кровавый сгусток твердеет на лбу, обращаясь в грязного оттенка коросту.       — Я обработаю, и мы поедем к Неле, — продолжает журить Братишкин, разрывая рулон ваты на кусочки.        Он пытается достучаться через шоковое состояние до чужого разума. Понимает, что до напарника дойдёт не сразу. Понимает, что тот может иметь травмы повышенной сложности. И всё равно стучится, потому что иначе — сожрёт тревога.       — Приходи давай в себя. Слышишь? Денис?       Словно вынырнул из ледяной воды. Денис больно сжимает чужое плечо, ухватываясь за него, как за единственную здравую мысль. Ему больно. У него кружится голова. У него три пустыни во рту. А ещё каждая рана отдаёт сердечным ритмом. И не смотря на это — он в себе. Он тут. Он жив.       Перекись разжижает кровь. Та шипит, укрываясь пузырями. Запачканные кровью золотистые пряди слиплись иголками, отдельные волоски оказались на самой ране. Вова их с максимальной осторожностью вытаскивает и для удобства собирает Денису хлипкий хвостик на затылке. Волосы перевязать было нечем, кроме медицинской маски. Недолго, конечно, продержит, но лучше так, чем никак.       Денис неспокойно дёргается, когда Братишкин за колено ноги больной подхватывает, ощупывая. Ушиб точно есть, а вот перелома, каким-то чудом не оказывается (ну, или Вова просто убеждает себя в этом).       Бинты, что были на голени повязаны, намокают: сукровица мешается с кровью и пылью.       Вова гладит своего подопечного по бедру, ожидая, когда уже сознание Дениса прояснится окончательно. В глазах того и печаль, и вечная благодарность. Там всё. Целый мир со своей духовной составляющей. Так увидишь человека и не скажешь, что он в свои почти девятнадцать хладнокровно режет и отстреливает людей. Братишкин и сейчас бы не поверил. Хотя, видел лица многих, кто попадал под цепкий хват поперёк груди, получая стальное жало, рвущее сонную артерию.       Дрейк не был монстром в его глазах всё равно. Даже когда он чистил сайгу перед расстрелом двух богатеньких детишек, удачно заказанных в прошлом месяце, Вова видел в нём златовласого маленького мальчика с большими глазами цвета пасмурного неба. Эта прозрачная серость в глазах была единственным остатком от родного Петербурга. Когда мир был лишь односторонним — совсем глупый, неуклюже-смешной карапуз ползал по старому цветастому ковру, возил по его узорам машинки Хот Виллс и загадочно замирал, глядя в окно на небо. Возможно, тогда-то оно и отпечаталось на радужке.       — Я тут, — глухо басит парень, ослабляя хват на плече товарища, — прости.       — Всё хорошо, главное — ты жив, — Братишкин грузно вздыхает и руки на рёбра чужие укладывает, каждое проверяет на целостность, — но, когда я говорил о стремлении к получению опыта и приобретению новых умений, я не имел ввиду лезть на рожон с двумя вальтерами без запасных магазинов, — руки от торса отнимает и критично подопечного осматривает, — да, они никакие, профессионализма ноль, но действовать надо уметь бесшумно, — себе зачем-то кивает, — другими словами, стать хорошим снайпером без тишины в подругах, ты не сможешь. Даже если обвесишь себя брониками.       Пластырем фиксирующим вату ко лбу раненому крепит и маску с волос убирает. Пряди потемневшие кожу скул царапают колющими кончиками. Кровью пахнет слишком долго, запах приелся и уже почти не ощущается. В голове всё снова на места постепенно встаёт.       — Почти как новенький, — скорее для убеждения самого себя произносит Братишкин, отходя от машины в сторону. Нужно дать Денису пространство.       Младший с капота аккуратно соскакивает и оглядывается, будто собирается пойти куда-то ещё. Вова на него злобно шикает и кивает, чтобы не смел ходить. Дрейк смеётся со злого выражения лица напарника и рот ладонью замёрзшей прикрывает. По привычке.       Костяшки раскрасневшиеся — на фоне бледной кожи — выглядят как-то слишком эстетично для подобных обстоятельств. У него из-за улыбки, что маской бронированной покрыта, глаза обращаются в щёлки и сам он весь будто бы становится младше. Хрупче.       Вове он дорог. Будь он хоть в крови с ног до головы, хоть тепло улыбающийся, хоть от приступа панического задыхающийся. Каждая его проблема становится равноценно проблемой Братишкина. Он ему как сын и головы за него отрывать готов. Правда.       Дениска ведь ему приглянулся ещё на первой проваленной миссии. Из-за него он её и провалил, если уж все карты вскрывать.       Убить семью Коломийца и перевезти его заграницу казалось самым настоящим заданием из всех, которые поступали семнадцатилетнему, новенькому в кругах наёмников, убийце. Сумма обещалась большая, но, забегая вперёд, Вова ни копейки не получил.       Сестра Дениса в тот день вырвалась из квартиры с мальчиком на руках. Она успела юркнуть на крышу и могла бы уйти незамеченной. Но от Братишкина было невозможно укрыться. Тем человеком, которым он тогда был — быть страшно. Вова множество раз раскаивался за то время, за ту свою жизнь.       И столько же, сколько раскаивался, столько же и восхищался старшей сестрой Дениса. Бесстрашная девушка. Всем своим крохотным существом пыталась уберечь самое ценное и родное в своей жизни. Её тщетные попытки побега заранее были обречены. Напряжение от безысходности витало в воздухе, утяжеляя его в разы.       Вова хорошо помнит её. Прибившись к бортику на углу крыши, как хрупкая взъерошенная мама-птичка, девушка обнимала брата. Сидеть спиной к выходу, откуда мог в любую секунду нагрянуть убийца, было необъяснимо безрассудно.       Семенюк (на тот момент его настоящая фамилия ещё крутилась в доступе) бесшумной поступью преодолел разделяющее их расстояние. Резкий поворот на шорох одежды заставил что-то в его душе трепыхнуться. Это ощущалось на каждом кончике пальцев. Руки покрылись мелкими мурашками.       Тёплые карие глаза смотрели в глаза Вовы с самой настоящей надеждой, когда он приставлял свой первый коллекционный кольт к девичьему лбу. Как она смогла найти ту, далеко и надолго упрятанную, ведущую к справедливости, ниточку в лабиринте сокрытых чувств? Вова сам не понял и для него это по сей день загадка.       Руку он тогда подал. Без лишних слов помог подняться с колен. Её голос продолжал звучать, как эхо, а губы замерли в улыбке. Позже, когда Вова вспоминал тот день, он не мог вспомнить ничего, что она говорила. Ни единой реплики. Но сам голос, его медовую сладость — Вова никогда больше не слышал ничего подобного.       Снег повалил тогда очень вовремя, чтобы скрыть их действия от лишних глаз.       Русые волосы лились по плечам девушки. Ветер трепал их, сминал, как прижимал бы колосья к земле. Маленький мальчик, который всё это время был упрятан за тонким станом девушки, цеплялся за них. От них пахло домом, топлёным тёплым молоком и сухим чабрецом. Остывшая за долгую зимнюю ночь крыша не была ему приятна. Хотелось обратно в квартиру. Сестра буквально выдернула его из объятий одеяла. Проснулся он как раз от холода и непонятного предчувствия.       Позвоночник Дениса пронзила морозная боль, когда сестра отошла от него становясь на широкий бортик. Её тонкое ночнушное платье с кружевными вставками вилось и путалось на ледяном ветру. Белая ткань сливалась с валящим с небес снегом. Свистящий звук разносился над всей плоскостью крыши, ударяя в очнувшийся до конца после сна мозг.       Денис только хотел шагнуть обратно к сестринскому теплу, но человек в чёрном отдёрнул его на себя. Он больно ухватил запястье и сжал до слёз в уголках глаз. Взвизгнув от сильного хвата, мальчик стал брыкаться, даже пару раз ударил незнакомца в колено. Но все попытки выбраться были прерваны протянутой к нему сестринской рукой. Одним жестом она прервала чужое смятение. Её лицо было почти не видно из-за снега и мельтешащих во все стороны волос. Они растрепались ещё больше, теперь изображая щупальца, будто пытаясь за что-то ухватиться, уберечь от падения.       Закрытые глаза и какая-то слишком добрая улыбка утвердили Вову в тот день в двух истинах: любовь сестры — самая жертвенная и верная из всех, которые существуют в этом мире, и что Коломиец ни при каких обстоятельствах не должен попасть заграницу. Ни разу ещё за жизнь Братишкин не получал даже намёка на опровержение данных утверждений и не чувствовал себя неправым.       Вова соврёт, если скажет, что не счастлив иметь такого прекрасного сына как Денис.       О сестре, кстати, они почти не говорят. И то, вспоминает о ней чаще Вова, когда земли касаются первые вальсирующие снежинки.       Годам к двадцати пяти, Братишкин начал воскресными вечерами молиться, уткнувшись лбом в замок из рук. Дениса это напрягало первое время, но вскоре он стал притихать, откладывая телефон, и слушать, как Вова полушёпотом просит за ту самую, светящую чистотой и любовью, душу. Иногда и его имя проскальзывало среди волнительной речи, адресованной куда-то в неведомую вышину. Мурашки бежали по телу в такие моменты, через секунды обращаясь в волны тепла, ласкающие душу, что трепетно принимала такую необычную заботу, больше привязываясь к Вовиной — уже родной.       Пару раз, когда разговор всё же заходил за семью Дениса и то самое задание, которое Вова «завалил», наружу всплывали факты, которые составляли из себя всё более ценную картину. Здесь же мелькнул и Хесус, знакомство с которым для многих людей равно долгой и мучительной смерти.       Почему Вова всё ещё жив, раз не выполнил заказ от самого Хесуса? Кто знает. Денис никогда об этом долго не думал. Страшно представить, что могло бы случиться с ним и с Братишкиным, если Хесус в тот период был бы так же влиятелен, как сейчас.       Серебристый мерседес прижимает посиневшую от инея траву к влажной земле. Денис в лёгкой дрёме откидывается на спинку сидения. Он бы поспал сейчас с великим удовольствием, но вместо этого устремил взгляд в монотонную полосу дороги. Если поддастся желанию, то Братишкин будет волноваться ещё сильнее, чем уже. Сон очень не выгоден в данном положении. Так следить за своим состоянием не сможет ни сам Денис, ни напарник. Да и видеть потом, как в глазах старшего плещутся неуверенность вперемешку с ненавистью к себе, Денис не хочет. Вове ещё и не доказать потом, что он вообще не виноват и является спасителем. Поэтому сон, что украдкой к себе зазывает, приходится отгонять с особым рвением.       На въезде в пригород, спустя час примерно после того, как Денис оказался в машине, младший просит включить музыку. Держаться сознанием за что-то нужно, а то уже невмоготу. Вова ещё тишиной бьёт, молчит весь путь, сосредоточен на дороге максимально.       Фонк пробегает по салону вместе с дрожью колонок. Денис морщит лоб, хмурясь. Но музыка в самом деле спасает — спать хочется, но уже не так сильно.       Оба сейчас думают. Мешать один другому не хочет, а Коломиец экономит силы.       Разговор тратит много энергии — одно из первых наставлений, выученных в первые дни жизни с новым членом семьи. Денис помнит, как сейчас: засада, тяжёлая бронь на груди и всепоглощающее молчание. Говорить хотелось ужасно. Мыслей тогда было много. Но любой лишний звук мог выдать их. Для Вовы это было обычное задание, а вот для Дрейка — большая работа над собой.       — Мазеллов тоже у Нели сейчас, — резюмирует Вова, скидывая телефон обратно на панель за рулём, — мы будем минут через тридцать. Поспи. Сейчас уже можно.       Вова поймал чужой взгляд. Тот уже плыл от усталости. И Вова вновь повторил:       — Спи, Денис.       Наконец, Дрейк кивнул. На него не держат зла. Этого достаточно, чтобы ощутить себя прощённым за глупость, и защищённым от всех возможных напастей.       Стоило векам Дениса сомкнуться, как мир полностью выскользнул из сознания. Белый шум заменил музыку, что била из колонок. Разноцветные кляксы перед глазами обратились чёрной пустотой.       Еле слышная молитва Вовы срывалась с губ. Он отключил музыку, обращаясь в слух. Теперь ровное дыхание Дениса должно было быть саундтреком к остатку дороги.       Первые дождевые капли озерцами расплываются по пыльному капоту. Домики частные кучками вырастают по бокам от дороги. Скоро они приедут. Там их уже ждёт Мазеллов — первый настоящий друг Братишкина, самый честный и верный человек, главная опора и поддержка Вовы в тёмные годы жизни наёмника. Частая работа вместе связала их узами доверия на долгие годы вперёд. Возможно, до конца жизни. Навыки в некоторых видах боя у них примерно на одном уровне, несмотря на ощутимую разницу в возрасте. Илье двадцать три исполнилось пару месяцев назад. Они, кстати, не отметили. Надо собраться, посидеть, выпить, всё равно Дрейк сейчас восстанавливаться будет. Это время.       Во двор закрытый заезжают частые гости семьи Шабановых. Илья, ожидающий их всё то время после оповещения о скором приезде, подымается с каменных ступеней и к стороне, где сидит раненый, подходит. С щелчком разблокировки дверей наёмник дёргает ручку. Картина, которую застают его глаза, почти физически делает больно.       Дрейк весь бледный. Не то чтобы он до этого с загаром щеголял, нет, просто сейчас он как белая дымовая завеса. Вены корявыми линиями цветут, просвечивая сквозь открытую кожу на руках и расслабленном лице. Лишь дыхание с сопением свистящим не даёт его за безжизненное тело воспринять. Под негромкое "не тормози" от Братишкина, рука, тату покрытая, уверенно и надёжно подхватывает под лопатки, вторая пробирается под бёдра. Илья старается не смотреть на ранение. Чужое тело к себе, как хрупкую ценность, жмёт.       То, что дорого Братишкину — дорого Илье. Уже своеобразный принцип, которого оба наёмника придерживаются с незапамятных времён. По привычке, он тихой поступью направляется к дверям особняка. Зайти и расположить Дениса помогают спокойная жена Шабанова и вечно тревожащийся Вова, даже сейчас он как курица наседка не может от своего птенчика отойти. И не важно, что были ранения хуже и ситуации страшнее. Душа под рёбрами мечется, сердце за подопечного болит.       Илья молча тянет Вове сигарету, в надежде хоть немного помочь.       — Так, вот это вот всё не при мне, — шипит Неля на наёмников, — тем более, пока здесь есть человек с открытыми ранами, Вова, — давящим взглядом выгоняет их из домашней операционной.       Под шум распаковки хирургического оборудования мужчины выходят на крыльцо. Шабанова мастер своего дела, своеобразный гений в медицине. Что бы без неё делали вечно рискующие убийцы? Были бы убиты. Вова почему-то улыбается глупости этой мысли.       Неля когда-то собирала его раздробленную руку, кропотливо сшивая ещё живые ткани, восстанавливала и пересаживала костную ткань. Левая рука, что сейчас сжимает сигарету, полностью функционирует, даже не скажешь, что когда-то на месте здорового запястья (с огромным количеством шрамов) было месиво из плоти и крови. Братишкин уже много раз принял тот факт, что всю жизнь будет обязан этой невероятной женщине. И немного её мужу. Стинт. Кстати о нём. Взбалмошный коллега по цеху, специализируется на огнестреле, хорош, даже очень хорош в ближнем бою. Имеет большую роль в сфере торговли оружием. На данный момент самый крупный дилер на чёрном рынке России.       — С Максом пересёкся? — Из мыслей выныривая подаёт голос Вова.       — Неа, не застал его, — отвечает с ноткой беззаботности Илья и дым через нос выпускает, — Неля сказала, что он рано утром сорвался по звонку, вот жду хоть какую-то весточку. Славно, что не сорвался раньше. Так хоть вам помог.       Они помолчали. Мир затих, будто перед грозой.       — Ты скажи, если что пиликнет, вдруг надо его вытаскивать будет, — Вова туловищем полностью к другу оборачивается и улыбается несмело. Его глаза полностью выдают его волнение.       — Это само собой, брат, — Илья в ответ уголки губ поднимает и старается улыбнуться как можно ободряюще. Но кривой шрам над верхней губой скорее всего эту улыбку извращает.       Братишкин шумно выпускает дым из лёгких. Его пальцы вдруг касаются шрама над бровью. Этот не менее кривой. А всё из-за того, что оба этих шрама были получены в одно время.       Смешок разнёсся под навесом на крыльце. Илья почти на сто процентов уверен, что они оба сейчас вспомнили тот самый момент, когда втроём с Шабановым получили эти шрамы. Каждый. У Макса такой же ровно посреди щеки.       И шрамы эти, как судьбы. Кривые. Мерзкие. Вспученные. Но важно, что одинаковые. Связывающие их жизни.       И ведь каждый раз их собирает какая-то передряга, в которую попадает один из троицы. Чаще, конечно, попадает в подобное Макс. Если знать его характер и врождённую способность острить, то вопросов из разряда: «Почему он, а не они?» появляться даже не будет.       Через пол часа от начала операции на телефон Мазеллова поступает вызов.