Будни

*за несколько часов до свадьбы*

Лёжа в постели, Дазай про себя считает удары собственного сердца. За последние 1,032 стука этого пугающего органа он слышит из кухни уже третий щелчок зажигалки и решает, что подождёт ещё немного. Новый хруст кремниевого колеса заставляет Дазая всё-таки подняться с кровати и, завернувшись в пустой пододеяльник — ночи этим летом жаркие до невозможности, — прошлёпать в полутёмную кухню. За островком, опершись локтями на столешницу, восседает полностью обнажённый Чуя. Вокруг его головы уже перестала развеиваться сигаретная дымка, и тяжёлый болезненный запах осел на рыжих волосах практически видимым шлейфом. Дазай тихо вздыхает, молча проходит мимо Накахары к барному шкафу. Он достаёт два низких пузатых стакана, кидает туда маленькие металлические кубики из морозилки и доливает виски на два пальца. Чуя принимает бокал беззвучно, предварительно затянувшись снова. Пока он делает глоток, Дазай забирает из бледных пальцев сигарету и втягивает в рот отдающий шоколадом дымок. Осаму ничего не говорит и не спрашивает. Сейчас есть только два варианта: либо Чуя будет молчать до конца налитого алкоголя, а потом поманит за собой обратно в постель и так же без слов уснёт, либо он всё же начнёт вывалить наружу всё, что держит на сердце. — Ты думаешь, это хорошая идея? Всё же второе. — М? — Свадьба, — Чуя забирает из рук Дазая тлеющий окурок и тушит его в пепельнице. От Осаму не укрывается, что Исполнитель дёргает рукой в сторону почти пустой пачки. — Ты считаешь, мы поступаем правильно? У Чуи стоит будильник на телефоне, и он зазвонит приблизительно через три часа. Им нужно будет встать, сходить в душ, одеться в шикарные приготовленные костюмы и отправиться навстречу приключениям, ха. Точнее, за бумагами, которые официально заверят этот брак, а потом уже за город, в коттедж, который Накахара купил с последних трёх зарплат. Там их будут уже ждать гости, еда, торт — они всё-таки смогли найти нормальный — и много часов чествований и дурацких забавных моментов с теми, кого можно с небольшой натяжкой назвать семьёй. Но сейчас… — А почему ты спрашиваешь? — тихо интересуется Дазай, отпивая жгучий напиток. Чуя мочалит в пальцах новую сигарету, но пока не решается закурить. — Не знаю, — честно признаётся он в итоге. — Просто не спится, решил подумать обо всём, и… Тебе не кажется это всё странным? — Как будто это не с нами происходит? — продолжает за него Осаму, и Чуя кивает. — Как если бы этот мир был ненастоящим. И на самом деле нас просто засунули в какую-то другую реальность, где всё слишком просто и легко. — Да, — Накахара отрывает взгляд от рассыпанного по столу табака и смотрит на Дазая усталыми печальными глазами. — Нас никто не попытался убить. Мори-сан был не против, твой директор тоже. Все восприняли эту идею нормально. Так не бывает. Не с нами. Дазай слабо улыбается, сам берёт из упаковки целую сигарету и подкуривает. Он делает одну затяжку, вторую, а потом вкладывает никотиновую палочку в приоткрытые губы Чуи. О да, это состояние. Когда тишина и спокойствие в их жизни длятся слишком долго. Ну, у него вокруг ноги всё ещё намотан эластичный бинт, и Дазай жутко хромает, отказавшись перекладывать гипс. А у Чуи на фоне стресса последних недель буквально начали выпадать волосы и трястись руки. Но никаких всемирных заговоров. Никаких смертей. Никакой Порчи. Это не их реальность, не их привычность. Это что-то настолько незнакомое и пугающее, схватывающее горло тяжёлой стальной рукой. Что-то похожее на…счастье? — Помнишь, — говорит Дазай, и Чуя вздрагивает, будто забыл о чужом присутствии, — ту миссию в Шибуе? — Конечно, — губы Чуи трогает мягкая улыбка. — Как я могу забыть твой самый феерический косяк. Ты начал подкатывать к трансвеститу, который оказался в итоге нашим смертником. — Эй, у него были очень красивые глаза, — Дазай невольно усмехается в ответ. — Я тогда правда собирался предложить ему совместное утопление где-нибудь под мостом. — Мудак, — Чуя беззлобно смеётся и затягивается ещё раз. — А к чему это воспоминание? Дазай не знает, как ответить на этот вопрос. Ему и самому не до конца понятно, зачем он вдруг пустился в ностальгию. В этом секрет его гениальности: далеко не всегда всё спланировано до мелочей. Особенно если речь идёт о Чуе. Иногда Осаму просто действует по наитию. Хочется в какой-то степени верить, что это доказательство их связи, которую не получается — и не хочется — разорвать вот уже восемь лет. — Просто, — наконец отвечает он и принимает сигарету обратно. — Ты тогда очень смешно психовал, а потом всем в Порту рассказывал, как я схватил мужчину за накладную грудь. Маленькая злобная псинка. — Говнюк бинтованный, — Чуя поднимает свой бокал, и они чокаются. — Это ведь ты на следующий день мне насыпал молотого чили в магнезию? Я едва с брусьев не слетел во время тренировки. — Я-то тебя не покалечил. А ты спрятал все мои лезвия. — И в чём связь? — Я был уничтожен морально. Они практически зло улыбаются друг другу и чокаются ещё раз. Делают по глотку. — Ты заставил меня надеть тот уродский парик на следующую миссию, — продолжает заведённый Чуя. — Я был похож на королеву Елизавету. Дазай искренне хохочет, запрокинув голову, и слышит, как напарник с забавными звуками давит в себе смех. — Зато какие фотографии остались у сестрёнки, — вздыхает Осаму, картинно утирая несуществующие слёзы. — И вообще тебе шло, Чу, не надо прибедняться. А вот твоя эта идиотская шутка с вышитым на спине моего плаща членом — это уже чересчур. Я отхватил по самые уши от Мори. — Это был не я! — Чуя тычет в него прокуренным пальцем и гневно пыхтит, будто напуганный ёж. — Говорю же, это был кто-то из тех идиотов-новобранцев, которые занимались стиркой амуниции. Зато за их тупость пострадал я. Это ведь ты мне на отчётах нарисовал волосатые вагины? Очень умно, Тёмный Гений Порта, высокоинтеллектуально. — Мой ум не означает, что мне не нравятся пошлые шутки, — парирует Дазай с загадочной улыбкой. Он прекрасно знает, что Чуя догадается сейчас, кто именно включил на заседании членов Правления БДСМ-порно с проектора. Реакция не заставляет себя ждать. У Накахары забавно вытягивается лицо в праведном ужасе, а губы раскрываются так, что сигарета летит вниз и обжигает ему голые бёдра. Чуя шипит, скидывает на пол горящий окурок, приминая его пяткой об пол, и опирается ладонями о стол. — Ах ты скотина, — он вкладывает в эти слова так много эмоций, просто чудо. — Да ты в курсе вообще, что меня потом ещё месяц называли королём плёток и наручников? Я у себя в столе каждый день находил то смазку, то дилдо! — Дилдо были от меня, — улыбается Дазай и со смехом отпихивает занесённый над головой кулак. — Ещё скажи, что ни разу их не опробовал потом. — Я отдал их Акутагаве и сказал, что это подарок ему от тебя, — улыбается хитро Чуя, и Осаму, едва глотнувший виски, плюётся напитком прямо на стол. — А я-то думал, почему он просился тренироваться только при других людях. Дазай смотрит в свой пустой стакан и поднимает взгляд на Чую. Тот выглядит гораздо веселее, нежели каких-то полчаса назад. Сейчас его бледное лицо красиво пышет здоровым румянцем, и Осаму невольно засматривается на этот яркий образ. Он не сразу замечает, что Накахара ему подаёт знак налить ещё, но покорно прибавляет виски в оба бокала. Стекло звонко бьётся, когда они салютуют друг другу и делают по большому глотку. — Признайся в том, о чём никогда не говорил, — предлагает Чуя, и Дазай принимает эту игру. — Помнишь Амико Харай из отдела обеспечения? Это я сорвал вам свидание. — Чёрт, — Чуя с грохотом ставит свой стакан на стол. — Я так и думал. Она же за километр меня потом обходила. Что ты ей наплёл? — Сказал, что мы трахаемся, и я подвешу её на дыбе в подземелье Порта, если она не отвалит. У меня были лучшие побуждения: в Амико-чан побывало членов больше, чем во всём женском населении Йокогамы. Разве я не чудесный напарник? Чуя не отвечает, только загадочно улыбается и пальцем вылавливает из своего стакана ледяной железный кубик. Он суёт находку в рот, перекатывает её языком какое-то время, а потом точным плевком отправляет охладитель в раковину. — А ты что расскажешь? — подначивает его Осаму. Накахара пуще прежнего растягивает губы в улыбке и наклоняется над столом, приманивая к себе Дазая пальцем. Тот, заинтригованный, тянется вперёд, чуть склоняя голову на бок, и Чуя неожиданно и резко кусает его за мочку уха. Осенённый догадкой детектив даже не реагирует на вспышку боли, лишь вздрагивая от осознания. — Ага, — кивает Чуя, заметивший эту реакцию. — Это я тебе той ночью в Нагое пробил ухо. Ты был настолько в говно, что даже не вспомнил этого. — И как я мог тебе доверить своё тело, — Дазай укоряюще смотрит в смеющиеся голубые глаза. — А если бы сепсис начался? Ты знаешь, какая от него мучительная смерть? Я отмёл этот вариант одним из первых в своём списке идей. — Вот поэтому я и сказал, что мы подшофе искали себе салон пирсинга. Чтобы ты не ныл потом. Зря, кстати, серёжку снял, ничего так смотрелась. — Значит, и у тебя штанги в соске никогда не было? А ходил хвастался так, будто на груди носишь целый металлургический завод. — Ну-у-у… — тянет Чуя и наконец признаётся: — Вообще-то у меня был прокол в соске, но это было ещё во времена Агнцев. Сестрица Кое заставила его снять, когда меня взяли в Мафию. Сказав это, Накахара затихает и вновь берётся за свой бокал. Он тянет виски по маленькому глотку, явно не желая пока что говорить, и Дазай в целом разделяет это. Когда речь в беседах внезапно касается старых приятелей Чуи или, что гораздо реже, Одасаку, они оба занимают позицию молчания. Не потому что не могут поговорить о своей жизни друг с другом, просто всё ещё остаются темы, от которых где-то на уровне груди болезненно тянет. Пока Чуя, отставивший стакан, подкуривает предпоследнюю сигарету из пачки, Дазай смотрит в сияющий золотом напиток. Свет в кухне сейчас неяркий из-за зажжённых ночников, и этот желтоватый полумрак вкупе со звоном бокала напоминает о «Люпине». Боже, это было так давно, и даже не кажется, что только вчера, но воспоминания всё ещё удивительно яркие. «Одасаку, это то, чего ты хотел для меня?..» — Эй, — тихо зовёт Чуя, и Дазай молча вскидывает бровь, — давай танцевать. Осаму даже не удивляется этой внезапной идее, только коротко пожимает плечами. Накахара тянется к своему телефону, стучит пальцами по экрану, пока из динамиков не начинает играть пианино. Он встаёт, обходит кухонный островок и протягивает руку. Мягкий свет лампочек создаёт вокруг его рыжих волос сияющий нимб, и весь его тонкий стан сейчас окутан дымкой не до конца потушенной сигареты, лежащей в пепельнице. У Дазая что-то обрывается внутри, когда неизвестная ему женщина и низкий, грубый, знакомый голос начинают с ироничной печалью тянуть слова на французском. Это язык Чуи, певучий и дрожащий. Осаму надеется, что собственное любопытство не возьмёт верх и не заставит его найти текст песни. Он сбрасывает на пол пододеяльник, едва не запутавшись в нём, но подхватывает пальцы. Дазай кладёт свою руку на чужую талию, ощущая на собственном плече хватку, и буквально теряется в голубом омуте глаз напротив. Они делают медленные плавные шаги по кухне, не пытаясь выписывать сложные па. Спокойный медленный вальс без изысков и без того сейчас не так прост, как может показаться: у Осаму всё ещё тянет явной болью недавний перелом, но он игнорирует любые неприятные вспышки в этот момент. У Чуи какой-то совсем потерянный взгляд. В нём плещется так много, когда он делает осторожный шаг назад, а потом медленный поворот на месте, прижимаясь обнажённой спиной к тёплой груди человека, который стал для него почти всем за эти долгие восемь лет. А завтра станет ещё чем-то большим, и дело вовсе не в официальных бумагах и чёртовой свадьбе, которую они пытались организовать. Всё как будто сейчас и насовсем становится серьёзнее, важнее, глубже. Чуя чувствует биение живого сердца, отдающее вибрацией в его голове, когда он прижимается макушкой к Осаму. Настоящий. Живой. Накахара дрожащими руками держится за расписанные глубокими шрамами запястья. Дазай мягко сжимает пальцы на его животе и оставляет короткий невесомый поцелуй на волосах. — Я буду здесь так долго, как смогу. Обещаю тебе. Чуя не помнит, когда плакал последний раз, но сейчас его глаза жгут внезапные слёзы. — Повтори, — требует он задушено. Он знает, что Дазай не станет шутить. Не попытается успокоить. Просто примет его сейчас такого, растерянного и напуганного собственными шагами в жизни и в этих отношениях. Потому что сам такой же. Неправильный. Исковерканный судьбой. Но верящий в то, что заслуживает хоть немного этой настоящей любви, которая сейчас разливается по кухне под звуки французской музыки. — Я буду с тобой, Чуя Накахара. Клянусь.