жгущий пепел

      Искушение. Дениса много раз им пытали. Ивана, как оказалось, тоже. И было в этом что-то нереальное. Их схожесть разбивала все границы за них же самих.       Любой пример, любое сравнение, любая пара, что могла встретиться среди священных писаний и прочих текстов — они тут же становились именно ими.       Каждый новый день вместе становился пыткой. Искушением. Проверкой на готовность отстаивать собственное «я», которого они постепенно вместе лишались.       — Не поверю в жизни, что ты читал «Демиана», но не читал «Подростка».       Иван на это заявление только закатил глаза и толкнул дверь, чтобы выйти на улицу. Денис вышел за ним, чтобы накинуть на вечно прямые плечи свою куртку.       — А кто сказал, что я хочу, чтобы ты мне верил?       Вопрос застал Дрейка врасплох. В самом деле. Они ведь бывшие враги. Нет. Не так. Правильнее говоря, они временные союзники. Те, кто связан, пока планы Бога совпадают с их планами.       — Сейчас этого хочу я, — уклончиво отозвался Денис, подпирая плечом косяк двери.       Снег укрывал собой почти всё. Вечер был мягким, розовым по горизонту и сливовым на стыке между днём и ночью.       Судный день — некое «после бала» — состоится сегодня. Именно этой ночью они или выживут или сгинут, пока мир вновь не взрастит в себе подобных.       — Ты не боишься, что я предам тебя?       Голос Дипинса — таков был его позывной — стал совсем безжизненным. Денис счёл этот вопрос удушающим. Причем их обоих. Именно поэтому Ваня задавал его так серо и тихо.       Ветер взвыл, а с ним появились и первые сигналы фар. Вдали. Сюда ехал целый картеж немецкой знати. И каждый из них был уверен, что Иван и Денис — известные им как Ахиллес и Патрокл — были на их стороне. На стороне анархии, революции и крови.       — Если ты был рождён стать моим Каином, — вдруг начал Денис, оттягивая вторую часть своих слов, — то быть твоим Авелем, будет для меня честью.       Это было последним, что Денис сказал, прежде чем пропал среди коридоров немецкого логова.       Ночь уже вела себя напряжно. Дрейк старался держать всё происходящее хоть под каким-то контролем, но всё было тщетно. Его отказывались слышать, а Ивана вообще не воспринимали всерьёз из-за американского акцента. Благо, Денис знал немецкий и был достаточно сообразителен, чтобы умело лгать и располагать к себе.       Впрочем, неприязнь к Ивану сделала своё дело. Никто не заметил, что «Ахиллес» исчез. А вот «Патрокла» окружили вниманием всецело. Он был самым молодым среди собравшихся, что тоже тянуло интерес на себя.       Одному работать было не тяжело. Денису нужно было только следить, чтобы все, кто приехал выпили вина, которое разливал лично Дрейк, как хозяин (безусловно это не так) этого дома. Сильный транквилизатор должен был подействовать в течение десяти минут после приёма. Денис к тому времени уже должен был раскусить таблетку, что снимала действие анксиолитика.       И когда весь дом погрузился в сонное молчание, Денис отдал сигнал, чтобы операция «Откровение» начинала своё действие. Одно не учёл никто (даже Хесус, который прорабатывал каждый нюанс досконально) — среди свиты был тот, кто не доверял не только им, но и Богу.       Удар прошёлся прямо по затылку. Денис отскочил, но потерял равновесие, из-за чего новый удар прилетел прямо в скулу. Железная бита лежала в крепкой мужской руке. На такого кабана транквилизатор вполне мог и не подействовать. Сразу. Возможно, нужно подождать. Но Денису ждать некогда.       — Ты-ы-ы-ы, — пьяно загорланил мужчина, — предатель! Знал же, что так будет! Знал!       Неожиданно он вытянул из спрятанной под пиджаком кобуры кольт. Его золотистый оттенок слишком сильно напоминал тот, что Денис часто видел у Вовы. И это сковало мышцы разом. Денис почему-то не смог двинуться в сторону. Не смог.       Но выстрела не последовало.       — Ты! Щенок! Совсем не знаешь. Ничего не знаешь. Ни того, что творится в Германии, ни того, что творится тут. Вас всех дурят. А вы ведётесь. Пешки! Все вы пешки!       Дульный тормоз мигнул в обозрении Дрейка вовремя. Тело рефлекторно бросилось в сторону. Выстрел был неточным, но в цель угодил. Немец пошатнулся, а после его тело повалилось вбок.       Глаза свалившегося человека почти сразу заплыли кровью. Гримаса трупа отразилась на расслабленном лице.       Денис пытался отдышаться. Но у него не получалось. И чем дольше, тем страшнее ему становилось. Горло пересохло, его сковало спазмом. Нет. Денис много раз видел трупы. Много раз убивал сам. Но что тогда с ним сейчас происходит? Что его так убивает?        Он начинает задыхаться по-настоящему, будто пулю в затылок всадили ему, а не распластавшемуся на белом ковре немцу. Паника, что до этого в реально страшно опасной ситуации не давала признаков существования, кувалдой бьёт по голове.       Денис скатывается по стене на пол. Ухватиться за тумбу, чтобы удержаться на ногах, было провальной идеей. Всё, что было на ней, полетело на пол.       Учащённый пульс и непонятная эмоция какого-то животного ужаса иссушают лёгкие.       Дениса сгибает пополам. Но через пару секунд в плечи врезаются чужие руки, леденящие металлом на пальцах. Его жмут к стене. Помогают распрямить спину до конца. И с больным волнением в глаза смотрят. Не отпускают. Держат так, будто Дрейка существовать не станет, если его не касаться.       Ресницы Вани подрагивают, он искренне волнуется, потому что не может почему-то иначе. Ему самому хуёво, но на самого себя резко становится абсолютно наплевать. Одна его ладонь сползает на чужую грудь, чтобы отследить сердечный ритм. Неужели что-то не так с таблеткой, которую он раскусил? Дениса посещает эта мысль, но он не доверяет ей. Потому что глаза Вани пылают страхом. Страхом за жизнь его Авеля.       Ваня рубашку чужую распахивает, вырывая с нитками пуговицы. Те рассыпаются жемчужными каплями по полу и долго ещё мигают и вертятся. Температура оказывается настолько высокой, что Ваня почти кричит от ужаса. Его глаза стекленеют от слёзного покрова и он вдруг приникает всем собой к чужому телу.       Дипинс холодный, как и его обмундирование. Русая растрёпанная порывами зимнего ветра копна опадает вместе с головой на плечо парня, чьё дыхание почти полностью выровнялось. Сердце всё так же продолжало нестись галопом, отдаваясь в кончик указательного пальца, поглаживающего кожу чуть ниже ярёмной впадины. Невесомый поцелуй порхнул куда-то в ключицу, следующий мазнул по шее.       Адреналин. Искушение. Страх.       Любой порядок из этих трёх слов — смерть для психики.       Ваня осознал, что ведёт себя слишком свободно слишком поздно.       Поздно для них двоих.       Дипинс прикрыл глаза. Ткнулся носом в скулу Дениса, который продолжал постепенно приходить в себя. Дышать Иван старался тихо и неосязаемо, чтобы не тревожить кожу на чужой щеке.       Коломиец сейчас чувствителен, его никому нельзя доверять. Точно не сейчас.       Ваня глотку любому вскроет, кто захочет их сейчас потревожить, но им так же нельзя оставаться здесь долго. Скоро всё это место охватит огонь.       Запах крови медным осадком скопился в носу. Это точно не положительно влияет на психику. И никогда не влияло. Рука тяжёлая опускается на загривок, поглаживая. Ваня воспринимает это как благодарность и улыбку, слишком искреннюю для их отношений, дарит. Ему волосы на затылке чуть рукой сжимают и от себя недалеко оттягивают, чтобы после резко к губам прильнуть. От неожиданности Иван сипло скулит и сам себя пугается. Это слишком нежно для них, слишком по-настоящему. Слишком слишком.       Губы с особой бережностью сминают, и Бессмертных плавится. Поцелуем Денис полностью в себя увлекает, заставляет, сам того не замечая, всё сильнее привыкать. Привыкать к рукам по телу ползущим, сжимающим везде, и до безумия нерасторопным. Ваня вспомнить пытается, когда успел полностью этому человеку отдаться, но обнаружил, что никогда и не был полностью ему отдан. Холодок пробежался по спине.       Точно. Ему ведь.       Ему ведь никогда нельзя было привязываться к Денису.       В любой истории, в любой вселенной, в любом измерении: Каин убивает Авеля.       — Прости, — вдруг всхлипывает Ваня, — прости-прости-прости-       Лезвие встречается с грудным отделом. Хруст настолько звонкий, что Ваня сам же пугается того, что творит. Ровно между рёбер Дениса теперь торчит чёрная ручка ножа.       Тепло собирается там, где сплетаются лучи нервов и кровеносных сосудов. Там, где каждый удар сердца слышен даже без касания.       Голос Вани продолжает звенеть в ушах извинениями. Шёпот становится всё громче. Эхо вокруг тускнеет. Сердце в груди вибрирует всё меньше.       Свет. Примитивная ловушка. Денис хочет закрыть глаза, но не чувствует век. И тела своего тоже не ощущает. Он совсем лёгкий, невесомый, будто всё тело развалилось на куски и осталось где-то внизу.       А свет всё ближе. И не понять — это Денис приближается к нему или сам свет спускается, освещая собой всё больше пространства.       Мир пронизан рябью. Нечто схожее с плазмой или другой жидковатой субстанцией, которую ощущаешь только когда погружаешься с головой. И оно колеблется. Волны внутри, как в живом организме. А если присмотреться — станут видны и сосуды. Совсем крошечные тонкие соцветия необычных вен и капилляров.

      — Вот мы и встретились.

      Голос извне. Будто сквозь воду. Денис вздрагивает, но всё ещё не ощущает себя в пространстве. Нет вершин, нет низин. Всё относительное и лёгкое. Даже не понять откуда именно идёт первоначальный источник света. Куда не посмотри — он есть. И отвести взгляд не получится.

      — Ну, братец, давай, тебе нельзя больше спать.

      Где-то внутри. В теле, которого Денис не чувствует, вдруг что-то взрывается. Горит. Так сильно жжётся, что не получается ни вдохнуть, ни выдохнуть.

      — Тише-тише, ты умница, Дениска. Ты молодец.

      Птицы. В глазах тоже всё жжётся. Денис кашляет и смотрит. Наконец-то ясно, где он и кто. Наконец-то мир вокруг него встал на ноги.       Лазурное небо необъятно распласталось сверху. Внизу, под Денисом, раскинулась мягкая изумрудная трава.       Тело теперь кажется каменным. Тяжёлым. Будто слишком неповоротливая кукла, загруженная мокрым песком и опилками.

      — Всё хорошо, милый. Сейчас это пройдёт.

      Голос стал ближе. Теперь не бесформенный — он напоминал о теплом молоке, о чабреце, о доме.       Денис попытался отлепиться от земли, но нежные девичьи ладони опустились ему на грудь, прижимая обратно. Лица Коломиец не видел, но он был уверен, что перед ним — над ним, если точнее — она.       — Сестра?       Солнце защекотало лучами лицо. Пришлось жмуриться, чтобы не потерять этот силуэт из виду. А она и не двигалась. Только гладила по груди, по волосам, по плечам. Будто провожала. Будто прощалась.

— Помнишь, когда мы ещё жили в Питере, я рассказывала тебе сказки перед сном.

      Денис хотел кивнуть, но его голова была слишком тяжёлой. Сестра считала это и огладила щёки и шею брата, чтобы успокоить.

      — Послушай ещё одну, последнюю. И пообещай мне, что не забудешь её. Никогда.

      Её губы наверняка украсила улыбка. Но как бы Дрейк ни пытался — вспомнить её, он не мог.

      — Давным-давно, когда люди и звери ещё гуляли по Райским полям, родилась на свете птица. Алые крылья её полыхали стальным блеском, а глаза напоминали золотистые бусины. Она была настолько прекрасной, что само Солнце затмевал размах её крыльев, а Луна полностью исчезала в её брюхе по ночам. Господь любил эту птицу и сам дал ей имя. Феникс.

      

      Горящий, но никогда не сгорающий.

      Умерший, но всегда оживающий.

      Бессмертный, но лишь после смерти.

      

— В день, когда Ангел, который пришёл изгнать первых людей из Рая, он обронил искру своего меча — Феникс сгорел. Дотла. Тогда Господь послал небесный дождь, чтобы оплакать любимую птицу. Но стоило каплям достичь жгущего пепла — Феникс возродился. С тех самых пор Феникс вьёт себе гнездо прямо у подножия Божьего престола и каждые сто лет сам сжигает себя в том гнезде, чтобы возродиться подле своего Создателя.

      Толчок. Резкий. Денис кашляет и резко поднимается, принимая сидячее положение. Глаза мокрые от слёз. А тело горит. Жар не только внутри, он и снаружи. Здание горит. Рушится. Денис резво подрывается с места и прёт напролом. Туда, где точно должен быть выход, если он правильно помнил расположение комнат.

      В день, когда Смерть коснётся моего брата, Господь пошлёт ему благословение.

      Дверь. Остатки двери. Прихожая и поваленный шкаф. Денис перешагивает, перепрыгивает, отталкивает. Всё укрыто огнём, но будто бы безопасным для самого Дениса.

И взамен на мою любовь, Он подарит ему его жизнь обратно.

      Горло саднит. Глаза слезятся всё сильнее. В нос забился пепел.

С моей любовью исчезнет его память, рухнут оковы мыслей и чувств. Он будет свободен. По-настоящему.

      Дрейк тяжело выдыхает и делает последний рывок.

А я наконец-то смогу уйти в обещанное мне небытие, пока новый виток жизни не сплотит нас с братом вновь.

      Резкий контраст ночи и дня.       Вот — тьма небес, лесной массив, силуэты приближающихся людей. Еле различные, но живые, движущиеся. Знакомые.       Вот свет — Денис оборачивается. Лицо обдаёт жаром. Огонь не обжигает, гладит, обнимает. Будто прощается. Но кто?