Как карта ляжет

- Младшенький-то у тебя, Лизавета, видать, не в вашу породу уродился. Тихонький какой-то. И не рыжий. - Да и шут бы с ней, с рыжиной, лишь бы жив-здоров был, - отвечала матушка болтливым бабам у колодца. Не рыжий... Обидно было, что не похож на сестёр и брата. Веснушки по лицу россыпью - это да, но волосы скучного цвета, светло-русые. Сестрица Аниска шепнула на ухо: мол, чтобы порыжеть, надо на крышу избы взобраться в полдень и до вечера без шапки на жарком солнышке просидеть. А я и поверил! То, что после того волосы и брови с ресницами совсем бесцветными сделались, а кожа с лица сходила на другой день лоскутами - ещё полбеды. Главное же - от матушки влетело дважды: полотенцем по шее и берёзовым веником по месту, откуда ноги растут. Вроде и не больно, а только страсть как обидно. Первое наказание - за озорство, а второе - за простоту и наивность. - Сестра над ним шутит, а он всё за чистую монету принимает, - жаловалась матушка отцу, когда думала, что мы, дети, спим давно. А я не спал - после проведённого на солнцепёке дня голова болела, пить хотелось. - Даром, что хитрости в нём ни на грош, так ведь ещё и ума ни крохи. В кого он дурачок такой? - Тебе лучше знать, Лиза! - сердито буркнул отец. - Тебя я не виню, простил давно и, как видишь, растёт мальчонка в семье, ничем его не обделяю. Однако и с вопросом, в кого он, ко мне более не подходи. Подслушав ночной разговор родителей, я смекнул, что с моим появлением на свет что-то не так. Тайна эта мучила меня, и я дал себе слово, что поутру так и быть - всё разузнаю. Ведь и впрямь я ни на кого из родни не похож был ни волосом, ни лицом, ни характером. И на полуночную охоту с отцом и братом меня совершенно не тянуло - наоборот, при одной мысли, что я уже большой, и меня могут позвать туда, мне становилось боязно до жути. Не то чтобы это было опасно - на крупного зверя они на моей памяти они никогда и не ходили. Однако я и вообразить себе не мог, как это я стану убивать несчастных зверушек и птиц. Стоило об этом подумать, и я начинал рыдать от жалости. Впрочем, это не мешало мне с аппетитом обедать тушёной в чугунке с овощами и травами куропаткой или жареной на углях зайчатиной. Аниска со второй сестрой, Анфиской, сами, даром, что девчонки, бредили охотой, а меня называли трусом. Может, и правы были: не только охоты я боялся, но и спросить у отца или матушки, о чём это они вчера разговаривали, так и не осмелился. Зато обратился с вопросом, меня беспокоившим, как раз-таки к сёстрам. Точнее, сами они ко мне пристали с разговором, заметив, что младший братишка не в себе. Вот и пришлось сознаться: мол, думаю - не приёмыш ли я в семье, не подкидыш ли, как соседский малец по прозвищу Митька-кукушонок. Не нашли ли и меня на крыльце, обёрнутого кружевным одеяльцем. Да пусть бы и простым, из пёстрых лоскутов, - какая разница! Сёстры, когда я поделился с ними своими подозрениями, расхохотались. Сказали, что я и в самом деле дурачок. Они, конечно, совсем малы были семь лет назад, но в том, что никакой их младший брат не подкидыш и не найдёныш, совершенно уверены. Помнили они и матушку, ходившую с большим животом, и то, как для того чтобы она благополучно разрешилась от бремени, отец привёз из большого села к нам бабку-повитуху. Так что уж если младшенький кому и не родной, так только отцу. Возможно, я был ещё мал и глуп, но сообразил, что сёстры хотят сказать что-то нехорошее о матушке. И уж, конечно, не сами девчонки это выдумали, а повторяют бездумно за теми же бабами, что чешут языками у колодца. Я расплакался, выкрикивая сквозь слёзы, что они опять всё врут и меня дразнят. Матушка выбежала из избы, вытирая руки о свой белый передник, обняла меня и принялась утешать. Она рассказала мне историю, которая позже начала мне казаться сказкой, наскоро выдуманной уставшей от домашней работы женщиной, чтобы успокоить расстроенное дитя. Но тогда я поверил матушке своей безоговорочно. Поведала она о том, как прогуливалась однажды по заповедному лесу, оборотившись лисицею. Это ещё не было удивительным: время от времени матушка и на моих глазах так поступала. И сёстры превращаться умели, а о том, что отец и брат отправлялись на охоту именно в обличье рыжих хищников, я уж и молчу. Ничего в том странного и нет, раз вся моя родня происходит из старинного рода Лисицыных. Невероятное начиналось дальше: моя матушка в лесу повстречала говорящий хлеб. Тот нёс околесицу: будто удрал от приготовивших его мужчины и женщины, а затем и от встреченных на пути и пожелавших его съесть животных. Распевал какие-то нескладные песенки. Выглядел очень забавно - будь в ту пору она в человечьем облике, непременно поймала бы его, обернула платочком, чтобы не обжечься и не испачкать маслом руки, и отнесла бы детям: пусть бы те с милым существом поиграли. Но она была лисой, и была голодна, а хлеб манил румяной корочкой и источал сладкий аромат сдобы... - Ты его съела? - ахнул я. - Говорящего?! - Так вышло, - печально вздохнула матушка. - Конечно, я помнила, что в заповедном лесу нельзя охотиться, но это ведь не заяц был, не птица, не мышонок, а всего лишь булка. - И что было потом? - я был уверен, что история на этом не закончилась, тем более если она связана каким-то образом с тайной моего рождения. - С того дня я понесла. - Это как? - не понял я. - Так говорится, когда женщина понимает, что у неё скоро будет маленький ребёночек. - И у тебя кто-то родился? Это был я? - Да, сынок, это был ты. Вскоре после того разговора отец, заметив как-то, что я, заполучив в руки нож, не пытаюсь метнуть его в цель, а нахожу кусок дерева и пробую вырезать фигурки зверей и птиц, заявил, что раз охотника из меня не выйдет, надобно отдать меня в учение к какому-нибудь мастеру - авось будет толк. Мастер, к которому отвезли меня в дальнее село, усадив меж узлов с пожитками на телегу, был бородат, как и все деревенские мужики, высок и широкоплеч. Руки у него были сильные, с широкими ладонями и чрезвычайно хорошо развитыми пальцами. Если бы я до того бывал в городе и видел музыкантов, то по его пальцам счёл бы, будто тот из их числа. Но для меня, не видавшего почти ничего в своей коротенькой ребячьей жизни, его руки как раз и были руками мастера - сильными, умелыми. Какую красоту творил он этими руками, как ловко управлялся с инструментом! И как интересно рассказывал о каждом из своих ножей и каждой из стамесок, а их было у него самых разнообразных великое множество. Он велел мне называть себя дядей Павлом, хотя заказчики, приходившие к нему за прялками, посудой и прочей деревянной утварью, обращались к нему уважительно, по отчеству - Иваныч. Родовое имя Павла Ивановича (или по-модному, по-городскому - фамилию) узнал я случайно, когда приехал к нему сборщик податей. Услышал - и удивился. Все, кого я знал до сих пор, именовались Волковыми, Зайцевыми, Вороновыми, Петуховыми, Ежовыми, то есть по зверям и птицам, своим предкам. Те, у кого род был не такой древний, звались по прозвищам или же по ремеслу: кузнецы были Кузнецовы, мельники - Мельниковы. Вот и резчику полагалось бы быть Резчиковым, но он звался, как оказалось, Добронравовым. - Дядя Павел, что же за зверь такой - Добронрав? - заинтересовался я. - А это, малой, не зверь, а моего рода прародитель, - объяснил мастер. - Доброго нрава человек был, потому и звали так. Я задумался. Конечно, я был мал, глуп, многого ещё не знал - грамоте только у дяди Павла и выучился, прочесть успел мало. Но о прародителе-человеке ни от кого прежде не слышал. Среди них были разумные звери или древние боги. Может быть, дядя Павел что-то не договаривал, и его предок Добронрав был всё-таки не человек, а позабытое божество? Житьё у дяди Павла мне нравилось, по дому я не скучал, по матушке почти не плакал. Да и на слёзы (как и на игры, и на баловство) времени не оставалось. Каждая минута с раннего утра до поздней ночи была занята чем-то полезным и увлекательным. Работать с инструментом я научился довольно быстро - даже закралась в голову шальная мысль, будто умел я всё это и прежде. Придумывать узоры стало самым большим для меня удовольствием. И не только узоры. Я трудился над прялкой и представлял себе, как искусная мастерица сработает на ней льняные нити тоньше шёлка. Украшал деревянным цветком оправу для девичьего зеркальца и воображал, что посмотревшаяся в него дурнушка сделается первой красавицей и завидной невестой. Мастерил оконные наличники и мечтал о том, что в избе за этими окнами будет царить тихое семейное счастье. Всё, что загадывал я, каким-то образом сбывалось. И вот уже сельские, да и городские жители являлись с заказами не к дяде Павлу, а ко мне напрямую. Просили сделать посох для хромого старика или украсить резьбой колыбель для больного младенца. И... ноги старика обретали молодую силу, а малыш выздоравливал. Возможно, всё это были просто счастливые совпадения, однако подобные случаи придавали мне уверенности в себе, и я работал всё с большим азартом и старанием. Некоторые сработанные мною вещицы отправлял с оказией в свою деревню в качестве подарков родным, и становилось у меня тепло на душе, когда думал о том, что матушка и сёстры пользуются моими веретёнами, а отец и брат носят ножи с украшенными моим узором рукоятями. Вечерами, пристроив на краю стола в глиняной плошке восковую свечу, я читал книги - их у дяди Павла было много. Поначалу перелистал все сказки с диковинными картинками и занимательные истории о путешественниках, потом взялся за поэзию и научные фолианты. Сам мастер толстым томам предпочитал газеты, привозимые ему из города. На мой вопрос, зачем же ему тогда все эти книги, в том числе и адресованные юношеству, он ответил: - Покупал их для сына. Так я узнал, что мой наставник - не бобыль, как сперва я подумал, а вдовец, и его сын, немногим старше меня, учится в городе. Пришло время, я познакомился и с сыном мастера. Случилось это через несколько лет, когда тот наконец-то приехал в дом отца. Прежде не отпускали, в его учебном заведении были очень уж суровые условия, занятия там шли и летом, но однажды то ли расписание поменялось, то ли в старшей школе требования стали менее строгими - каникулы состоялись. Мы с ним не сумели стать друзьями - я слишком робел перед этим по-городскому одетым, бойким и при том по-взрослому рассудительным мальчиком - точнее, уже юношей. Он был высокий, мужественно красивый, с волосами рыжими, но не огненными, как у моих сестёр, а сдержанного каштанового оттенка. Он пытался научить меня спортивным играм или рассказать мне о чём-то занимательном, но я, опасаясь, что здесь, как и дома, настигнут меня упрёки в глупости и злые шутки, отворачивался от него, отговариваясь срочной работой. Вскоре он понял, что лучше отцовского подмастерья не тревожить, и отстал от меня. Тем более, скучно ему не было, в гости приехал товарищ по учёбе. Они вместе весело проводили время за гимнастическими упражнениями, борьбой и игрой в мяч. Я тайком подглядывал за ними и восхищался их силой, ловкостью и гибкостью. Бегали они и на реку, где сын мастера плавал и нырял. Я любовался им издали, но и приятель составлял ему компанию, лишь сидя на берегу: будучи из рода котов-оборотней, тот воду недолюбливал. Вечерами гость брал гитару и мурлыкал песни, очень здорово это у него получалось. Хотя мастер недовольно покачивал головой, говоря, что есть в этих песнях волшебство, но не такое, как в моих резных деревяшках, а тёмное, недоброе. Иногда сын мастера снимал с полки книгу и читал вслух сказку или приключенческий роман, а его приятель, обернувшись пушистым котом, сворачивался клубком у него на коленях. В такие минуты я остро жалел о том, что не унаследовал от своей родни способностей к оборотничеству. Тогда меня, а не его этот прекрасный юноша гладил бы по шерсти и щекотал за ухом, ведь лисы пушистей и ласковей кошек. Впрочем, тогда я был бы сыном своего отца, а не перерожденцем из хлебного мякиша, проглоченного моей матушкой, и не попал бы к резчику Павлу Добронравову в ученики. ...Шли годы, из ребёнка я превратился в юношу, а затем и в молодого мужчину. Из подмастерья стал совладельцем мастерской. Я не только выполнял заказы, но и учил ремеслу дюжину старательных мальчишек и двух бойких девчушек. Мне нравилось моё неторопливое, спокойное, умиротворённое времяпрепровождение. Однако иногда возникало странное ощущение, будто я проживаю не свою жизнь. Непонятно мне было - почему так. Вроде бы, руководствуясь мудрыми советами мастера, я правильно поступал и сумел достичь успеха. Но время от времени хотелось попрощаться с Добронравовым, от души поблагодарив его за доброту и науку, и отправиться в путешествие, чтобы воочию увидеть все диковинные земли, о которых прочёл в книгах. Дядя Павел советовал не торопиться, подождать годков пять-шесть. - А там глядишь - и женишься на одной из своих учениц, обе к той поре как раз взрослыми барышнями станут. Детки пойдут, и я малышей понянчу. А то родной сын меня внуками не радует... Я лишь вздыхал - не хотелось огорчать старика, сообщая, что я, как и его сын, не имею интереса к барышням. Более того - всех прекраснейших барышень мира, будь моя воля, променял бы на улыбку его сына, но... тот давным-давно в отеческом доме не появлялся. Однажды я проснулся от громкого писка. Решив прогнать разбудившую меня назойливую мышь, я схватил за углы подушку - и, присмотревшись, замер. На полу у моей кровати сидела малая зверушка не из плоти и крови, а словно собранная из множества деревянных чешуек, но при этом живая. Такое существо я точно не мастерил и не оживлял, но на вид оно казалось мне знакомым. И тонкий голосок я точно где-то слышал! - Ерёма! - пищала кроха. - А ну прекращай дурака валять - возвращаться пора!