Будни

Едва Осаму заходит после трудового дня в Агентстве домой, он чует неладное. В воздухе стоит едва уловимый, но всё же весьма конкретный запах кисловатого винограда и спирта, а значит кто-то вскрыл явно не одну бутылку вина. Дазай скидывает ботинки, вешает на подставку плащ и медленно бредёт по коридору, на ходу взвешивая все варианты, которые могли довести Чую до такой грандиозной попойки. Вопреки мнению многих, Накахара не пьёт так уж часто и много. Более того, при случае он старается не пить своё драгоценное вино, от которого его развозит просто в адские щи. Они вместе иногда пропускают по бокальчику того или иного напитка, но ещё ни разу с момента помолвки Чуя не надирался в хлам, даже если по нему было видно, что он хочет это сделать. Всё же взрослый человек и может контролировать свои желания. Значит, судя по витающему в воздухе аромату, как минимум кто-то умер. Других причин для подобного и быть не может. — Хватит скрестись по углам, я слышу, что это ты! — кричит из кухни Чуя, и его голос абсолютно трезвый и ровный. — А я слышу, что кто-то разорил твою коллекцию алкоголя, — отзывается Осаму и хочет добавить что-нибудь колкое, да так и замирает в дверях. Чуя плавно двигается вдоль кухонного островка и мычит под нос какую-то незатейливую мелодию. Перед ним на натёртой до блеска поверхности расположилась батарея из пузатеньких стильных бокалов, по которым разлито понемногу жидкостей: от бледно-золотистой до почти чёрной. На стойке за спиной Накахары, сверкая тёмными боками, выстроились как воинство вскрытые бутылки с этикетками на всевозможных языках мира. — Садись, — велит Чуя, и Осаму послушно плюхается на стул, разглядывая бокалы. — Давай, спроси у меня, что это такое. — Зачем, если ты сам скажешь? — говорит Дазай, беря в пальцы один из стаканов и принюхиваясь. — Скажу, — кивает Накахара. Он выглядит отчего-то счастливым и очень взбудораженным, будто собирается сообщить какую-то прекрасную новость. «И, видимо, отметить вдогонку» — думает Осаму. Чуя, весьма активно жестикулируя, вводит его в курс дела. Как оказалось, буквально на этой неделе планируется собрание очень богатых личностей, а если уточнять — коллекционеров всякой всячины: редких монет, раритетных автомобилей, домов, в конце концов. Среди гостей вечеринки планирует присутствовать некий субъект, который желает не только рассказать о своей коллекции огнестрела, но и продемонстрировать её в действие, захватив пару заложников. Мори, подумав, решил отправить на этот вечер Чую как весьма известного в узких кругах собирателя вин и заодно как члена мафии, который проследит, чтобы у террориста не было шансов. — И как я с этим связан? — интересуется Осаму, хотя сам уже понимает ответ. У него в сердце странно трепещет от этого Чуи: счастливого, заговорщицки шепчущего, взмахивающего руками — живого и яркого. Словно его наконец-то ничто не тяготит. — Очень просто! — Накахара, явно довольный тем, что ему дали ещё поговорить, упирается ладонями в столешницу и наклоняется ниже, улыбаясь. — Ты пойдёшь со мной, будешь моим напарником в борьбе с терроризмом, который и Агентству не улыбается. А заодно покажешь всем, что по-прежнему умеешь держаться в высшем обществе. — А ещё?.. — подначивает его Осаму, невольно растягивая губы в ответ: уж слишком довольным собой выглядит Чуя. — А ещё проявишь себя как муж коллекционера вин. Я научу тебя разбираться в напитках. Дазай чуть сощуривает глаза и чувствует, как на душе становится тепло. В последний месяц он начал замечать за Чуей определённую странность. Он мог случайно выпасть из разговора, подолгу сидел на балкончике квартиры и дымил в ночную темноту, не засыпал по нескольку часов, пялясь в потолок или стену. Его сияющие голубые глаза всё чаще затуманивались неясной тревожной дымкой, будто Чую терзали тяжёлые мысли. Не сказать, что для этого не было причин: как бы спокойно и ровно не шла в последнее время их жизнь, у Накахары за спиной — годы боли, предательств, окровавленных мёртвых тел и раздираемого богом тела. Но это было другое. В этом было что-то совершенно ужасное, будто в кои-то веки причина была не физическая. Словно его одолевал страх. И сейчас, видя это сияющее собственным довольством лицо, Дазай не может не подыграть. Он знает, что Чуя мог бы справиться с миссией сам, и он, Осаму, там не нужен. Но его напарник никогда не упускал возможности хвастануть умениями и талантами, показывая, что он не пальцем деланный. Что же. Если Чуя хочет и чувствует себя счастливее от этого желания, от Дазая не убудет послушать лекцию. Тем более о винах, что уж там: хороший алкоголь он ценит. — Я Вас внимательно слушаю, сенсей, — машет он рукой, и Накахара совсем по-детски хлопает в ладоши, подбираясь. — Начнём с азов, — говорит он. Дазай решает не сообщать, что он прекрасно знает о тех самых основах винного искусства. — Запомни: к простым винам подают самые изысканные закуски, а к сложным — наоборот обычные. Например… Чуя подвигает к Дазаю один из бокалов с искрящимся розовым блеском брютом, а потом оборачивается к стойке за спиной, чтобы оттуда поднести ещё и тарелку с сыром. — «Дом Периньон», — понимающе кивает Осаму, отпивая из бокала. Чуть кисловатый привкус быстро сменяется оттенками малины и имбиря, постепенно раскрывая апельсиновые нотки. За глотком он закидывает в рот кусочек бри и жуёт его, глядя на Чую. — В точку, — щёлкает пальцами Накахара. — Бутылку Rose Vintage 1996 года можно купить почти за четыреста тысяч йен. Не то чтобы Осаму не знал о стоимости собранных мужем вин или был нищим: ещё с периода мафии у него на разных счетах остались суммы, которых бы хватило на четыре безбедные старости. Но всё же… — И ты вскрыл вино за три тысячи долларов, которое я и так знаю на вкус? — интересуется Осаму и допивает весь бокал: чего добру пропадать. — Ещё куплю, — отмахивается Накахара и подпирает лицо ладонями. Его улыбка лучится спокойным весельем, в теле Дазая начинает бродить совсем лёгкое тёплое опьянение, а из открытого окна кухни сквозит приятным осенним ветерком. Прекрасно. Чуя указывает на золотистый, ароматно пахнущий крыжовником и яблоком бокал с «Шардоне». — Классическое, очень простое, кисловатое, — декларирует он, пока Осаму пробует напиток. — Конкретно это вино из урожая 1915 года выпущено женой главы винного дома Круг. Если не ошибаюсь, стоило оно мне около четырнадцати миллионов йен. Он говорит это так спокойно, будто сообщает о купленной на распродаже шляпке. Дазай силится не плюнуть алкогольной водичкой, которая стоит как… Даже сравнить сложно, сколько. Он, конечно, не образец экономии, но жизнь по всяким баракам и трущобам в те самые четыре года научили его ценить самый минимальный комфорт. В понятия которого не вписываются бутылки за четырнадцать миллионов, которые вскрывают ради лекции. — Прекрасно, — сипит Дазай, едва не закинув в рот кубик бри, но Чуя с праведным ужасом хватает его за тянущуюся руку. — Нет! — рявкает он горячо. — Не с сыром. Его сочетают с лобстерами и крабом. — Тогда где мой краб? — спрашивает Осаму. Ему не хочется думать, что теперь, жуя сладковатое нежное мясо, он будет вспоминать о самом дорогом вине в его жизни. — Ты сюда пожрать пришёл? — Чуя складывает руки на груди. В смешной футболке от Тачихары и заколотыми наверх рыжими волосами он выглядит очаровательно смешно, даром что под рукавами ткани заметны твёрдые как сталь мышцы. — Сиди и пробуй. — А если я сопьюсь? — Значит, сделаешь это хотя бы со вкусом. Осаму, только не позорь меня, ради бога. Он берёт в пальцы бокал с пузырящимся игристым вином и тыкает его под нос Дазаю. — «Медальон» Луи Родерьера, три миллиона за бутылку. Тоже идёт к крабам. Делается из двух сортов винограда: шардоне и пино нуар. К шестому или седьмому бокалу Дазай начинает чувствовать себя опьянённым не только услышанными ценами, но и по факту. Ноги и голова приятно тяжелеют, а рукам начинает хотеться странного, но весьма очевидного в такой ситуации: пощупать мечущегося по кухне Чую за голое бедро в шортах. — Грабли не тяни, не время, — осаждает его Чуя с очередной бутылкой в руках. — Чу-у-уя, — тянет Осаму с лёгкой усмешкой. — Даю тебе слово, что если ты мне напишешь список всего этого добра, я за час изучу и запомню всё от корки до корки. Только остановись ненадолго, ладно? Я пьян. — Да когда ты успел? — удивляется Накахара. — Тебя же может унести только бутылкой виски. — Я заразился от тебя маленькостью, — коверкает слова Дазай и ловит подзатыльник. Уткнувшись лбом в стол, Осаму искренне смеётся. — Ну в смысле, ты так редко пьёшь вино, а я вместе с тобой, что отвык и намешал всего этой дегустацией. — Тебе надо чего-то перекусить, — понимающе кивает Чуя и открывает холодильник с неловким «оу». — Я, кажется, забыл купить продукты. Торопился домой с мыслями о задании Мори-сана и… — Закажи чего-нибудь, — предлагает Дазай и тянется к неназванному бокалу. Ему сейчас особенно плевать, сколько стоит тамошний алкоголь: вкусно — значит всё в порядке. Пока Чуя наугад забрасывает в корзину местного ресторанчика всего и сразу, Осаму успевает на слегка нетрезвую голову подумать о вечном. Не о смерти, не в этот раз, а о том, что хочет видеть Чую таким чаще: активным, взъерошенным, самим собой. Чего греха таить, они оба выросли, если не сказать даже постарели. И сейчас Накахару почти невозможно вывести из себя неудачной шуткой: он мастерски отбивает любые подколы в прямом и переносном смысле. Но заставить его как ребёнка радоваться чему-то по-прежнему можно. Детям вино, конечно, нельзя, но у Чуи в паспорте стоит весьма однозначный год. Когда им привозят вместо лобстеров, крабов и всяких креветочных муссов самые обычные суши и онигири, Дазай усмехается. — И как ты смотришь на то, чтобы мы распили твои дорогущие вина вместе с едой плебеев? — ехидничает он. Чуя придирчиво осматривает алкогольную батарею и выдёргивает из неё случайный бокал. — Я ценитель, — веско замечает он, покачивая рукой. — И помни то самое главное правило: к изысканным винам — простые закуски. Они на двоих весьма быстро съедают привезённые рис и рыбу, запивают это всё разными брютами и игристым шампанским, пока Чуя продолжает вдохновлённо вещать о ценности той или иной части его коллекции. Дазаю в какой-то степени весело от осознания, что они прямо сейчас развалились на диване в домашних растянутых шмотках, их окружают бумажные пакеты из доставки и пластиковые контейнеры, а пьют они вино, за которым охотятся самые безумные богачи со всего света. Чуя, при всём своём достатке и важности поста, остаётся всё-таки тем самым Накахарой из их общего прошлого. — Эй, Чу, — говорит Дазай, пока Исполнить взахлёб делится историей приобретения «Кристал». — Если бы я был вином, то каким? Чуя запинается на собственных словах и возводит глаза к потолку, чуть хмурясь. — Бароло, — наконец выдаёт он. — Это итальянская классика. Подходит к мясу на гриле и некоторым сырам. — Почему оно? — У него… — Накахара покусывает губу, силясь подобрать слова. — Аромат дёгтя и розы: несочетаемые вещи. С одной стороны, оно может напугать того, кто не готов к эксперименту с собственным здоровьем. С другой — привлекает какими-то мягкими чертами. Это очень жёсткий напиток, его могут выдерживать в деревянной бочке вплоть до восьми лет, но если перестараться, то оно станет высушенным. Бесцветным. Если в нужный момент найти Бароло и достать из бочки, оно окажется тем, что ты захочешь пить всю жизнь. Чуя замолкает и смотрит в свой бокал, где никакого итальянского Бароло нет, там плещется дорогущий образец французского искусства, который почему-то теряет сейчас свой насыщенный оттенок. Вместо него ему хочется залить в себя бокал дёгтя и розы и поцеловать Дазая, чтобы объяснить ему, каким на вкус является Осаму. Сложным. Опасным. Колеблющимся в своих двух ипостасях. Но лучшим из всего, что может случиться с коллекционером. — Мне сложно сразу придумать, каким вином был бы ты, — вдруг улыбается Дазай, и Чуя вскидывает на него взгляд, — но знаю, что тебя бы хранили только в миньонетах. За такую очевидную шутку о самых крошечных бутылках Осаму валят на диван и беззлобно, но ощутимо пинают по рёбрам. Дазай смеётся, когда их бокалы летят на пол, остатки вина плещут в разные стороны, на пол сыплются упаковки и остатки суши, но как бы к чёрту их, на самом деле. Осаму ловит в воздухе в очередной раз занесённую руку Чуи и тянет за неё на себя, чтобы Исполнитель повалился сверху и затих. — Дрянь ты, Осаму, — шипят ему куда-то в грудь, которая едва заметно трясётся от сдерживаемого хихиканья. — Когда ты перестанешь уже, а? — Когда ты подрастёшь. Но даже если это однажды бы случилось, не перестану: ты само очарование, когда бесишься. — Ненавижу тебя. — У, Чуя, ты забыл, что я умею распознавать ложь? — говорит Дазай и притискивает странно крякнувшего Накахару к себе, обнимая его за спину. — Ты сейчас нагло врёшь своему мужу. Чуя затихает у него на груди и устраивает поудобнее голову. Его отросшие пряди щекочут Осаму подбородок, а особенно длинная — нос. Но он игнорирует желание чихнуть, вместо этого неосознанного включая своё тонкое умение чувствовать других. Сердце Чуи ровно, но чуть быстрее обычного бьётся в груди, а дыхание едва заметно сбивается: от выпитого и лёгкого возбуждения перепалки. Не от страха. Не от странных тяжёлых мыслей, которые читаются в его глазах так часто в последнее время. Осаму неосознанно гладит его по спине, собирая ткань футболки в складки, и думает, что Чуя спасал его из плена собственного сознания безумно долго и часто. И теперь его очередь делать это в ответ.